Примерно так же происходит с едой в литературе, потому что даже в самых реалистических, верных жизни произведениях герои едят далеко не всегда, и может даже показаться, что они вот-вот умрут от истощения. Это замечали и сами писатели. У Оноре де Бальзака, которого я очень люблю, в одном из его ранних романов есть такая фраза: «Писатели совершенно не интересуются состоянием желудка своих героев. <…> На мой взгляд, это самая скверная черта таких сочинений. Едят ли что-нибудь персонажи „Рене“? Изображайте же эпоху и помните, что в каждую эпоху люди обедали». А «Рене» — это маленькая и очень знаменитая повесть Шатобриана, и там, конечно, никто не ест — даже не может быть об этом речи, потому что Рене — настоящий романтический герой, страдающий от дисгармонии мироздания. Рене было не до еды, и Шатобриану тоже было не до еды, а вот Бальзаку всегда было до еды, и мы еще об этом поговорим.

Завтраки, обеды, ужины упоминаются в литературе скорее как вехи, которыми отмечают время. Мы узнаем, что произошло и что обсуждали, а что ели — далеко не всегда. Впрочем, даже если в художественном произведении будет сказано, что именно ели герои, далеко не факт, что мы правильно поймем этот язык — нам только будет казаться, что мы понимаем. Вот пример из прекрасного романа Гюстава Флобера «Воспитание чувств». Главный герой с куртизанкой по прозвищу Капитанша приходит в роскошный ресторан под названием «Английское кафе». Она читает в меню экзотические названия блюд — тюрбан из кроликов а-ля Ришелье, пудинг по-орлеански. Но в результате выбирает «обыкновенное филе, раков, трюфели, салат из ананаса, ванильный шербет». Раки и трюфели — понятно (трюфели, естественно, не конфеты, а грибы), меня здесь интересует «обыкновенное филе».

Казалось бы, что такое филе, мы все знаем, а уж обыкновенное филе — тем более. Оказывается, мы ничего не понимаем. По-французски такое филе называется ensemble tournez dos. А tournez dos — это дословно «повернись спиной». Почему это блюдо так называлось? Потому что это был не огромный кусок говядины, стоявший на столе, от которого нужно было отрезать себе кусок, а бифштекс, который слуги разносили за спинами гостей. Казалось бы, это обязанность слуг — разносить блюда. Что в этом такого? Оказывается, все не так просто. Было два вида подачи блюд: французский и, как ни странно, русский. Французский существовал с XVII века, подразумевал одновременную подачу множества блюд к каждому этапу трапезы. Все яства выставлялись на стол, мясо приносили неразрезанным. Хозяин должен был разрезать это все очень ловко и быстро на глазах у гостей — это было аристократическое умение, которому специально учились. А дальше гости брали себе куски сами. Блюда долго стояли на столе, и несчастным аристократам приходилось есть их холодными. Были способы подогревать блюда, но это не сильно помогало. В начале XIX века появилась русская подача, или северная. В северных странах еда остывает еще быстрее, и там блюда приносили из кухни по очереди — сначала одно, потом другое. Укоренилась такая подача во Франции только к середине XIX века. Этот экскурс в историю французской кухни нам был нужен, чтобы понять, что такое обыкновенное филе. Не такое оно обыкновенное, как может показаться. И с такими случаями, когда мы читаем слова, но не очень понимаем, что за ними стоит, мы еще столкнемся.

Далеко не все писатели описывали еду. Во второй части романа Стендаля «Красное и черное» — когда Жюльен уже приезжает в Париж, в дом маркиза де Ла-Моля, — много обедов, но во время этих обедов, что называется, решаются судьбы. Люди смотрят друг на друга, разговаривают — что они там едят, Стендалю не так важно. Но Стендаль рассказывает, что Жюльену в семинарии по воскресеньям подавали сосиски с кислой капустой, и понятно, что большого энтузиазма сам писатель и его герой от этого блюда не испытывают. Вопрос, что крокодил ест на обед, который задавал слоненок у Киплинга, стоит остро, и художественная литература далеко не всегда на него отвечает.

Мы можем узнать это из гастрономической литературы. Это не просто поваренные книги с рецептами, где говорится: «Возьмите столько-то того-то и того-то, перемешайте и поставьте в печку». Был такой писатель Александр Гримо де Ла Реньер — я очень нежно его люблю. Это гастрономическая литература в высшем смысле этого слова. Это действительно альманах — с 1803 по 1812 год вышло восемь выпусков. Тут надо отметить название «Альманах гурманов». Мы привыкли к тому, что гурман — это положительная характеристика, это человек, который знает толк в еде. И это заслуга Гримо де Ла Реньера, потому что до него в XVIII веке слово «гурман» на французском означало — я цитирую знаменитую энциклопедию Дидро и Д’Аламбера «Энциклопедия, или толковый словарь наук, искусств и ремесел» — «животное, которое ест неумеренно и жадно». Гримо де Ла Реньер не только реабилитировал гурмана. Он общался с рестораторами и в своем альманахе одних хвалил, других — ругал, призывал их присылать ему блюда на оценку. А помогал ему в этом «дегустационный суд присяжных» — десяток гурманов, «чьи челюсти… состарились на жевательной службе».

Но главное, Гримо де Ла Реньер замечательно писал. Вот один из множества примеров того, как он описывает еду. Глава про молочного поросенка, которую я цитирую с небольшими сокращениями:

«…Молочный поросенок — желанный гость на всех столах, включая самые изысканные, и всякую трапезу обращает в праздник.

Самая обыкновенная и, пожалуй, самая лучшая судьба для него — вертел; надобно ошпарить поросенка кипятком и запустить ему в брюхо добрый кусок коровьего масла, смятого с душистыми травами, песчаным луком, луком репчатым, гвоздикой и проч., а затем насадить на вертел и, не спуская с него глаз, точно с девушки на выданье, постоянно поливать его натуральным прованским маслом, чтобы он как следует подрумянился; есть способ и получше: предварительно изрубите как можно мельче печень этого самого поросенка и смешайте ее со шпигом, обданным кипятком, трюфелями, шампиньонами, испанским чесноком, мелкими каперсами, анчоусами из Ниццы, душистыми травами, ямайским перцем и морской солью. Попотчуйте нашего юного друга этой смесью, а затем зашейте ему брюхо и поджаривайте, как описано выше. Верным спутником поросенку неизменно служит апельсиновый соус с солью и белым перцем.

Лишь только молочный поросенок, поджаренный подобным образом, прибудет на стол, нужно незамедлительно подтвердить его знатное происхождение, что в переводе со старинного французского означает отрубить голову; если промедлить с этой операцией, кожа поросенка может из хрустящей и аппетитной превратиться в дряблую и рыхлую, отчего дамы первыми откажут ему в своем доверии. Итак, правило это совершенно непреложное, и забывать о нем непозволительно; поросячьему юноше, который не может дождаться от вас этой любезности, лучше было не отрываться от материнских сосцов.

