Отец Иов (Дмитрий Дюжев) образ отчасти пародийный, это православный фарисей, законник, он же читал умные книги...

Тут не все так просто. Смотрите как о. Анатолий ведет отца Иова: шажочками, намеками, шутками-прибаутками...

Помните эпизод, когда о. Иов хватается за грязную ручку кочегарки? Это самое начало - 28-я минута. А чуть раньше о. Анатолий мажет её сажей. Что это? Юродство? Неприязнь? Попытка избавиться от нежеланного гостя?.. Но вглядитесь - это урок юродивого любимому брату! Уникальный урок, такой которого тот не получит в монастыре. Это урок, который о. Анатолий выучил всей своей жизнью: иногда дорога в святость ведет через грязь. Не через благочестие, или фарисейство, не через молитвы или поклоны, а через жуткий, отвратительный поступок, в котором ты впервые - честно и без масок видишь себя - каким есть. О. Иов не видит, он уже достиг "святости" в своем видимом благочестии и дальше идти - не видит нужды. Монастырский быт, казначейство - его вершина. Земная, ощутимая, конечная...

Но рядом есть юродивый. И он "всё портит": молится - не так, стоит в храме - не в ту сторону, живет в хибаре и спит на угле. "Гордыня!" - диагноз о. Иова. Потому что она, эта гордыня, в нем самом живет и процветает. Для чего так ущемлять и изводить себя? Ради славы! Ради внимания. Ради "чая с сахаром" с мирянами. Но юродивый - это урод, нищий, бомж, он не зовет никого к себе, его центром, стержнем всего существования является покаянная молитва: "Господи! Помилуй, мя грешнаго!" Его обитель - остров без единого деревца, камень в океане. Не нужно ему больше ничего.

Но Господь ведёт Своего праведника и ведет к нему людей. Он ведет к нему игумена с матрасом, и тетку с боровком, и залетевшую девку... Он ведет к нему и о. Иова. И о. Анатолий слышит призыв и принимает Крест служения людям. И о казначее он заботится больше всех остальных. Итогом этого многолетнего труда становится фраза: "Я тебя ненавижу!" - которую говорит старцу о. Иов в конце фильма. Искренне, честно, прямо, выворачивая наизнанку вот эту самую грязь, которую он наконец-то увидел и возненавидел в себе. Существование которой никогда не признал бы раньше, в рамках своей правильности - "святости".

Самая мощная сцена фильма с участием о. Иова - погребение. Когда именно он, фарисей, книжник, законник, - поднимает и несет крест о. Анатолия. Преображение свершилось. Путь юродивого старца принес плоды. Служение продолжается. Мир стоит.

Холодный северный ветер беспрепятственно гулял над пустынным скалистым побережьем, поднимая серую озерную пену и бросая её на замшелые валуны. Здесь, на затерянном среди бескрайней, свинцовой воды острове, время словно замерло, подчиняясь лишь строгому ритму монастырских богослужений, протяжному звону колокола и монотонному плеску волн. Земля эта казалась краем света, где стирались мирские заботы, а суровая природа располагала лишь к молчанию. Каждое утро начиналось одинаково: блеклое солнце едва пробивалось сквозь плотную завесу туч, окрашивая горизонт в холодные стальные тона, а бескрайняя водная гладь казалась непреодолимой преградой, отделяющей этот клочок суши от остального, шумного мира.

В небольшой бревенчатой котельной у самого берега, среди угольной пыли, черного дыма и вечного запаха гари, жил старый монах. Почти все на острове — от редких паломников до суровых местных насельников — знали его как человека странного, со своими непостижимыми причудами, юродством и резкими словами. Однако мало кто догадывался, какой невыносимый, давящий груз он носит в своей израненной душе уже не первый десяток лет. Его жизнь разделилась на «до» и «после» в тот далекий, страшный день юности, который навсегда выжег его память и оставил на сердце незаживающий рубец. Он намеренно выбрал для себя самый тяжелый, грязный труд — таскать тяжелые тачки с углем, спать на жесткой куче тряпья прямо возле дымящей топки и никогда не искать земного уюта. Этот удушливый дым и жар печи были для него осязаемым напоминанием о том внутреннем огне, который горел в его груди каждую секунду, не позволяя забыться ни на мгновение.

