Настоящему романтику необходим дом, причем не самый обычный, типовых серий, а дом-легенда, дом-история или по крайней мере дом с историей. Виктор Гюго поселился в особняке Роганов на площади Вогезов, вечный странник Байрон обожал свое Ньюстедское аббатство, а Онегин между Петербургом и дальними странствиями оказался в деревне, где, понятное дело, скучал, но не в чистом поле, а в довольно комфортабельном барском доме «во вкусе умной старины».

Одним словом, романтику не подходят ни хрущевка, ни Рублевка. Хорошо, если вам посчастливилось обустроиться в каком-нибудь необычном месте — старой водонапорной башне, газгольдере, мансарде под самой крышей и так далее. Совершенно точно не годится никакой, даже самый живописный полуподвал: в нем пусть селятся «бедные люди» Достоевского. Романтик может быть совсем не богатым, но устремлен он все же куда-то за пределы скучной реальности. А помогать вырваться могут совсем разные локации: уединенные поля с журчанием тихого ручья, небоскреб на Манхэттене или же уголок Петербурга, где можно созерцать ночное небо над Невой… Главное, чтобы поблизости было достаточно места для долгих уединенных прогулок, составляющих едва ли не главную часть жизни настоящего романтика.

В идеале романтику надлежит гулять если не среди древних руин, подобно героям Теофиля Готье, то по крайней мере среди величественных памятников архитектуры или истории либо в пейзажах Отто Рунге. За неимением всего перечисленного подойдут и любые другие ландшафты.

Вид за окном

…Вид в окно сквозь сумрак лунный…

Если вы романтик или желаете таковым казаться, извольте обзавестись приличным видом из окна. Конечно, было бы отлично, если бы за окном раскрывалось что-нибудь наподобие пейзажей Каспара Давида Фридриха. Но можно обойтись и видом попроще. У Джона Китса в Хэмпстеде окна открывались в прекрасный сад, не говоря уже о Байроне, имевшем в Ньюстедском аббатстве сразу несколько тематических садов, озера и прочие прелести. В роскошном парке Байрон сам посадил дуб, который потом долгие годы показывали любопытным туристам, а также захоронил любимого ньюфаундленда, написав эпитафию на надгробие пса. Парижский тематический музей романтизма — дом художника Анри Шеффера, известный как Музей романтической жизни, — тоже раскрывает свои окна в заросший парк. Да и у Онегина за окном был «Огромный, запущенный сад, / Приют задумчивых дриад».

Если сада нет, можно обойтись цветочными горшками на окне. Кабинет Гете, к примеру, украшало каланхоэ, по поводу которого он написал: «Как из одного листа возникает бесчисленное количество новых побегов, так из одной постоянной любви можно черпать все новое и новое счастье». Цветы надо выбирать осознанно, чтобы было что написать о них или просто отщипывать листочки и вкладывать в письма с разными вторыми и третьими смыслами.

Если же за окном при всем желании не найти даже травинки и вид отчаянно портят приметы стремительной урбанизации, достаточно провозгласить себя неоромантиком и, как Александр Блок, мелодраматично «смотреться в колодезь двора» или задумчиво позировать на фоне леса фабричных труб…

Что вешать на стену

…И лорда Байрона портрет…

Кабинет Онегина был украшен не общепринятыми портретами предков: бабушек, тетушек, праотцев или просто родителей, — но изображениями его современников: Байрона и Наполеона. Отсюда вывод: романтик обязан иметь под рукой портреты кумиров своей эпохи или дней былых, людей непомерных амбиций и многообразных талантов. С современниками пусть каждый решает сам; что же касается героев прошлого, то и Байрон, и Наполеон по-прежнему актуальны хотя бы потому, что мало кто знает Байрона в лицо, да и в Бонапарте обыватель готов узнать больше треугольную шляпу и полковничий мундир. Интрига и загадка — вещи для романтика немаловажные. Вообще, можно повесить на стену любого из романтиков прошлого: поэта, музыканта, живописца или еще кого-нибудь. Байрон, конечно, здесь вне конкуренции — его портреты были, кажется, у всех сколько-нибудь значимых литераторов. Для разнообразия можно добавить Вальтера Скотта (у Лермонтова), Фридриха Шиллера (у Гете), Эмили Бронте или Фридерика Шопена. Только не надо, прикрываясь революционным романтизмом, помещать в романтический кабинет портрет Карла Маркса или «рыцаря революции» Феликса Дзержинского — это совсем другая стилистика. А вот экстравагантные усы Сальвадора Дали или автопортрет Мана Рэя, этих «крайних романтиков», будут вполне уместны.