<…>

Хотя, по чести говоря, нас немало мучит мысль о том, что каждый молочный поросенок, попавший на вертел, — это целое поколение свиней, которым никогда уже не гулять на вольной воле и не украшать наше застолье».

В этой поэме в прозе про молочного поросенка есть реальный рецепт, ирония и важная историческая подробность — это написано после так называемой Великой французской революции, когда аристократам отрубали головы на гильотине, и «подтвердить его знатное происхождение» — это, конечно, намек на то, что тогда происходило.

Вот как писал Гримо де Ла Реньер. Так получилось, что его вспомнили только в конце ХХ века, хотя многие авторы у него заимствовали. В частности, Александр Дюма, который продолжил традицию гастрономической литературы. В 1873 году он издал «Большой кулинарный словарь», где он иногда ссылается на Гримо де Ла Реньера, а иногда очень эффектные определения просто переписывает дословно, не указывая источник. Так что Гримо де Ла Реньер жил как будто за кадром.

Но не только в гастрономической литературе можно почерпнуть интересные сведения о еде. Еда фигурирует и в художественной литературе, в романах, в рассказах. В качестве небольшой заставки расскажу о новелле Эжена Сю «Лоретка» 1858 года. В ней изображена пьяная компания. Им все уже надоело, они думают, как бы провести время получше, и начинают готовить чай госпожи Жибу.

Что такое чай госпожи Жибу? Французы XIX века прекрасно понимали это выражение. Появилось оно из водевиля 1832 года, который назывался «Госпожа Поше и госпожа Жибу». Его героини, две мелкие торговки, не знают, что такое чай. А, например, в своей книге о путешествии в Россию, «Россия в 1839 году», маркиз де Кюстин с удивлением отмечает, что даже в крестьянских небогатых семьях стоят самовары и люди пьют чай. В России чай был гораздо более распространен, чем во Франции. Ладно продолжим. Торговкам рассказывают, что для того, чтобы получился чай, надо черные крупинки всыпать в кипяток. Что они и делают, но вкуса у напитка не появляется. Тогда они начинают примешивать туда вино, кофе, огурец, горчицу, телятину, пряник, редиску и соль с перцем, а потом говорят, что это невозможно пить: очень невкусно. Это неудивительно. Выражение «чай госпожи Жибу» стало синонимом несъедобной смеси самых разных продуктов.

Итак, пьяная компания в «Лоретке» решает приготовить чай госпожи Жибу из всего дорогого, что есть у ресторатора. Они требуют, чтобы он положил в котел 100 бутылок шампанского, три фазана с трюфелями, 5 ананасов, упаковку свечей, 12 дюжин улиток в раковинах, 30 бараньих котлеток, 6 корзинок клубники и 6 литров зеленого горошка, 12 луковиц, 12 баночек с горчицей и сверху колпак шеф-повара. Все это он должен поставить на огонь на 15 минут. Понятно, что это пародия и Эжен Сю издевается над молодчиками, которые так нерачительно используют вкусные продукты. А мы так можем понять, что считалось в те времена роскошью.

Я читала вполне авторитетные статьи, в которых написано, что только во второй половине XIX века в литературе начали изображать еду как следует, а для произведений первой половины века, романтической литературы, еда — это совершенно несущественная вещь. Но это не всегда так.

У прекрасного писателя Теофиля Готье есть роман «Фортунио» 1838 года. Его герой, в честь которого роман и назван, — в высшей степени романтический персонаж, загадочный богач. У него потрясающий восточный дворец прямо в центре Парижа. И в этот дворец к нему на обед попадает влюбленная в него женщина. Обед описан прекрасным образом, он очень изысканный. Были поданы жареные перепелки в окружении ожерелья из ортоланов(Маленькие птички, в России их иногда называют овсянками), рыбные кенели, пюре из дичи, в качестве главного блюда — китайский фазан. Не говоря уже о молоках рыбы краснобородки, рыбе барвене(Полосатая барабуля), креветках и прочем. И карта вин описана подробно. Влюбленная девушка очень стесняется и ничего не ест, а Фортунио говорит: «Что же вы не едите? Я совершенно не согласен по поводу женского аппетита с лордом Байроном». Лорд Байрон, по свидетельству мемуаристов, терпеть не мог женщину за едой. А Фортунио, наоборот, говорит: пожалуйста, ешьте, ни в чем себе не отказывайте. Так описания еды все же могут появляться в самых разных произведениях, в том числе и в романтических.

Правы исследователи, которые говорят, что во второй половине XIX века произошла так называемая проблематизация еды. Этот термин предлагает в своей статье канадская исследовательница Женевьева Сикотт. Что это такое? Это описание еды, после которого есть не захочется. Некоторые писатели, допустим Золя или Флобер, специально описывают еду непривлекательно. Происходит, как пишет исследовательница Женевьева Сикотт, нарушение эйфорических связей между едоком и миром. Когда-то еда была радостным гармоническим занятием, а теперь гармония разрушилась.

Возьмем знаменитый роман Флобера «Госпожа Бовари». Несчастная Эмма, недовольная своей жизнью в супружеском доме, ничего не ест.

«Но совсем невмочь становилось ей за обедом, в помещавшейся внизу маленькой столовой с вечно дымящей печкой, скрипучей дверью, со стенами в потеках и сырым полом. Эмме тогда казалось, что ей подают на тарелке всю горечь жизни, и когда от вареной говядины шел пар, внутри у нее тоже как бы клубами поднималось отвращение».

Даже когда Флобер описывает как будто бы радостное событие, свадебный обед, и Эмма еще не разочарована, а обед вполне нормальный — в центре стола стоит превосходный жареный молочный поросенок, с которым мы уже знакомы, обложенный колбасками, — есть одна деталь, которая сразу компрометирует всё, и эйфории не остается. «Желтый крем на огромных блюдах трясся при малейшем толчке…» Может быть, это мое субъективное восприятие, но трясущийся желтый крем уничтожает сразу всю гармонию и эйфорию.

Еще проблематичнее дело обстоит у Эмиля Золя, в его знаменитой книге «Чрево Парижа». Кстати, отмечу, что хотя рынок находился на этом месте как минимум с XVIII века, назвал его чревом Парижа именно Золя. Это его метафора, которая вошла в язык. Казалось бы, роман про рынок, весь посвящен еде. Но все эти продукты — нечто агрессивное, очень плотское, издающее сильные, почти тошнотворные запахи. Мы видим их глазами главного героя, Флорана, а его оптика очень важна. Сам Лоран — революционер, для него еда далеко не главное, и через весь роман проходит оппозиция толстых и тощих. Друг Флорана, художник Клод Лантье, делит людей на толстых и тощих, и толстые, конечно, хуже, а тощие — лучше. Он говорит: «Каин наверняка была толстым, а Авель — тощим». Единственное блюдо, которое в романе описано с симпатией, — простая яичница с салом. Ее в загородном доме готовит очень милая овощница, госпожа Франсуа. Она сама говорит, что такого блюда «в вашем подлом Париже» никогда не подадут.