Тогда, еще будучи совсем молодым, робким и неопытным парнем, служившим на кочегарке военного судна, он оказался лицом к лицу с безжалостной смертью. Вражеский захват, паника, грохот чужой речи и холодный металл пистолета, направленный прямо в грудь, парализовали его волю. Дикий, животный ужас перед гибелью, когда перед глазами проносится вся еще не прожитая жизнь, заставил его сломаться. Поддавшись этому ослепляющему страху, он выполнил бесчеловечный приказ врага — поднял руку на своего товарища, молодого мичмана, который стоял рядом и так же, как и он сам, отчаянно хотел жить, дышать и вернуться домой. Раздался оглушительный, роковой выстрел, который, казалось, разорвал саму ткань мироздания. Тело мичмана рухнуло за борт, в темную, бурлящую воду, пуская круги по воде, а вместе с ним на дно ушла и прежняя, чистая душа юноши. Пароход ушел, оставив его на пустынном берегу наедине с вечным, несмываемым позором и грехом.

Осознание содеянного пришло не сразу, а нахлынуло позже — тяжелым, удушающим саваном, от которого невозможно было скрыться ни во сне, ни наяву. Мир вокруг не рухнул, солнце продолжало всходить, но всё потеряло свои краски, став серым, мертвым и чужим. Спасаясь от этого невыносимого внутреннего ада, от презрения к самому себе и от людских судов, он бежал на этот глухой северный остров, где, как ему казалось, можно было укрыться от человеческих глаз и попытаться вымолить то, что вымолить человеческими силами невозможно. Монастырь принял его, дав убежище, но стены обители не могли защитить от собственной памяти, которая каждую ночь возвращала его на палубу того злосчастного судна. С тех пор его главным, единственным и подлинным делом на земле стала молитва. Каждый день, подбрасывая тяжелый уголь в раскаленную топку, он вглядывался в багровые языки пламени и видел в них очертания того самого рокового дня. Каждую ночь, когда вокруг воцарялась абсолютная тишина, старик опускался на колени перед потемневшими от времени иконами. Его молитва не была обычной — она была непрекращающимся криком истерзанного сердца. Он просил Бога упокоить душу того безвинно погибшего человека и помиловать его самого, совершившего страшное поддавшись слабости. В его обращениях к небу эти две жизни — жертвы и палача — слились в одну неразрывную, мучительную нить.

Многие годы покаяния и суровой жизни наделили старика удивительным, тягостным для него самого даром — прозорливостью. Господь открывал ему тайны человеческих душ, скрытые от обычных глаз. Однажды к его котельной робко подошла молодая женщина. Она была растеряна и напугана, её тяготила тайная мысль — избавиться от ребенка в своей утробе, совершить аборт. Монах, едва взглянув на неё, сразу понял, с каким черным намерением она прибыла на остров. Он заговорил с ней строго, но с глубокой болью в голосе. Старик начал горячо отговаривать её от этого шага, открывая ей духовное зрение на её собственное будущее. Он прямо сказал, что если она сейчас сделает этот аборт, то совершит страшный грех, за который расплатится самым горьким человеческим наказанием — до конца своих дней она останется в абсолютном, беспросветном одиночестве, и никто никогда не согреет её старость. Испуганная и прозревшая женщина разрыдалась, осознав всю тяжесть своего умысла, пала на колени и пообещала сохранить дитя.

Вслед за ней на остров приехала другая женщина, вдова, которая уже много лет оплакивала своего мужа, пропавшего без вести на войне. Она привезла за упокой его души поминальные свечи и молилась о нем как о мертвом. Но монах, взглянув на её скорбное лицо своим прозорливым даром ясновидения, внезапно остановил её. Пред его внутренним взором открылась иная картина. Старик твердо и уверенно сообщил ей, что её муж на самом деле жив. Он находится далеко, в Европе, тяжело болеет в госпитале и отчаянно нуждается в ней. Монах строго наказал женщине не тратить время на слезы, а немедленно вернуться домой, продать всю свою живность, скотину и имущество, чтобы выручить деньги на дорогу, и незамедлительно ехать к нему за границу, пока он еще дышит и его можно застать живым. Слова провидца подарили угасавшей женщине мощную надежду, и она поспешила исполнить его волю.