За неимением портретов или в силу отвращения к изобразительным искусствам можно обзавестись любыми другими мемориями: слепком руки Фридерика Шопена, локоном Жорж Санд, пеплом сигареты Андре Бретона или даже копией автографа Эдгара По. Просто окружите себя аурой романтических знаменитостей.

Модные аксессуары

…Фарфор и бронза на столе…

Настоящий романтик стремится в своем «молчаливом кабинете» создать идеальные условия для размышлений, мечтаний, работы или романтического безделья. Одним помогает полное отсутствие посторонних вещей. Гете, к примеру, изгнал из своего кабинета в Веймаре все лишнее, уверяя, что удобная и изящная мебель мешает ему. Лермонтов, напротив, устроился в Тарханах со всеми возможными удобствами, в окружении красивой старинной мебели и французской бронзы. А петербургский кабинет Онегина был чуть ли не складом всевозможных изысканных и модных вещей.

Именно в романтическую эпоху появилось понятие «кабинетные вещи». Так называли не только непременные принадлежности письменного стола: пресс-папье, грузы для бумаг, стаканчики для карандашей, колокольчики для вызова прислуги, часы и подчасники, целые письменные приборы, пепельницы, блокноты, спичечницы, лотки для мелочей, рамки и т. п., — но и просто украшения: миниатюрные скульптуры, какие-либо курьезы, вазочки и т. д. Делали их из фарфора и камня, бронзы и чугуна, дерева и кости. Сюжеты и мотивы выбирались в соответствии с убеждениями — политическими, эстетическими и нравственными. Личную печать, к примеру, мог украшать бюст Наполеона, карандашницу — рельеф на сюжет египетского мифа, часы приобретали форму готического собора и проч. Тут у наших современников полная свобода. Только упаси бог от лаптей и ушатов: стиль рюс точно не изобличит в вас романтика, даже если это будут баснословно дорогие и редкие антикварные безделки.

Главное, чтобы за каждой вещью стояла увлекательная история, которую владелец может между делом — небрежно и даже видимо скучая — рассказать.

Всё для вредных привычек

Янтарь на трубках Цареграда…

Пороки, увы, непременная составляющая образа романтического героя. Не только Пушкин, Лермонтов или Байрон, но даже Гете в молодости проводил целые ночи за батареей бутылок и эпатировал обывателей купанием голышом и прочими безобразиями. Алкоголь, свободная любовь, наркотики, игра со смертью служили допингом натурам, настойчиво вырывавшимся за пределы обыденности.

Однако не стоит брать пример с друга Сэмюэла Кольриджа, Томаса де Квинси, автора знаменитой автобиографической «Исповеди англичанина, употребляющего опиум». В романтическую эпоху в моду как раз вошло курение табака — до этого табак больше нюхали и жевали, курение считалось простонародным развлечением. Теперь же курение сначала трубок, а потом и папирос позволяло приблизиться к блаженствам кейфующего Востока, а значит, обставлялось такой же восточной роскошью, начиная от трубок из кости, пенки и вошедшего в моду янтаря, украшенных резьбой и вышивкой, и заканчивая драгоценными восточными халатами, которые предназначались для того, чтобы защитить себя от табачного запаха. В богатых домах появились специальные курительные комнаты, обставленные наподобие восточных дворцов, а арсенал мужских аксессуаров, кроме кабинетных вещей, пополнился всевозможными курительными принадлежностями — как правило, в том же восточном вкусе.

Кстати, и романтические дамы не отставали от мужчин: Жорж Санд курила сигары одну за другой.

Библиотека

…Отрядом книг уставил полку…

Кабинет без книг — не кабинет! Все романтики — писатели, поэты и художники — обладали приличными библиотеками, а некоторые — просто завидными: у Гете было более 4 тысяч томов, опись библиотеки Пушкина включала 3,5 тысячи томов. Книжные шкафы и полки — непременный предмет обстановки порядочного кабинета даже сегодня, когда что угодно можно найти в мировой сети.

Важнее, чем сами книги, только их подбор. Первое и безусловное место занимают античные авторы: Плутарх, Гомер, Ювенал, Феокрит и прочие. Теофиль Готье обожал словари. Онегин, как мы помним, читал Адама Смита. И все без исключения — Байрона. В библиотеке романтика просто обязаны присутствовать романтики — любой эпохи, любой страны, любых жанров. В конце концов, именно книги открывают Татьяне характер их владельца. Иными словами — пусть за вас говорит ваша библиотека!