А то, что изображается Золя на рынке, — это не столько еда, сколько натюрморт. Возьмем, например, сцену, где один из помощников колбасницы и колбасника рассказывает, как лучше готовить кровяную колбасу. Сначала он описывает, как забивает свинью, а потом говорит:

«…Видите ли, самый лучший признак, когда кровь хорошо течет и я могу ее тут же сбивать рукой в ведре. Нужно, чтобы она была достаточно теплая, жирная, но не слишком густая.

<…>

— Я, значит, ее все сбиваю, сбиваю, сбиваю, так? — продолжал Огюст, вращая кистью в воздухе, словно взбивал сливки. …А когда я вынимаю из ведра руку и смотрю на нее, нужно, чтобы она была как будто вся масленая от крови, да так, чтобы эта красная перчатка была всюду совершенно одинакового красного цвета… Тогда можно без ошибки сказать: „Кровяная колбаса получится хорошая“».

Сомневаюсь, что после этого описания кто-то побежит есть кровяную колбасу, разве что люди с очень сильными нервами.

И это важно, потому что у Золя действительно нет никакой эйфории по отношению к еде. В литературе второй половины XIX века отсутствие еды иногда занимает гораздо больше места, чем сама еда. В знаменитом произведении Виктора Гюго «Отверженные» один из главных героев, Мариус, бедствует после того, как из политических разногласий ушел из дома своего деда. Он покупал баранью котлетку, очень дешевую, и питался ею три дня. «В первый день он съедал мясо, на другой — жир, на третий обгладывал косточку». А когда у него стало немного получше с деньгами, «хлебец и яйцо служили ему завтраком. <…> В шесть часов вечера он шел по улице Сен-Жак пообедать у Руссо… Супа он не ел. Он брал обычно порцию мясного за шесть су, полпорции овощей за три су и десерта на три су. <…> А вместо вина он пил воду». Меню бедного человека описано подробнейше.

Ему уделяют внимание, конечно, не только во второй половине века — про это писали и в начале, но скорее в пародийном ключе. Практически сразу после выхода «Альманаха гурмана» появилась пародия на него, которая называлась «Анналы голодания. Дополнение „Альманаха гурманов“». Это рассказ не о том, как есть вкусно и роскошно, а о том, как существовать, что называется питаясь воздухом. У каждого выпуска «Альманаха гурманов» была картинка — что-то на тему еды, а здесь пустой стол. Вместо «Календаря снеди», который был у Гримо, — «Календарь несчастий», а вместо рецептов вкусных блюд — советы, как выжить совсем без еды.

Конечно, были авторы, которые даже в самом конце XIX века описывали еду с симпатией. Например, Ги де Мопассан. Действие его новеллы «Пышка» происходит во время Франко-прусской войны. Едет дилижанс, в котором сидят представители самых разных социальных слоев, в том числе Пышка, девушка совсем легкого поведения. Как оказывается потом, она гораздо лучше всех остальных пассажиров. Они не позаботились о еде, а вот Пышка взяла с собой корзину, покрытую белой салфеткой. И дальше все описано очень вкусно.

«Сначала она вынула оттуда фаянсовую тарелочку и красивый серебряный бокал, затем большую миску, где лежали в застывшем соусе два цыпленка, разрезанные на куски; в корзине виднелись еще другие вкусные вещи, завернутые в бумагу: пирожки, фрукты, сласти — провизия, запасенная дня на три с таким расчетом, чтобы не было надобности пользоваться кухней постоялых дворов».

И, конечно, еще горлышки четырех бутылок. Она «взяла из миски крылышко цыпленка, достала маленький хлебец… и принялась аккуратно есть». Все остальные смотрят на нее — у них «рты наполнялись слюной и мучительно сжимались челюсти». Они не хотят общаться с такой девушкой, практически проституткой, но, что называется, голод не тетка, и остальные пассажиры все-таки снизошли до того, чтобы попросить, и она их, конечно, угостила.

«Корзинка Пышки быстро опорожнилась. В ней кроме цыплят был еще страсбургский пирог, паштет из жаворонков, кусок копченого языка, красанские груши, пряники, пирожные и полная банка маринованных огурчиков и лука. Пышка, как все женщины, обожала эти неудобоваримые яства».

Пышка запаслась провизией как следует, и Мопассан описывает это, в общем, с симпатией и иронией по поводу того, что маринованные огурчики и пирожные вместе — это женская прихоть и «неудобоваримые яства».

Но и у Мопассана далеко не всегда еда выступает в качестве действующего лица. Например, у него есть новелла «Загородная прогулка», и там, собственно, сюжет начинается и практически полностью происходит во время пикника в загородном кабачке. Описывается, что ели герои: жареная рыба, соте из кролика, салат и десерт. Но они съедают эту еду в начале рассказа, а дальше речь идет о любви, о нелюбви, о разнообразных плотских и моральных отношениях людей, а еда абсолютно побоку. Мопассан выполняет обязательную программу — рассказывает, что ели герои, дальше его это не интересует. И так у многих писателей

Вернусь к Флоберу и уже упомянутому «Воспитанию чувств». Там один из героев едет на вечеринку к куртизанке, своей любовнице, и заезжает по дороге в лавку Шеве в Пале-Рояле, самом центре Парижа. Это действительно была одна из самых знаменитых продуктовых лавок, там продавались самые разные деликатесы. И вот что пишет Флобер:

«В магазине у Шеве ему подали большую корзину, которую он велел отнести в экипаж. Потом он выбрал для „своей бедной жены“ винограду, ананасов, разных редкостных лакомств и распорядился, чтобы все это было доставлено на другой день с самого утра».

Редкостные лакомства Флобер упомянул, но он не собирается рассказывать, какие это были лакомства.

Вот Бальзак бы так не поступил. Не всякому писателю нужно говорить о еде для характеристики персонажей. А Бальзаку — почти всегда. У него всегда гармонические отношения между двумя линиями: что герои ели, какую роль еда играла в их жизни и как она нам, читателям, может помочь понять этого героя. Романы и рассказы Бальзака очень познавательны, можно узнать, какие блюда люди ели в разных социальных слоях, но одновременно еда у Бальзака почти всегда выступает как действующее лицо.

Что можно узнать о еде из романов Бальзака? Например, можно узнать, как готовить изысканный омлет, которым балуют пожилого холостяка. Нужно не с силой взбивать белки и желтки вместе, как это делают кухарки, а сначала взбить белок, потом медленно влить туда желток. Жарить не на сковородке, а на специальном приборе, который по-французски называется cagnard. По-русски это слово переводят «ленивец» или «ленивка» — это такая фарфоровая или фаянсовая сковородка на высоких ножках, благодаря которым между сковородкой и огнем остается промежуток: горячий воздух проходит под сковородкой, но она не лопается от накала.