Но самое главное, решающее испытание ждало старого кочегара впереди. Однажды к берегу причалил катер, с которого сошел седовласый, строгий мужчина военной выправки. Это был высокопоставленный адмирал, но приехал он не с инспекцией, а как глубоко несчастный отец. Рядом с ним была его молодая дочь, охваченная страшным недугом — она была одержима яростным, неистовым бесом. Девушка кричала не своим голосом, билась в конвульсиях, богохульствовала и бросалась на людей. Старый монах взглянул на её отца, и сердце его пропустило удар — в этом седом пожилом человеку он с ужасом и трепетом узнал того самого мичмана, которого, как он думал, убил много десятилетий назад на кочегарке. Мичман выжил, пуля прошла навылет, но грех предательства и страха всё равно все эти годы жег душу монаха.

Поняв, что этот час настал не случайно, старик принял вызов нечистой силы. Он забрал одержимую девушку и закрылся вместе с ней внутри своей раскаленной, задымленной котельной. Началась жестокая, изнурительная духовная битва. Нечистый дух внутри девушки метался, швырял вещи, выл и пытался запугать монаха, выкрикивая его тайные грехи. Но старик, не обращая внимания на ярость беса, опустился на колени прямо на уголь и стал истово, со слезами молиться. Он призывал имя Божье, клал земные поклоны и просил о спасении невинной девушки. Это была битва на пределе человеческих и духовных сил. Наконец, после долгого и мучительного противостояния, сила молитвы восторжествовала — с диким криком бес покинул тело несчастной, и она обессиленно, но совершенно здоровой и умиротворенной, упала на руки старца.

Когда монах вывел исцеленную, спокойную дочь к её отцу, между двумя старыми кочегарами — палачом и жертвой из далекого прошлого — произошла немая сцена. Монах пал в ноги адмиралу, со слезами прося прощения за свой трусливый выстрел в юности. Седовласый мужчина, видя чудо исцеления своего ребенка и понимая, какую цену этот старик заплатил за свою ошибку годами сурового покаяния, молча простил его. В этом тихом примирении и искуплении старых грехов завершился многолетний духовный путь монаха. Господь простил его, приняв его долгие молитвы за двоих. Старик выполнил свою земную миссию и теперь со спокойной душой, в абсолютном внутреннем мире, был готов завершить свое земное странствие.

Часть 2. Созревание кризиса советского строя
Глава 1. Урбанизация и голод на образы: обездоленные в СССР
Возрождение сословности в позднем советском обществе
...Наследуемый характер прав и привилегий развращает высшие сословия, происходит дегенерация элиты. Войны и потрясения замедляют этот процесс, взбадривают элиту, а в благополучное время вырождение ускоряется. Выродившееся «дворянство» вызывает у народа уже не просто вражду, а омерзение. «Дворянство» же платит народу ненавистью и склоняется к национальной измене.

В начале века дворянство, составлявшее 1% населения, владело половиной пахотной земли, отнимало за аренду у крестьян половину урожая и прожирало эти деньги в Париже или проигрывало в Монако. Кончилось тем, что аристократы по уговору с Западом свергли царя, а офицеры-дворяне кинулись служить Западу в «белой армии».

Расцвет русского народа - именно те короткие сорок лет советского строя, когда были сломаны и даже забыты сословные перегородки, и мы стали народом-семьей, народом-общиной. Сын приходского священника Василевский становился маршалом, Королев после рабфака - академиком, Главным конструктором ракет, Гагарин после ремесленного училища - первым космонавтом. Новое «дворянство», номенклатура, честно служило и воевало. Но наступили благополучные 60-е годы, и третье поколение номенклатуры уже сильно отличалось от первых. Оно в массе своей пришло не из рабфаков и глухих деревень, это были дети начальства. Они обрели сословное сознание и научились отделять свои сословные интересы от интересов общества и государства.

