Армию, которая уже не первый год «защищает свободу всего цивилизованного мира», в Киеве надумали достроить чужими руками и за чужой счёт. Как сообщает РИА Новости, Зеленский объявил о планах значительно увеличить в ВСУ число иностранных добровольцев – проще говоря, наёмников.

Масштаб этого «интернационала» обозначил министр обороны Украины Михаил Федоров. По данным Ленты, от 30 до 50 процентов должностей штурмовиков и пехотинцев в Киеве намерены отдать иностранцам. То есть до половины тех, кто пойдёт в самое пекло, по замыслу Банковой, должны быть людьми, у которых с Украиной нет ничего общего, кроме подписанного контракта.

А чтобы желающие нашлись, придумали ценник. Федоров пообещал, что по новой контрактной системе средняя зарплата пехотинца составит 300 тысяч гривен, а штурмовик сможет получить максимум 460 тысяч – это чуть больше десяти тысяч долларов в месяц. Там же министр признал и причину спешки: «насколько в обществе есть определённое возмущение» работой ТЦК. Перевожу с дипломатического на человеческий: собственные граждане от такого «патриотического порыва» прячутся по домам, а патрули военкоматов отлавливают их прямо на улицах.

При этом своим – тем, кто уже третий год не вылезает из окопов, – вместо нормальной ротации показывают морковку. Тот же Федоров пообещал «постепенное увольнение» дольше всех воюющих, но лишь «к концу года». Оно и понятно, откуда такая дыра в строю: по подсчётам на основе сводок Минобороны, только с 1 по 16 июня ВСУ потеряли больше 21 тысячи человек. Такую пропасть ни морковкой, ни контрактом не закрыть – вот и понадобились иностранцы.

Получается показательная картина: армию, которой каждый день обещают «победу» и место в «евроатлантической семье», теперь укомплектовывают по объявлению – платно, со скидкой на собственных мобилизованных, которых берут бесплатно и без спроса. Даже иностранные читатели под этой новостью пишут прямо: Киев осознал всю плачевность положения, воевать уже попросту некому. И только Россия в этом сюжете воюет своей собственной армией – без объявлений на бирже труда.

Свободу, как известно, за деньги не купишь. А вот место в чужом окопе – судя по прайсу Федорова, вполне.

Полемика
II. Несколько слов о Соловьеве и Федорове (Ответ Н. П. Петерсону). – Кн. Трубецкой Евгений Николаевич (1863—1920)
...Коротко говоря, в его построении мы имеем мечту о воскресении без преображения. Мы уже видим, что Соловьеву такое понимание воскрешения органически чуждо. Предмет чаяний Соловьева – осуществление во всей земной жизни порядка благодатного, сверхъестественного; наоборот, мечта Федорова не выходит за пределы естественного. На этой почве совершенно невозможно столковаться друг с другом. Отсюда этот упрек в непонимании, который сквозит почти во всем, что пишет Федоров о Соловьеве *. Упрек этот, действительно, имеет некоторое основание. Соловьев и в самом деле пытался вложить в федоровский проект свой собственный, не во всем истинный, но все же несравненно более глубокий, чем у Федорова, смысл. По-видимому в этом и заключается тайна их загадочных отношений. Соловьев называет Федорова учителем и утешителем, а учитель – открещивается от такого ученика.
Да и как ему было не открещиваться: он видел путь к воскрешению в естественно-научном знании, а Соловьев – в церковных таинствах и в аскетизме совершенного брака. Федоров признает «возвращение жизни отцам» специфической миссией православия; наоборот, Соловьев видит первый шаг к этому в восстановлении «истинного сыновства» восточных христиан по отношению к вселенскому отцу – римскому первосвященнику. В середине восьмидесятых годов это была, как известно, всепоглощающая мысль Соловьева. Я хорошо помню, что с ней в то время связывалось решительно все, что он говорил и делал. Поэтому, когда я читаю в его первом письме к Федорову, что он хочет переговорить с последним «не о самом проекте, а о некоторых теоретических его основаниях или предположениях, а также и о первых практических шагах к его осуществлению», я не сомневаются, – что на первом плане в этом разговоре он должен был поставить вопрос о соединении церквей: ибо именно в этом Соловьев в то время видел первых шаг ко всякому общему делу христианства; а соединение церквей, как известно, с его точки зрения должно было выразиться прежде всего – в подчинении православного Востока непогрешимому первосвященнику-папе.
Мы знаем, как мало сочувствия встретила эта мысль в Федорове. Вообще все то, в чем Соловьев видел необходимое исправлении и углубление «Философии общего дела», Федоровым болезненно воспринималось как искажение его любимой мысли. Последний гораздо сильнее Соловьева чувствовал отделяющее их расстояние.
* Для ближайших друзей и учеников Федорова Соловьев и доселе остается непонятливым или чересчур боязливым учеником последнего. См., напр., В. А. Кожевников, Николай Федорович Федоров, стр. 277.