Из романа «Старая дева» можно узнать, что цветную капусту в сухарях вкуснее приправлять не бульоном, а маслом. Роскошная еда в пост описана в романе «Двойная семья», где очень богомольная жена пытается заставить своего не такого богомольного мужа есть постное. Вот что она ему подавала: «чирков, водяных курочек, пироги с рыбой и всевозможные острые приправы к постным блюдам». Есть у Бальзака и еда, которую он называет скромной, — в другом произведении, «Изнанка современной истории»: «Маленькая тюрбо (Рыба) под белым соусом, картофель, салат и четыре тарелки с фруктами: персики, виноград, клубника и миндальные орехи, а в виде дополнительных блюд — медовый пирог, масло и редиски, огурчики и сардины». Мне кажется, что и скромная постная еда тоже неплоха, но Бальзак и его герои считали иначе.

Еще можно узнать, что такое настоящий изысканный обед, в романе «Кузен Понс». Цитирую:

«Лапша неслыханной нежности, корюшка несравненного копчения, форель из Женевы под настоящим женевским соусом и такой ликер к плум-пудингу(Плум-пудинг — пудинг с черносливом и изюмом, традиционное английское блюдо, которое обычно готовят на Рождество), что знаменитый лондонский доктор, которого считают его изобретателем, и тот бы удивился».

А вот обед псевдороскошный, как поясняет Бальзак, — это обед, «походивший на обед привратника, справляющего свадьбу или именины». Привратник — традиционная фигура французской литературы этого периода: человек, который пытается имитировать богатую жизнь, но ему никогда это не удается. В «Мелких буржуа» героиня, чтобы продвинуть своего брата на пост в муниципальный совет, приглашает людей, которые могут за него походатайствовать. Она хочет произвести впечатление, но все равно остается скрягой и выжигой. Бульон у них жидкий, потому что если бульон будет крепкий, то мясо, которое в нем варится, будет уже несъедобным, а экономные люди говядину оставляют и едят в следующие дни. И тем не менее выглядит обед неплохо:

«…Две утки с маслинами, большой круглый пирог с кнелями и угорь по-татарски, а также шпигованная телятина с цикорием. На вторую перемену был подан великолепнейший гусь с каштанами и салат, обложенный кружочками красной свеклы; тут же были принесены горшочки с кремом и посыпанная сахаром репа, которая словно подмигивала запеканке из макарон. Но все это стоило-то не больше 20 франков, и потом еще остатками кормился весь дом в продолжение двух дней».

А героиня ворчала: «Принимаешь гостей — деньги так и летят, просто ужас!» Понятно, что перед нами мелкие буржуа: вроде бы на столе стояло много блюд, но на 20 франков — это, конечно, не роскошь.

Сколько стоит по-настоящему роскошный обед, мы тоже можем узнать из книг Бальзака. Главный герой романа «Утраченные иллюзии» Люсьен де Рюбампре приезжает из своего провинциального Ангулема и отправляется в роскошный ресторан «Вери». Он попал в Париж впервые, хочет вести себя как настоящий денди и заказывает действительно роскошные блюда — вино бордо, остендские устрицы, рыбу, куропатку, макароны, фрукты — и получает счет на 50 франков. Люсьен полагал, что в Париже ему этих денег достанет надолго, потому что в Ангулеме на 50 франков можно было питаться целый месяц. Но 50 франков не предел, потому что в романе «Музей древностей» главный герой очень любит кутить, потом до добра это его не доводит. Вот он угощает друзей, и за обед для четырех человек платит 500 франков, то есть на каждого по сотне. Чтобы понимать, это годовой заработок гризетки, то есть работницы-швеи.

У Бальзака можно узнать не только про дорогую еду, но и про дешевую. В тех же «Утраченных иллюзиях» описан ресторан Фликото в Латинском квартале, просто спасение для бедных студентов. Кушанья, конечно, были однообразные — вечный картофель, бараньи котлеты и говяжья вырезка, которые заменяют глухарей, осетрину и необычные яства. Бальзак пишет:

«Там обучаешься вещам, о которых и не подозревают богачи, бездельники, люди, равнодушные к изменениям в природе. Студент, обосновавшийся в Латинском квартале, получает там чрезвычайно точные сведения о погоде: он знает, когда поспевает фасоль и горошек, когда рынок заполнен капустой, какой салат подвезли в изобилии и уродилась ли свекла. В ту пору, когда там бывал Люсьен, пошлая клевета по-прежнему приписывала появление у Фликото бифштексов мору лошадей».

Конечно, будем считать, что это пошлая клевета.

Бальзак описывает еду и по гендерному признаку. Например, есть замечательное произведение «Мелкие неприятности супружеской жизни». Это, в сущности, целая серия разных новелл, но они объединены одними и теми же героями. Они выступают в разных ролях, но это всегда один и тот же муж Адольф и жена Каролина. Один из этих Адольфов водит свою Каролину по ресторанам, чтобы она не скучала.

«Спустя какое-то время, трудно сказать, когда именно, Каролина во время десерта смотрится в зеркало и замечает рубиновые пятнышки на скулах и на крыльях некогда белоснежного носа. <…>

Еще через несколько дней является портниха примерять новое платье. Она старается изо всех сил, но застегнуть его не может… Призывают горничную. Приложив две лошадиные силы, портниха и горничная совершают тринадцатый подвиг Геракла, однако между крючком и петлей все равно зияет щель в два дюйма. Неумолимая портниха объявляет Каролине, что ее талия изменилась в размерах. Каролина, воздушная Каролина, вот-вот сделается похожей на госпожу Дешар. Попросту говоря, она толстеет».

Это такая антигероиня — и толстая, и несимпатичная. Каролина впадает в отчаяние: «Неужели у меня будут такие же рубенсовские телеса, как у этой жирной госпожи Дешар? Но каков негодяй Адольф! Наконец-то я поняла, он хочет меня раскормить, чтобы я никому не смогла понравиться!»

А в произведении «Физиология брака», которое тоже про отношения мужей и жен, описано, чем муж должен кормить жену, чтобы ей не кружили голову посторонние мужчины и чтобы у нее не появлялось никаких эротических фантазий. Он должен убедить жену, что она:

«…Выкажет бесконечное изящество, если не станет осквернять свой нежный желудок и свой божественный ротик такими подлыми яствами, как истекающая соком говядина или огромное баранье плечо? Что может быть невиннее и притягательнее, чем свежие, безуханные овощи и румяные фрукты, чем кофе, душистый шоколад, апельсины — эти золотые яблоки Аталанты, аравийские финики, брюссельские гренки, — пища здоровая и изысканная, сообщающая женщине некую загадочность и оригинальность, а вам позволяет добиться искомого результата?»