С этого момента, кстати, начинается конфликт правящего сословия с официальной идеологией государства. Она всегда накладывает ограничения на аппетиты привилегированного сословия, напоминает о его обязанностях. Так было и в начале века - дворянство было атеистическим. Это особенно красноречиво проявилось в феврале 1917 г. - офицерство практически поголовно было антицерковным. Однако религия была весьма терпима к барству, и открытого конфликта дворянства с церковью не возникло. Иное дело коммунистическая идеология, она была несовместима с сословными интересами верхушки советского общества. Здесь возникла именно ненависть. Уже в 60-е годы у простого человека, случайно попавшего в компанию бюрократов и партработников, крайнее изумление вызывало то удовольствие, с которым они смаковали антисоветские анекдоты. Вслед за осознанием своей ненависти началась упорная работа по разрушению коммунистической идеологии. Все, что ей вредило, находило поддержку, Все, что ее укрепляло (в том числе разумная критика), душилось. Это прекрасно видно хотя бы в кадровой политике. Вполне объяснима и ненависть к Сталину. Он, создатель номенклатурной системы, в то же время применял жестокие методы контроля над нею и ее «взбадривания» - и сам ее ненавидел («каста проклятая»). После 1953 г. люди сталинского типа не имели уже никакого шанса подняться к руководству.

...Разумеется, и в дворянстве царской России, и в советской номенклатуре были честные люди, которые любили свою Родину и т.д. Но в период упадка уже не они решали дело, они вообще действовали почти как в подполье. В общем, национальная измена советской номенклатуры была потрясающе единодушной. Было бы очень интересно опубликовать список всех сотрудников аппарата ЦК КПСС последних лет СССР с указанием их нынешней должности и доходов (а также рода занятий их близких родственников).

Омерзение, которое вызывает правящее сословие периода упадка, иррационально и даже неразумно. Черная «Волга» секретаря райкома вызывала злобу, а «мерседес» сопляка-ворюги воспринимается равнодушно, а то и с симпатией. Это именно неразумно, потому что тот секретарь райкома с прагматической точки зрения был все равно лучше ворюги. Но люди не следуют прагматическим расчетам, от секретаря райкома уже пахло изменой, а от шпаны на иномарках - только перегаром. Сейчас взгляды меняются, но уже создано много необратимостей.

Лирическое отступление: какого покаяния от нас требуют?
...Будем считать, что мы примерно знаем, какие раны нанесли большевики стране, которую они собирали по косточкам - после того, как ее разворовали, растлили и рассыпали буржуи в паре с Распутиным да демократы Керенского с Деникиным.

Нам уши прожужжали о том, как Ленина везли в запломбированном вагоне с согласия германского штаба. Тут бы и процитировать "Окаянные дни" Бунина - якобы самую разоблачительную книгу о революции. Кого же она разоблачает? По мне, так именно те круги либеральной буржуазной интеллигенции, в которых вращался Бунин. Это ведь они мечтали о сдаче России немцам, чтобы те расправились с большевиками. Именно большевики собрали, что можно, из разваленной тогдашними демократами армии, и отбили немцев - даже Ельцин не осмелился отменить праздник 23 февраля, день создания Красной армии.

Но разве это была общенациональная победа? Нет, для многих это был крах надежд на "спасение Западом". Уже тут возник раскол, глубину которого хорошо передал Бунин. Большевика он изобразил в виде "синеглазого рабочего", который на улице встрял в разговор с буржуазными дамами. Одна из них, как пишет Бунин, "наивно вмешалась, стала говорить, что вот-вот немцы придут, и всем придется расплачиваться за то, что натворили. - Раньше, чем немцы придут, мы вас всех перережем, - холодно сказал рабочий и пошел прочь. Солдаты подтвердили: "вот это верно!" - и тоже отошли".

Так вот, старовойтовы и пр. требуют покаяния от этого "синеглазого рабочего" и этих солдат, а не от наивной дамочки и приятелей Бунина. Помню, как я сам, тупой студент, вскормленный мирным хлебом в новеньком, с иголочки, МГУ, уже тронутый ветрами ХХ съезда, приставал с требованием покаяния к двум моим дядьям-большевикам - которые были мне поближе и подоступнее, подобрее.