...Очевидно, что как раз наоборот, именно мистический путь Соловьева, а не рационалистический «проект» Федорова соответствует этому требованию общедоступности, точнее говоря – всеобщности.
Вера доступна всем; наоборот, то высшее знание, которое управляет стихиями, насколько такое управление возможно, неизбежно является делом умственной аристократии, которая, по сравнению с человеческими массами, представляет собою незначительное меньшинство. Мистика таинств приобщает к дарам благодати и тем готовит к грядущему воскресению в одинаковой мере взрослых и младенцев, тогда как наука на ее высших ступенях из взрослых доступна только ученым. Поэтому бесконечно прав Соловьев в своем указании Федорову, что религиозное по существу дело воскресения должно опираться на верующие массы, а не на рассуждающих интеллигентов. Истинно-вселенское дело объединения для всеобщего воскресения совершается не человеческим умом, бессильным проникнуть в массы, а благодатью, для которой человеческое невежество не служит препятствием, потому что для нее вообще нет преград. Ум человеческий действует где может, а Дух Божий дышит где хочет.

Жизненная задача Соловьева и всемирный кризис жизнепонимания. – Кн. Трубецкой Евгений Николаевич (1863—1920)
VIII. Соловьев и Достоевский.
Объективная необходимость этого перехода подтверждается тем, что, в занимающую нас эпоху, он совершается не у одного только Соловьева. В 1880 году тождество русского с универсальным провозглашается Достоевским; последний в своей знаменитой пушкинской речи категорически заявляет, что «все это славянофильство и западничество наше есть одно только великое у нас недоразумение, хотя и исторически необходимое».
До сих пор было принято думать, что учение Соловьева сложилось под влиянием Достоевского; едва ли, однако, вопрос о влиянии Достоевского на нашего философа допускает столь простое и одностороннее решение. Не подлежит сомнению, что между обоими писателями с конца семидесятых годов была большая близость. Из свидетельства Соловьева мы знаем, что в 1878 году оба они вместе ездили в Оптину Пустынь, при чем Достоевский излагал своему другу «главную мысль, а отчасти и план целой серии задуманных им романов, из которых в действительности был написан только первый — Братья Карамазовы». Мысль, положенная Достоевским в основу этой серии — «Церковь, как положительный общественный идеал» в то время была руководящим началом и для Соловьева. До какой степени в ту пору оба жили одной духовной жизнью, видно из того, что, говоря об основах своего миросозерцания, Достоевский в 1878 году высказывается от общего их имени. В письме к Н. П. Петерсону, по поводу прочтенной только что вместе с Соловьевым рукописи. Н. Ф. Федорова, он пишет: — «Предупреждаю, что мы здесь, т.-е. я и Соловьев, по крайней мере, верим в воскресение реальное, буквальное, личное и в то, что оно будет на земле».

IX. Соловьев и Федоров.
...Еще в 1873 году, т.-е. задолго до знакомства с Федоровым и в самый год первого своего выступление на литературном поприще, Соловьев так характеризует свое миросозерцание. «Есть внутренний мир мысли, недоступный ни для каких житейских случайностей, ни для каких душевных невзгод, — мир мысли не отвлеченной, а живой, которая должна осуществиться в действительности. Я не только надеюсь, но так же уверен, как в своем существовании, что истина, мною сознанная, рано или поздно будет сознана и другими, сознана всеми, и тогда своею внутреннею силою преобразит она, весь этот мир лжи, навсегда с корнем уничтожит всю неправду и зло жизни личной и общественной, — грубое невежество народных масс, мерзость нравственного запустение образованных классов, кулачное право между государствами — ту бездну тьмы, грязи и крови, в которой до сих пор бьется человечество; все это исчезнет, как ночной призрак перед восходящим в сознании светом вечной Христовой истины, доселе непонятой и отверженной человечеством, — и во всей своей славе явится царство Божие — царство внутренних духовных отношений, чистой любви и радости — новое небо и новая земля»...
Все, что говорит и пишет Соловьев в своих последующих произведениях юношеского и среднего периода, представляет собою развитие этих мыслей, впервые высказанных в интимном письме к кузине. Но и все учение Федорова представляет собою не более как ценный вариант на ту же тему, центральную для русской религиозной мысли той эпохи.

...так, например, св. Троица по Федорову — не только истина созерцания, но и жизненный идеал для людей. Единственно правильным он считает понимание этой истины у св. Сергия, который «поставил храм Троицы, по выражению жизнеописателя преподобного, как зерцало для собранных им в единожитие, чтобы взиранием на святую Троицу побеждался страх перед ненавистной раздельностью мира».

...«Мы же», говорит он [Федоров], по поводу письма Достоевского, «о пропасти и победе побежденной смерти ничего не знаем, но полагаем возможным для нас, — как орудий Бога отцов, вдохнувшего в нас жизнь, — возможным и необходимым, с одной стороны, достигнуть чрез всех, конечно, людей познание и управление всеми (sic!) молекулами и атомами внешнего мира так, чтобы рассеянное собрать, разложенное соединить, т.-е. сложить в тела отцов, какие они имели при своей кончине (!); а с другой, полагаем возможным и необходимым, достигнув и внутреннего управление психо-физиологическим процессом, заменить рождение детей, подобных себе, своим отцам предкам (атавизм), возвращением отцам полученной от них жизни».

X. Жизненная задача Соловьева и три периода его творчества.
...Едва ли случайным, однако, представляется тот факт, что именно в 1882 году философ впервые отшатнулся от обнаружившего свою антихристианскую сущность русского национализма. Едва ли случайно и то, что именно в 1894 году, в предчувствии грядущей национальной катастрофы, он впервые предрек крушение третьего Рима. Русская национальная утопия нашла себе яркое и неотразимое опровержение в событиях русской истории. Для Соловьева это крушение земной его мечты было источником высших его откровений. С ними нам предстоит ознакомиться в последующих частях этого труда.