А пить нужно ни в коем случае не вино и не чистую воду. Против воды Бальзак возражает — вода тоже внушает всякие нехорошие фантазии, нужно пить воду, подкрашенную вином. Может быть, современному читателю это покажется сексизмом, но вот такой иронический совет дает Бальзак мужьям, чтобы жены сохраняли верность

У Бальзака есть не просто рецепты и познавательные пассажи о еде. Еда может выступать как полноценное действующее лицо. В той же самой «Физиологии брака» три главных действующих лица: муж, жена и любовник. Любовник — это враг, его цель — втереться в супружескую жизнь и ее разрушить. Но иногда бывают компромиссы и примирения. Одна из последних глав называется «О вознаграждениях». Цитирую Бальзака — лучше его не скажешь: «Однажды, возвращаясь из министерства, вы застываете перед богатой и вкусной библиотекой Шеве…» Шеве мы уже встречали — это роскошный гастрономический магазин в Пале-Рояле. Он называется библиотекой благодаря Гримо де Ла Реньеру, у которого через весь «Альманах гурманов» проходит параллель между библиотекой и кухней с ее разными приборами для приготовления еды и самими блюдами. Одна из картинок, которые предваряют книжечки «Альманаха гурманов», как раз и называется «Библиотека гурмана XIX столетия». Там действительно изображен шкаф, но на полках вместо книг стоят разные бутылки, лежат колбасы и всякое съестное. Но возвращаюсь к Бальзаку.

«Однажды, возвращаясь из министерства, вы застываете перед богатой и вкусной библиотекой Шеве и бесконечно долго созерцаете тамошние шедевры, не решаясь ни потратить сто франков, ни расстаться с мечтой об удовольствиях, которые сулит страсбургский пирог».

А страсбургский пирог — это паштет из гусиной печенки с трюфелями, запеченный в хлебную корку. Поэтому он у Пушкина «страсбургский пирог нетленный» — он в этой корке мог жить достаточно долго, это была замена консервной банке. Итак, этот самый муж созерцает страсбургский пирог, но не решается потратить 100 франков. Мы видели, что Люсьен потратил 50 франков на обед и очень удивился, а тут — 100 франков за пирог.

«…С каким же удивлением, вернувшись домой, обнаруживаете вы, что сей пирог как ни в чем не бывало красуется на буфете в вашей столовой. Что это, не гастрономический ли мираж?.. Объятый сомнениями, твердым шагом идете вы навстречу ему (пирог — существо одушевленное!) и едва не ржете от восторга, вдыхая аромат трюфелей, несущийся из-под искусно испеченной золотистой корки; вы склоняетесь над пирогом то так, то эдак, все нервные окончания вашего нёба, кажется, обретают душу, вы предвкушаете настоящий праздник и, вне себя от восхищения, но во власти угрызений совести, отправляетесь к жене.

— По правде говоря, друг мой, покупать страсбургский пирог нам не по карману…

— Да ведь он достался нам даром!

— Неужели?

— Ну конечно, нам прислал его брат господина Ашиля…

Тут вы замечаете в уголке господина Ашиля. Холостяк здоровается с вами; судя по всему, он счастлив, что вам по душе его дар. Вы бросаете взгляд на жену: она краснеет; минуту-другую вы в задумчивости поглаживаете подбородок и, поскольку вы не говорите любовникам „спасибо“, они понимают, что вознаграждение принято».

Вот так страсбургский пирог выступает в качестве вознаграждения и примирителя, и это история с хорошим концом

А вот история из «Мелких неприятностей супружеской жизни», где в качестве действующего лица выступают шампиньоны, довольно грустная. Я уже сказала, что в «Мелких неприятностях» Адольф и Каролина — всегда разные муж и жена. И вот один такой Адольф за обедом у общих знакомых обмолвился, что любит шампиньоны по-итальянски. Каролина очень любит своего мужа, хотя он много гуляет и дома проводит мало времени: «самая большая из мелких радостей заключается в созерцании любимого существа, поглощающего любимые блюда». Но Каролина не спрашивает у Адольфа напрямую, как приготовить эти шампиньоны, а хочет сделать ему сюрприз — она тратит время на изыскания и узнает у одного корсиканского аббата, что в некоем заведении на улице Ришелье знают, как готовить шампиньоны по-итальянски, и даже можно купить миланские шампиньоны. Она посылает туда повара, и повар, возвращаясь, показывает хозяйке, «шампиньоны, огромные, как кучерские уши».

«— Подумать только! — говорит она. — А он вам объяснил, как их готовят?

— Нам ли этого не знать! — отвечает повар.

Повара вообще всегда знают все по поварской части, кроме одного — как это повар может воровать?»

Но это счеты Бальзака с поварами. А дальше повар готовит эти самые огромные, как кучерские уши, шампиньоны.

«Дражайшему Адольфу подносят тарелку, он беззаботно погружает в нее ложку и, не замечая, что Каролина охвачена крайним волнением, отправляет в рот несколько жирных скользких ломтей, которые туристы, приезжающие в Милан, принимают за каких-нибудь моллюсков.

— Ну как, Адольф?

— Ну как? о чем ты, дорогая?

— Ты их не узнаешь?

— Кого?

— Твои шампиньоны по-итальянски.

— Это шампиньоны? а я думал… Да, черт возьми, это шампиньоны…

— По-итальянски?

— Ну что ты!.. это старые шампиньоны по-милански… я их терпеть не могу.

— А что же ты любишь?

— Funghi trifolati.

<…>

— Видишь ли, дорогая, — продолжал Адольф, увидев, как желтеет и вытягивается лицо его целомудренной супруги, — во Франции мы называем это блюдо шампиньонами по-итальянски, по-провансальски, по-бордоски. Шампиньоны нужно нарезать очень мелко и поджарить в оливковом масле, добавив еще что-то, не помню точно… Кажется, дольку чесноку…»

Так читатель получает и рецепт грибов — тех и других — и психологию героя и героини.

Закончу я эпизодом из произведения очень известного романа «Евгения Гранде». Там тоже есть о чем поговорить — что мы понимаем, когда читаем его, а что, может быть, нам остается не до конца понятным. Кузен Шарль приезжает в Сомюр в дом скряги Гранде, Евгения сразу в него влюбляется и нарушает все законы старого отца. «За полуденным завтраком обыкновенно не садились. Каждый брал со стола немного хлеба, масла или что-нибудь из фруктов и стакан вина». А Евгения приготовила кузену не только груши и виноград, но еще и свежее яйцо, что было совсем не просто, масло и печенье. А кузен Шарль, столичная штучка, встав в одиннадцать, говорит, что поднялся слишком рано, потому что завтракает он обычно не раньше двенадцати, и с удовольствием съел бы «что-нибудь, так, пустячок — кусочек дичи, куропатку». Скряга Гранде обычно просит лесника застрелить ему на бульон ворону, а тут, значит, куропатки — и это пустячок.