Место для отдыха

…Кровать, покрытая ковром…

Ковром, разумеется, настоящим — восточным, ручной работы. Пряный дух Востока в эпоху Пушкина романтику был необходим как воздух, воплощал ли его ковер, турецкая трубка или кривой турецкий ятаган на стене, воскрешавший в памяти не только крестоносные битвы за Константинополь, но и сражения лорда Байрона за свободную Грецию или просто напоминающий — memento mori!

Имея в распоряжении большой барский дом, герой Пушкина (да и не он один) все время проводил именно в кабинете. Здесь он не только читал и писал, но и «кофе кушал», принимал друга Ленского и даже спал. Да-да, спал: это кабинет ученого (если только он не врач) не предусматривает кушетки или дивана, на который можно было бы лечь. Напротив, кабинет романтика — убежище, он обеспечивает хозяину так необходимое уединение, делает его подлинным отшельником, анахоретом. Место для сна в нем просто необходимо. Именно из кабинета романтика родилась впоследствии концепция кабинета как мужской комнаты и даже мужской спальни.

Разное

…Неподражательная странность…

Жорж Санд, помимо курения, обожала рядиться в мужское платье. Художник и гравер Александр Орловский, как и лорд Байрон, превратил свою жизнь в бесконечный маскарад и примерял одну роль за другой, разгуливая в самых причудливых и необычных костюмах по улицам Петербурга и уж тем более — у себя дома, в кабинете.

Любой романтик просто обязан иметь что-нибудь экзотическое в привычках, какую-либо необычность поведения или странность, которая найдет выражение в романтическом интерьере. Тот же Байрон, к примеру, имел макабрические пристрастия: в качестве элемента декора столовой использовал гроб, в качестве цветочных горшков и чаш для питья — человеческие черепа; перед кремацией своего друга Перси Шелли Байрон попросил себе на память череп друга (но ему не дали). Однако были и другие странности: так, в зрелом возрасте Байрон вдруг принялся изучать армянский язык, и не где-нибудь — в Венеции!

P. S.

Легендарный профессор Петербургского университета, филолог Яков Толмачев в шутку говорил, что слово «кабинет» имеет расшифровку: заходит в него человек — и его как бы и нет. Этот анекдот не так уж далек от истины. Помимо утверждения идеи уединения, он важен словечком «как бы». Читатель вправе задать вопрос — чем, собственно, романтики отличаются от обычных людей? Ведь и простые люди ставят на окна цветы и вешают на стены портреты, читают книги и музицируют… Мемориальные музеи Гюго и Пушкина, Шатобриана и Китса демонстрируют среднестатистическую и порой вполне заурядную обстановку. Так в чем же дело? В этом самом «как бы», в нюансировке, то есть в отношении, в смысле и значении, которое придается каждой детали, в индивидуальности, которой окрашивается выбор книг и формы пепельницы.

Романтизм — это не вещи, но отношение к ним, это страсть и настроение, чувство и мысль. Чем субъективнее, тем лучше. Великие к тому же мастерски умели соединять бездонные пропасти субъективного духа с доступным комфортом, богатыми коллекциями и налаженным бытом, оставляя бесприютные метания своим героям и их подражателям.

Поэта Василия Жуковского, который в конце жизни назовет себя «родителем на Руси немецкого романтизма и поэтическим дядькой чертей и ведьм немецких и английских», переводчика Гофмана, Грея, Шиллера, Гете и других романтиков, волновали уже одни названия фридриховых картин: «Могила великана в снегу» (1807), «Странник над морем тумана» (1818), «Двое, созерцающие луну» (1819–1820). Кроме того, Жуковский и сам немного рисовал. Именно в этом своем заграничном путешествии он начал заполнять путевые альбомы рисунками. Вскоре в них уже можно было обнаружить некоторые приемы, свойственные немецким романтикам: контурный рисунок, особенности композиции, обязательные романтические мотивы и надписи, сопровождающие изображение, — то, что искусствовед Михаил Либман называл «специфически фридриховской стенограммой пейзажа».

В 1821 году, когда Жуковский впервые лично встретился с Каспаром Давидом, он был удивлен, что выглядит тот совсем не как настоящий романтик. Жуковский рассказал о своих впечатлениях ученице — Александре Федоровне:

«Кто знает Фридриховы туманные картины и по этим картинам, изображающим природу с одной только мрачной ее стороны, вздумает искать в нем задумчивого меланхолика с бледным лицом, с поэтическою мечтательностью в глазах, тот ошибется. Лицо Фридриха не поразит никого, кто с ним встретится в толпе... простодушие чувствительно во всех его словах, он говорит без красноречия, но с живостью искренности и чувства, особливо когда коснешься до любимого его предмета, до природы, с которою он как семьянин...»