Кого же я травил? Оба коммунисты с молодых ногтей, оба потрепаны жизнью. Один имел большие способности к математике, приехал на крыше вагона, поступил на математический факультет. А тут призыв добровольцев в авиацию - ушел, стал летчиком. После кончил с отличием две академии, командовал полком, дома не бывал, днем и ночью на аэродроме. В сорок два года стал стариком. Другой "нераскаявшийся" с детства прибился в Средней Азии к армии, пятнадцать лет воевал с басмачами. Потом кончил два вуза и осваивал нефть Небит Дага с туркменами-пастухами, по пояс в ледяной воде. Это - партработник. И что меня еще с войны, ребенком, поражало в обоих - небывалая доброта к людям. В самых простых местах - в электричке, на базаре, на улице. Что бы они сделали сегодня, увидев на улице Москвы голодных и босых таджикских детей? И когда я, в своем безгрешном самодовольстве, заводил сорок лет назад свои речи о покаянии, то не понимал, почему они так переживали. Почему, ни от чего не отрекаясь и ни на кого не сваливая вину за историю, они говорили что-то сбивчивое, нечленораздельное, вроде того, как пишет Андрей Платонов.

Сейчас-то я понимаю, что они именно совершали, ежедневно и непрерывно, подвиг покаяния, они просто горели им, хотя эти слова были бы им противны. Может быть, они даже предчувствовали, что после их смерти придут и всем завладеют Гайдар и Боровой. И во мне, родной крови, видели глупого сообщника этих будущих душителей большевизма.

И вот, вспоминая сегодня дела и мысли этих принявших на себя вину большевиков, я бы сказал всем - и Солженицыну, и Яковлеву, и современным прогрессивным коммунистам: те большевики в целом, как "орден меченосцев", приняли и совершили покаяние. И такое, до которого нынешняя дряблая мысль и не поднимется. И самое главное, что это покаяние было понято и принято народом - опять же, без слов и без документов.

Это покаяние - в том, что три состава ВКП(б) было выбито за войну на передовой. Вот уровень ответственности, вот чем покрыто и стерто вольно или невольно причиненное народу зло. Кто скажет, что народ не принял этого покаяния? Чего вы требуете после этого и по сравнению с этим?

А это - не покаяние ли страшное, когда большевики положили под топор всю ленинскую гвардию? Когда отдали Тухачевского, громившего деревни тамбовщины? Ах, нехорошо, необоснованные репрессии. А почему же народ это принял, хотя сам нес от этого тяжелые потери? Такой у нас кровожадный народ? Тогда перед кем же каяться - перед Новодворской? Нет, народ у нас не кровожадный, а просто то самобичевание ВКП(б) было воспринято как покаяние - и зачтено.

А вот дела уже радостные, праздничные - но и в них покаяние. Это - ритуальные, выходящие за рамки экономической разумности послевоенные снижения цен. Какой Ясин объяснит нам смысл тех сообщений! А люди моего возраста помнят. Это был общий праздник - государства и простившего его грехи народа. Так кающийся и уже прощенный человек раздает свое добро, и люди берут с радостью, оказывая ему милость. Потому-то советское государство с непонятным упорством держалось за буханку по 18 коп. В этом была тайная сила. Рухнула эта буханка - и убили СССР. Какого теперь покаяния вы хотите, политические клоуны?

Грех новым коммунистам даже объясняться по этому поводу со всякими Сванидзе. Ведь их стандарт - Марк Захаров, сжигающий перед телекамерой какую-то корочку (может, даже свой партбилет, хотя вряд ли - бутафории у него хватит). Нельзя даже шаг делать в этом направлении - разные у нас культурные устои. Даже на самый невинный акт покаяния, милостыню, накладывает Евангелие строжайшую норму: "Смотрите, не творите милостыни вашей пред людьми, что бы они видели вас. Когда творишь милостыню, не труби перед собою, как делают лицемеры в синагогах и на улицах, чтобы прославляли их люди. У тебя же, когда творишь милостыню, пусть левая рука твоя не знает, что делает правая, чтобы милостыня твоя была втайне".
Ссылка