Чтобы представить себе завтрак парижского денди, нужно понимать, что это был тот самый завтрак, который в Париже XIX века назывался à la fourchette. Это полная противоположность тому, что мы понимаем сейчас под фуршетом. В наше время это маленькие канапе и все, что можно брать без вилки. Но слово fourchette означает как раз «вилка». До конца XVIII века не было разделения между завтраком — который по-французски называется petit dejeuner, то есть «маленький завтрак», и который действительно состоит из булочки, масла и чашки кофе, — и тем приемом пищи, который сейчас соответствует ланчу, — dejeuner. Гримо де Ла Реньер считал, что это разделение появилось во время Французской революции: депутаты заседали очень долго и не могли дождаться обеда, позавтракавши рано утром. Тогда стали устраивать промежуточный завтрак. Но к 1830-м годам у богатых и модных людей, парижских денди, он приобрел уже вполне лукулловские масштабы. Он назывался à la fourchette, потому что подавали такие мясные блюда, которые без вилки, руками, не съешь.

Вот как Бальзак в произведении «Комедианты неведомо для себя» описывает завтрак в кафе в центре модного Парижа, на бульваре Итальянцев. Два парижанина показывают Париж провинциалу. Они его позвали завтракать, и провинциал явился в десять. Но это слишком рано, потому что парижане пришли в полдвенадцатого, и то только чтобы сделать ему приятное. Значит, едят трое. Вот что пишет Бальзак про меню этого завтрака — я подчеркиваю, что это именно завтрак, а не обед.

«За этим грандиозным завтраком было поглощено шесть дюжин остендских устриц, шесть отбивных котлет а-ля Субиз, цыпленок а-ля Маренго, майонез из омаров, уйма зеленого горошка, паштет с шампиньонами; все это было орошено тремя бутылками бордо и тремя бутылками шампанского; затем последовало изрядное количество чашек кофе и ликеры, не считая сладкого».

Понятно, возвращаясь к «Евгении Гранде», что если кузен Шарль привык к таким завтракам, то продукты, которые от сердца оторвала Евгения, нарушив все правила отцовского дома, были, конечно, не в коня корм, абсолютно не интересны

В меню грандиозного завтрака в парижском кафе упомянут зеленый горошек. Мы уже с ним встречались, но я специально оставила рассказ о нем на конец. В наше время зеленый горошек совершенно не воспринимается как лакомство — у нас есть консервированный горошек, замороженный, и специального уважения он к себе не вызывает. А в XIX веке, во всяком случае в первой половине, это было лакомством. В «Альманахе гурманов» Гримо де Ла Реньер пишет о нем так:

«Зеленый горошек — молодой, хороший! — вот главный майский напев, и напев этот для слуха Гурманов слаще искусных итальянских арий. В самом деле, можно ли оставаться безучастным при виде нежнейшего, вкуснейшего и милейшего из овощей? При виде овоща, который дарит парижанам четыре месяца неизъяснимых наслаждений, мирно уживается с любым мясом и с любой птицей, а поданный отдельно, царит как король среди кушаний преддесертных».

Преддесертные блюда действительно подают перед десертом, они уже сравнительно легкие, но считаются очень вкусными и изысканными. Вернемся к гастрономической оргии Эжена Сю, когда в котел бросили все, включая 100 бутылок шампанского и 12 упаковок свечей. Все эти ингредиенты были дорогими, но только клубника и зеленый горошек поразили слугу в самое сердце. «Я ведь вам их только что подал для еды — это же дорого, и это такая редкость!» Вот такая, совершенно неочевидная репутация была у зеленого горошка. И если не знать контекстов, всего этого можно не понять.

Что можно сказать в завершение? Еда в художественной литературе может быть просто предметом упоминаний, может быть предметом описаний, а может быть почти действующим лицом. У разных писателей это сочетается по-разному в разной пропорции. Кроме того, все блюда имели, помимо рецептов, свою репутацию, и, не зная ее, мы не вполне понимаем, что читаем. Но Бальзак, может быть, больше, чем другие писатели, дает нам подсобные материалы для знания этого языка

Народы древней Месопотамии (территории нынешнего Ирака), позже поучаствовавшие в формировании современного арабского этноса, гипотетически тоже могли частично быть потомками  ханаанеев.

Финикийцы, самые бесспорные представители народов Ханаан, в IX веке до н. э. основали Карфаген в северной Африке. В дальнейшем римляне при формировании своего государства фактически скопировали республиканское устройство Карфагена (сенат и два консула, которые в Карфагене назывались суффетами). Позаимствовали они у карфагенян и такой мучительный способ казни, как распятие на кресте.

Самым известным художественным произведением про древний Карфаген является роман Гюстава Флобера "Саламбо" (1857-1862). В романе много сцен, свидетельствующих о жестокости карфагенян - от принесения жертв богам Молоху и Ваалу до "обычных" казней пленников.

В какой-то степени Флобер оказался провидцем. Растерзание карфагенской толпой ливийца Мато в финале романа почти совпадает с тем, что спустя два с лишним тысячелетия почти в тех же краях уже другая толпа сотворила с лидером Ливии Каддафи.

Вот как это описано у Флобера.

"Кто-то из детей разорвал ему ухо; девушка, прятавшая под рукавом острие веретена, рассекла ему щеку; у него вырывали клочья волос, куски тела; другие палками или губкой, пропитанной нечистотами, мазали ему лицо. Из шеи с правой стороны хлынула кровь; толпа пришла в неистовство".

"Кто-то пошел в храм Мелькарта и, взяв с треножника между колоннами раскаленный на горящих углях железный прут, просунул его под первую цепь и прижал к ране Мато".

"Он представлял собою сплошную красную массу, разорвавшиеся веревки свисали с бедер, но их нельзя было отличить от сухожилий его рук, с которых сошла кожа".

"Шагабарим одним ударом рассек грудь Мато, вырвал сердце, положил его на лопатку и, поднимая руки, принес в дар солнцу".

Тем, кто не читал это произведение французского классика, я очень рекомендую с ним ознакомиться. Книга представлена на огромном количестве литературных сайтов в бесплатном доступе. Вот например - https://www.livelib.ru/book/264411/read-salambo-gyustav-flober

По итогу прочтения книги в первый момент создается ощущение, что не так уж и неправы были римляне, когда уничтожили такую "империю зла". Только вот само Римское государство назвать "империей добра" никак нельзя. Римляне истребили столько населения других стран, что никакому Карфагену и не снилось.

Плюс еще римская система рабства. Английский историк Э. Гиббон определил численность населения Римской империи при Антонинах в 120 миллионов человек: римских граждан — 20 миллионов, жителей провинций — 40 миллионов, рабов — 60 миллионов. То есть, рабов было в три раза больше, чем граждан. Не случайно позже Гитлер и Муссолини считали именно Древний Рим лучшей моделью для подражания.

Пунические войны и завоевание Леванта

Войны между Римом и Карфагеном (Пунические) продолжались с 264 по 146 годы до н.э. и закончились разрушением Карфагена и истреблением большей части его населения.

Сразу после завоевания североафриканского побережья Средиземного моря Рим устремил свою экспансию уже на восток - ведь в Африке южнее лежали только пустыни.

За короткий срок Левант был захвачен. Сирия была присоединена к Римской республике в 64 году до н. э. Гнеем Помпеем «Великим» как следствие его военного присутствия после победы в 3-й Митридатовой войне. Иудея была завоевана римлянами в 63 году до н.э..