В этом же письме Жуковский подробно описывает великой княгине одну из только что начатых картин Фридриха — «Восход луны на море», которую впоследствии для нее купит.

Круг русских поклонников и покупателей Фридриха расширяется. В 1825 году в мастерскую художника заходит близкий друг Жуковского — историк и государственный деятель Александр Иванович Тургенев, о чем он оставляет запись в дневнике:

«...Он выражает в них [картинах] обыкновенно одну простую мысль или чувство, но неопределенное. Можно мечтать над его произведениями, но ясно понимать их нельзя, ибо и в его душе они не ясны. Это мечтания — сон, видения во сне и в ночи. В предметах природы часто избирает он самое простое положение: льдину, волнуемую в море; несколько деревьев, в долине растущих; окно его комнаты; задумавшийся над развалинами или над памятником рыцарь; монах, вдаль или в землю устранивший взор свой, — но все трогает душу, погружает в мечтательность, все говорит, хотя и неясно, но сильно воображению. Так и слова его: он сам говорит, что объяснить ни мысль, ни картины, их изображающие, не может, а всякий пусть находит свое, т. е. свою мысль в чужом изображении: так — сова в мрачных облаках, так — терновый венец в радужном сиянии солнца. Первая картина (у вел. кн. А<лександры> Ф<едоровны>) для меня непонятна, вторую постигает сердце страдальца-христианина...»

В 1827 году уже вместе Жуковский и Тургенев заезжают в Дрезден и заказывают Фридриху новые «печальные картины». К этому времени первый лишился своей любимой (в 1823 году в родах умерла Мария Протасова-Мойер), второй — брата Сергея; оба они, хотя не были непосредственными участниками, пережили трагедию декабрьского восстания 1825 года.

Иван Киреевский, философ-славянофил и публицист, увидевший эти картины, когда они вместе с другими работами Фридриха уже висели у Жуковского, пишет о них матери:

«...Ночь, луна, и под нею сова. По полету видно, что она видит. В расположении всей картины видна душа поэта. С обеих сторон совы висит по две маленьких четвероугольных картинки. Одна — подарок Александра Тургенева, который сам заказал ее Фридрихсу. Даль, небо, луна — впереди решетка, на которую облокотились трое: два Тургенева и Жуковский. Так объяснил мне сам Жуковский. «Одного из этих мы вместе похоронили», — сказал он. Вторая картина: ночь, море, и на берегу обломки трех якорей. Третья картина: вечер, солнце только зашло, и запад еще золотой, остальное небо, нежно-лазуревое, сливается с горою такого же цвета. Впереди густая высокая трава, в середине которой лежит могильный камень. Женщина в черном платье, в покрывале, подходит к нему и, кажется, боится, чтобы кто-нибудь не видал ее. Эта картина понравилась мне больше других. Четвертая к ней, это могила жидовская. Огромный камень лежит на трех других меньших. Никого нигде нет. Все пусто и кажется холодно. Зеленая трава наклоняется кой-где от ветра. Небо серо и испещрено облаками, солнце уже село, и кой-где на облаках еще не погасли последние отблески его лучей. Этим наполнена вторая стена против двери. На третьей стене — четыре картины также Фридрихсовой работы. На одной, кажется, осень, внизу зеленая трава, наверху голые ветви деревьев, надгробный памятник, крест, беседка и утес. Все темно и дико. Вообще природа Фридрихсова какая-то мрачная и всегда одна...»

Теперь картины Каспара Давида при посредничестве Жуковского регулярно отправляются в Петербург. И хотя в Пруссии «первооткрыватель трагедии в ландшафте» уже вышел из моды, и даже Жуковский пишет о нем как о человеке, «пережившем свое дарование», в России собирается неплохая его коллекция. Восемь работ принадлежали царской семье, девять живописных полотен и пятьдесят рисунков были в собрании самого Жуковского. Впоследствии в государственные музеи — Эрмитаж, Музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина — они поступали также и из частных коллекций князей Вяземских, Барятинских и других.

Сам Фридрих в конце жизни занялся экспериментами: между 1830 и 1835 годами, до того как его разбил паралич, он, учитывая романтическое влияние света, пробует технику живописи на кальке. В зависимости от освещения — дневного или вечернего — картины приобретали различные эффекты. Для создания дополнительного настроения демонстрацию таких картин он предлагал сопровождать игрой на поющих бокалах.