Казалось бы, теперь уже никто не сможет сдержать победоносного продвижения Рима на восток, вглубь Азии по пути Александра Македонского. Но такая сила все же нашлась.

Рим и тогдашний Иран

Государства Персия на тот момент на карте не было, а Иран составлял основу Парфянского царства. Это было связано с его завоеванием племенем парнов (ираноязычные скифы, отдаленно родственные персам), давшим начало династии Аршакидов. Последующие поколения иранцев стали результатом смешения "классических" персов и парнов, но поскольку персов было в разы больше, правильнее говорить об ассимиляции. Язык парнов со временем исчез, и вернулся фарси.

Столицей этого государства был город Ктесифон, находившийся на территории не современного Ирана, а Ирака.

В 54 году до н.э. 40-тысячное римское войско вторглось в Парфянское царство. Но это вызвало невиданный патриотический подъем среди населения. На пути наступающей римской армии крестьяне покидали свои деревни, сжигая дома и засыпая колодцы - за это государство обещало компенсацию.

Решающая битва произошла при Каррах 9 июня 53 года до н. э. Хотя римское войско имело превосходство в 4 раза, оно было разгромлено, половина легионеров погибла, убит был и сам военачальник Красс. Лишь часть армии сумел вывести Кассий, один из будущих убийц Цезаря. Художественное описание этих событий -  https://www.next-portal.ru/composition/139513/

(Предпосылкой к разгрому римлян стали действия парфянского агента Абгара, вошедшего в доверие к Крассу в качестве проводника и заведшего римское войско в пустыню, где оно оказалось ослаблено палящей жарой, нехваткой воды и болезнями.)

В римском обществе эта военная катастрофа вызвала шок: со времен войны с Ганнибалом римляне не терпели таких поражений.

Позднее, в 40–38 годы до н. э. реванш попытался взять Антоний и вторгся в Парфию, но ожесточенное сопротивление парфян заставило его отступить.

Более удачливым оказался римский император Траян: в 114 году он начал свой поход, сумел выйти к Персидскому заливу и и даже взять Ктесифон, но после его смерти римлянам пришлось оставить столицу Парфянского царства; они сумели удержать контроль лишь над частью Месопотамии.

В 195 году другое римское вторжение в Месопотамию произошло при Септимии Севере, который занял Селевкию, а в 197 году ещё раз взял Ктесифон. Но позже и этому императору пришлось уйти из парфянской части Месопотамии.

Была война и при императоре Каракалле (216-217), закончившаяся полным разгромом римских войск при Нисибисе. 

Если брать общий счет побед-поражений сторон во всех этих войнах вкупе, то больше побед было у Рима. Но толку-то от них, это ведь не чемпионат по футболу. Главным итогом стало то, что тогдашний Иран устоял.

Ханаанеи (иудеи и предки арабов) несколько веков так и прожили под властью римлян, вполне приспособившись к ней. На территорию же соответствующую нынешним границам Ирана нога римского легионера не ступила ни разу, поэтому дальше Рим на восток не продвинулся - даже ценой всех усилий и потерь.

На Западе современные политики эту историю не знают. Было бы прикольно любого из них спросить, что им известно о Парфянском царстве, заодно попросить показать его на карте и полюбоваться тем, как они ткнут пальцем куда-нибудь на Филиппины. Зато в самом Иране свою историю знают хорошо - и до-исламскую тоже. Сомнительно, чтобы народ с такой национальной самооценкой и самоидентификацией когда-нибудь пошел в фарватере западной цивилизации, продвижение которой на восток он когда-то остановил.

Что с экранизациями?

К сожалению, про римско-парфянские войны не снято ни одного художественного фильма. А вот про Пунические две ленты есть, и обе - настоящие шедевры: "Ганнибал" и "Карфаген в огне". Можно онлайн посмотреть эти фильмы и с аннотациями - https://www.litprichal.ru/work/633850/

Кадр из фильма "Ганнибал":

Кадр из фильма "Карфаген в огне":

Обратили внимание на словечко “антироман” в заголовке? Мы его не придумали. Это определение возникло практически сразу же после публикации “Госпожи Бовари” в литературном журнале “Ревю де Пари” в 1856 году. Французские писатели-современники моментально поняли, что именно написал 34-летний Гюстав Флобер, который на тот момент еще не издал ни одного (!) произведения. В авторском багаже, как позже выяснилось, лежали еще две повести, однако они увидят свет значительно позже.

“Антироман” – это значит, что книга переворачивает шахматную доску, где до этого разыгрывалась сложнейшая партия. В определенном смысле “антироманом” был “Дон Кихот” Сервантеса, где весь пласт рыцарской литературы, который к тому времени был накоплен, беспощадно вывернут наизнанку.

Флобер поступил точно так же с литературой романтической, безраздельно властвовавшей в тогдашней Европе. Не зря “Госпожа Бовари” заканчивается сценой вскрытия покойной героини, ужаснувшей неподготовленного читателя середины девятнадцатого века. Сама книга незримым скальпелем взрезает любовно взлелеянный романтизм и показывает, что за красивой оболочкой часто скрывается пустота, цинизм, фальшь.

Приведем цитату из работы чуткого и проницательного французского писателя, а также литературоведа Андре Моруа:

“У Флобера достало мудрости понять, что романтизм неминуемо приводит к краху, потому что он стремится к недостижимому. «Истинный сюжет «Госпожи Бовари» — это все растущий разрыв между реальными обстоятельствами и мечтой». Эмма мечтает полюбить Тристана или Ланселота, а встречает она Родольфа, человека посредственного, затем Леона, который еще того хуже; в конце концов она попадает в лапы перекупщика Лере, в котором воплощена самая отвратительная действительность. Флобер наказывает свою героиню не столько за то, что она предавалась мечтам, сколько за то, что она попыталась осуществить свои мечты. До тех пор пока она только грезит о любовниках в духе Вальтера Скотта и о шикарных нарядах, она всего лишь поэт; она отталкивает отвратительного Лере, который воплощает самые низменные соблазны жизни. Но едва она делает попытку сблизить мечту и реальность, едва она позволяет идеальному любовнику облечься в грубую оболочку, едва она решает заказать себе реальный плащ для воображаемого путешествия, она погибает, она попадает в руки Лере”.

Французское общество всю эту идею прекрасно считало. Но отреагировало на нее по-разному.

Обыватель ужаснулся и потребовал немедленно наказать дерзкого автора. Против Флобера, а также двух издателей журнала возбудили дело и в ускоренные сроки довели обвинение до суда. Процесс состоялся уже в январе 1857 года. В вину ставились описания любовных сцен, а также якобы одобрение женской измены.

Абсурдность обвинения была очевидна всем, ведь во французской литературе того времени и любовных сцен, и женских измен было предостаточно, но все это читалось без малейших проблем, поскольку было написано в возвышенной романтической или игривой манере. Что касается одобрения, то это ни в какие ворота не лезет, учитывая концовку романа и судьбу несчастной Эммы Бовари.