В 1835 году Фридрих пережил инсульт и больше не мог писать маслом, ограничивался небольшими рисунками сепией; Жуковский ходатайствовал о нем перед великим князем Александром Николаевичем, напоминая слова, будто бы сказанные в 1820 году императором, тогда еще великим князем, Николаем Павловичем: «Фридрих, если будешь в нужде, дай мне знать, я тебе помогу», и добавил от себя: «Заступите теперь место государя и помогите ему. Позвольте мне именем вашим [если сами не найдете времени] взять у него на одну или две тысячи [рублей] рисунков и картин, что найдется».

Последний раз Жуковский побывал в Дрездене за два месяца до смерти Фридриха, отбирая рисунки для Александра: «19 марта 1840 года. К Фридриху. Грустная развалина. Он плакал, как дитя. 20 марта. Середа. Пребывание в Дрездене. Выбор рисунков Фридриха для великого князя». После смерти художника закупка картин стояла обязательным номером в берлинских и дрезденских поездках Василия Андреевича, что продолжительное время было заметной помощью обнищавшей семье Фридриха.  

Источники

• Богемская К. Пейзаж. Страницы истории.

  М., 2002.

• Дневники В. А. Жуковского.

  СПб., 1903.

• Иванова Е. В. В. А. Жуковский — коллекционер и художник.

  Материалы XII Боголюбовских чтений (29 июня — 1 июля 2010 года).

• Либман М. Я. Жуковский и немецкие художники.

  Взаимосвязи русского и советского искусства и немецкой художественной культуры. М., 1980.

• Норберт В. Фридрих.

  М., 2006.

• Янушкевич А. С. Письма В. А. Жуковского к царственным особам как феномен русской словесной культуры и общественной мысли.

  Жуковский. Исследования и материалы. Вып. 2. Томск, 2013.

Избранные произведения Эдварда Грига: "Песня Сольвейг" (из сюиты "Пер-Гюнт", "Концерт для фортепиано с оркестром ля минор", "В пещере горного короля" ("Пер-Гюнт"), "Утреннее настроение" ("Пер-Гюнт") в выпуске музыкального канала на Рутуб

Эдвард Григ. "В пещере горного короля" (из сюиты "Пер-Гюнт")

Эдвард Григ. «Песня Сольвейг» из сюиты «Пер Гюнт».

Время, место, социальная структура ослабляют свое формообразующее влияние на повседневное поведение человека. Общий праздник также перестает быть основным организатором и стабилизатором системы жизненных смыслов человека, связывающем его с нормами, заданными прошлым и будущим. На первый план выступают формы личного сиюминутного праздника, отмечающего индивидуальные события, дающего общение, отдых, "разрядку", "встряхивание".

Характерно, что именно при переходе к Новому времени из общего праздничного действа выделяются самостоятельные виды искусств со своими специальными эстетическими задачами и с отношением к творчеству как самоценности. Культуре аффективной саморегуляции Новое время предлагает разработанные формы азартных игр, рискованные приключения, спорт, а также моду как эпатаж, экстравагантность, цель которой - противостояние толпе, триумф - возмущение обывателя, риск - возможность остаться незамеченным (Лотман Ю. М., 1992а).

К. Леви-Стросс (1994) отмечает принципиальное отличие азартных игр Нового времени от ритуальных игр в традиционных культурах. Если в последнем случае результат всегда предопределен и заключается в установлении определенного равновесия (К. Леви-Стросс пишет, что в Новой Гвинее тоже с удовольствием играют в футбол, но ровно столько партий, сколько необходимо для достижения ничейного результата), в Новое время результат не определен - все зависит от самих участников. Ритуальная игра - избавление от напряжения и приводит к победе "команду жизни" над "командой смерти", добра над злом, переводит всех через обряд инициации, в азартной же игре, наоборот, из равновесия равных возможностей возникает и утверждается неравновесие - личная победа.

Аффективная сфера человека. Взгляд сквозь призму детского аутизма / Никольская О.С. М.: Центр лечебной педагогики, 2000

Избранные произведения Франца Шуберта: "Соната для арперджионе и фортепиано", вокальный цикл "Прекрасная мельничиха" (Часть 1. "В путь"), вокальный цикл "Зимний путь" (фрагменты) в выпуске канала BuganМузТВ на Рутубе.

Франц Шуберт. Соната для арперджионе и фортепиано

Франц Шуберт. Вокальный цикл "Прекрасная мельничиха" (№1. "В путь")

Франц Шуберт. Вокальный цикл "Зимний путь"