Судья был вынужден вынести оправдательный приговор, который был радостно встречен французскими писателями. Они-то понимали, что столкнулись с настоящим шедевром, одной из величайших книг всего девятнадцатого века. С книгой, предопределившей литературную траекторию второй половины столетия. Из “Госпожи Бовари”, как из гоголевской “Шинели”, выросли братья Гонкур, вырос Мопассан, вырос Золя.

Источник: Литинтерес

На семинаре по Французской литературе мы изучали произведения известных французских писателей, их биографию, вклад в литературу и т.п. Каждый из студентов должен был сделать доклад по одному писателю, а также разобрать одно из его произведений с товарищами по семинару в плане содержания, лексики, стиля и т.д. Мне достался Гюстав Флобер и его повесть «Простая душа» (прямой перевод «Простое сердце», фр. Un cœur simple).

Когда до моего доклада оставалось уже не так много времени, я с тоской поплелась в библиотеку. В то время я не любила делать всякого рода доклады; тем более, кроме учебы, мне нужно было зарабатывать на жизнь, и такие задания выбивали из повседневного личного расписания, в котором уже и так каждая минута была занята. Но что делать.

Я пришла, распечатала повесть на французском, нашла еще что-то по биографии Флобера и поехала разбираться со всем этим домой. Дома со мной случилось очередное сильное нехотение всё это читать, и я откладывала это, сколько могла. Но в какой-то момент настал час X и тянуть больше было нельзя. Начала читать повесть. Сижу, читаю, понимаю, хорошо, если половину, и так это все оказалось тоскливо. Читаю и думаю, какой-же этот Флобер скучный писатель, и с чего бы это он стал таким известным. В какой-то момент я всё бросила, так как поняла, что с такой скоростью чтения я ничего не успею. Села за компьютер, зашла в интернет, нашла перевод на русский, распечатала всё это, заколола листочки степлером и села читать заново.

С самых первых даже не страниц, а строчек я забыла обо всем, что происходит вокруг: где я живу, с кем, чем я занимаюсь и как меня зовут – настолько меня захватило повествование. Я угорала над фразами, подобранными с большим чувством юмора, мне нравился сам стиль Флобера, какие точные слова он находил и как живо описывал героев. Я по-настоящему прониклась судьбой главной героини Фелисите и переживала за нее, как за родного человека. На месте, где Флобер рассказывал про попугая и как этот попугай смеялся над господином Бурэ, я хохотала до слёз. В этом восторженном настроении я и дочитала новеллу, и мне было очень грустно от того, как закончилась жизнь Фелисите.

После этого я написала доклад по биографии Флобера, придумала задания по тексту для одногруппников, очень сильно не выспалась и в полукоматозном состоянии поехала на пару. Помню даже, что тогда я одела какую-то свою старую (когда-то хорошую) коричневую футболку, так как другая одежда была в стирке, но мне было уже всё равно - лишь бы сделать доклад и забыть. Тем более что в Германии не сильно заморачиваются с одеждой и в таких ситуациях это бывает очень кстати.

К моему удивлению все прошло очень хорошо и даже как-то душевно. Мне показалось, что студенты в группе с интересом слушали мой доклад и даже с долей энтузиазма выполняли задания по тексту. Я сама почему-то была очень спокойна, как будто делаю доклады каждый день, хотя до этого я сильно волновалась. После моего выступления преподаватель меня очень хвалила. Она была искренне довольна и рада тому, что семинар прошел хорошо.

Когда другие студенты ушли, она сказала, что ставит мне единицу (лучшая оценка в Германии, как наша пятерка). Для меня это было непривычно. С моими вечными подработками единицы у меня случались редко, можно сказать никогда. Преподаватель еще раз сказала мне хорошие слова о докладе и про то, как я профессионально провела свою часть пары. Возможно, здесь сказалось мое первое высшее образование педагога, которое я получила в России, и я на автомате применила какие-то знания оттуда. Тем не менее я не ожидала такого восторга, так как делала все, лишь бы отстали, и тем более я была рада, что все так классно получилось.

На этой всей теме мы с преподавателем разговорились, пока шли по направлению к ее кабинету. Она меня спросила, откуда я (это программный вопрос к человеку, который говорит по-немецки с акцентом). Я сказала, что из России, из такого-то города, и пояснила, где он примерно находится. Немцы часто не знают никаких городов, кроме Москвы и Санкт-Петербурга, но это совсем не мешает им каждый раз спрашивать про конкретный город. Хотя это нормально, я и сама так делаю с иностранцами.

Когда она узнала, что я из России, она просияла и сказала, что она очень любит, уважает и восхищается русской литературой. Как бы она хотела читать произведения наших классиков на русском! Я стояла, потупив взгляд, и мне было стыдно, что моей мечтой это не является, и что я совсем не пользуюсь своими знаниями русского языка по назначению. Я призналась ей в своем стыде и добавила, что в школе я часто с неохотой читала то, что нам задавали по литературе, а также посетовала, что жаль, что есть такая несправедливость, что кто-то может читать по-русски, но не хочет, а у другого всё - наоборот. Мы еще поговорили про русскую литературу, в том числе, с ее подачи, о Льве Толстом. Я также рассказала ей о том, каких писателей русские школьники читают по программе.

В конце я спросила ее, откуда она родом, и, оказалось, что она наполовину латиноамериканка. Это, кстати, было видно по внешности и по характеру: темные вьющиеся волосы, темные яркие глаза, невысокий рост, живая и непосредственна манера общения. На этом мы расстались.

А я шла и думала про этот доклад, про разговор с преподавателем. Всё, что произошло, стало для меня удивительным, неожиданным приключением, которое начиналось совсем невесело. Самое интересное было в том, что русская студентка встретилась с наполовину латиноамериканкой на уроке французской литературы в Германии и обсуждали они в том числе русскую литературу. 

В такие моменты начинаешь чувствовать, как прекрасна и интересна жизнь, и хочется жить дальше и переживать новые открытия, встречать интересных людей, общаться, читать и многое-многое другое.

PS Повесть Флобера «Простая душа» так меня впечатлила, что я рассказала о ней перед сном моему парню. На месте про попугая и г-на Бурэ он катался по кровати от смеха. Мой рассказ заинтересовал его настолько, что он заказал книгу с произведениями Флобера на русском. Когда она пришла, я с радостью села читать повесть во второй раз. Сижу, читаю первую страницу, и чувствую: что-то не то. Это не тот Флобер! Вот это не интересно! Я нахожу свою распечатку с переводом на русский, сравниваю переводы и вижу, что они разные. Ищу в интернете любимый перевод, и он оказался переводом Н. Соболевского. В очередной раз я убедилась, насколько важна личность переводчика. Это как написать книгу во второй раз. Это большое искусство и мастерство. А повесть в другом переводе я читать так и не стала.