Известно, что авторы «Ну, погоди!» очень старались сделать зайчика сугубо положительным, а волку придали множество возмутительных черт. Но, несмотря на это, при первых же просмотрах выяснилось, что детская аудитория плохо воспитанного хулигана с кучей недостатков считает гораздо более интересным персонажем. Похожие ситуации порой возникают в литературе. Существует несколько известных героев, которых авторы собирались сделать отрицательными, но симпатии зрителей порой предугадать невозможно.

Скарлетт О’Хара

«Я старалась описать далеко не восхитительную женщину, о которой можно сказать мало хорошего, и я старалась выдержать ее характер. (…) Я нахожу нелепым и смешным, что мисс О'Хара стала чем-то вроде национальной героини, я думаю, что это очень скверно – для морального и умственного состояния нации» - писала Маргарет Митчелл, возмущенная тем, что взбалмошная и упрямая Скарлетт потихоньку вытеснила с первого места тихую и скромную Мелани. Ведь именно эта женщина - образец добродетели и мудрости должна была завоевать сердца читателей, а не ее бурный антипод.

Особенно Митчелл возмущало, когда это неспокойное «детище» сравнивали с ней самой, ведь писательница очень старалась подчеркнуть ее отрицательные черты и даже переживала, что «перегибала палку» со злоключениями для героини, на которые та порой нарывалась по собственной глупости.

В предисловии к первому изданию автор даже просила читателей не быть слишком строгими к ее «бедной, маленькой Скарлетт». Но у читателей всего мира вот уже почти сто лет пробивная, хоть и не обладающая «мудростью сердца» героиня романа «Унесенные ветром» вызывает искреннюю симпатию.

Сэр Роберт Ловелас

Персонаж Ричардсона (которым зачитывалась и Татьяна Ларина), тоже стал примером героя, случайно вырвавшегося из-под строгого авторского контроля.

В середине XVIII века образ мужчины, погубившего нежную и строгую девушку, не мог вызывать симпатии ни при каких условиях, однако, как говорится, «что-то пошло не так». Через некоторое время после публикации Сэмюэл Ричардсон с ужасом заметил, что его «умеренное и мягкое изображение мужчины-сатаны в образе джентльмена, остроумного, неистового, предприимчивого, храброго и безжалостного» нравится читателям почему-то больше добродетельной Клариссы.

Со временем имя «ловелас» даже стало нарицательным, а образ героя-соблазнителя считается одним из самых ярких в английской литературе того времени. На фото - он, в исполнении Шона Бина.

Анна Каренина

В этом случае женщина, поддавшаяся своим страстям и разрушившая семью, также не могла быть персонажем, вызывающим любовь читателей. В первоначальном варианте романа героиня должна была даже более наглядно убедиться в невозможности построения счастья на таком непрочном фундаменте. Получив развод и обретя возможность жить со своим любовником (у них двое детей, их «как ночных бабочек окружают дурно воспитанные писатели, музыканты и живописцы»), она все-таки заканчивает жизнь самоубийством после встречи с бывшим мужем (это «осунувшийся, сгорбленный старик»).

В письме к А. А. Фету Лев Николаевич писал, что «скучная и пошлая Анна К. ему противна… Моя Анна надоела мне, как горькая редька» - правда, последнее относилось не к самой героине, а к работе в целом.

Однако постепенно, многократно переписывая роман (было создано десять вариантов рукописи), Толстой все-таки нарисовал образ главной героини настолько живой и искренний, что эта история любви превратилась, по словам Достоевского, в «огромную психологическую разработку души человеческой».

Современные читатели, более свободные от оков строгой морали прошлых веков, тем более проникаются сочувствием к женщине, которая попыталась бросить вызов общественным нормам. Создано более тридцати экранизаций этой книги, и образ Анны Каренины воплощали многие прекрасные актрисы.

\\ Анна Константинова

Дорогие друзья, буду рада видеть вас в моих регулярных блогах. Это статья из рубрики "Интерессариум", которая выходит там каждый вторник:

-> Вконтакте (группа + канал)
-> MAX

Публикация этого поста в моем блоге ВК: https://vk.com/ak_author?w=wall-194459919_3747

На волне постов с либеральной блевотиной хочу напомнить, что в данном явлении нет ничего нового или модного:

Степан Аркадьич получал и читал либеральную газету, не крайнюю, но того направления, которого держалось большинство. И, несмотря на то, что ни наука, ни искусство, ни политика, собственно, не интересовали его, он твердо держался тех взглядов на все эти предметы, каких держалось большинство и его газета, и изменял их, только когда большинство изменяло их, или, лучше сказать, не изменял их, а они сами в нем незаметно изменялись.

Степан Аркадьич не избирал ни направления, ни взглядов, а эти направления и взгляды сами приходили к нему, точно так же, как он не выбирал формы шляпы или сюртука, а брал те, которые носят. А иметь взгляды ему, жившему в известном обществе, при потребности некоторой деятельности мысли, развивающейся обыкновенно в лета зрелости, было так же необходимо, как иметь шляпу. Если и была причина, почему он предпочитал либеральное направление консервативному, какого держались тоже многие из его круга, то это произошло не от того, чтоб он находил либеральное направление более разумным, но потому, что оно подходило ближе к его образу жизни. Либеральная партия говорила, что в России все скверно, и действительно, у Степана Аркадьича долгов было много, а денег решительно недоставало. Либеральная партия говорила, что брак есть отжившее учреждение и что необходимо перестроить его, и действительно, семейная жизнь доставляла мало удовольствия Степану Аркадьичу и принуждала его лгать и притворяться, что было так противно его натуре. Либеральная партия говорила, или, лучше, подразумевала, что религия есть только узда для варварской части населения, и действительно, Степан Аркадьич не мог вынести без боли в ногах даже короткого молебна и не мог понять, к чему все эти страшные и высокопарные слова о том свете, когда и на этом жить было бы очень весело. Вместе с этим Степану Аркадьичу, любившему веселую шутку, было приятно иногда озадачить смирного человека тем, что если уже гордиться породой, то не следует останавливаться на Рюрике и отрекаться от первого родоначальника — обезьяны. Итак, либеральное направление сделалось привычкой Степана Аркадьича, и он любил свою газету, как сигару после обеда, за легкий туман, который она производила в его голове.

Ожидая в приемной «Зума», Лев Николаевич вглядывался в свое отражение в камере. Жиденькие сумерки высасывали из кабинета остатки дня. Пятно на обоях привлекло внимание. Помешкав, он включил размытие фона. Изображение на экране дернулось, и организатор конференции, дева на вид лет двадцати, появилась в центре экрана.

Они обменялись любезностями. По тому, как дева натягивала кожу лица в подобие улыбки, Толстой понял, что разговор будет тяжелым.

— Лев Николаевич, мы на редсовете обсудили вашу рукопись. В целом — она неестественно взвизгнула — всё очень здорово, но главред просит внести некоторые правки, так сказать, в соответствии с духом времени.

Из груди Толстого вывалился тяжелый вздох. Он даже испугался того, как неожиданно громко и грубо это вышло. К счастью, рамка вокруг его портрета не дернулась — похоже, сработал шумодав. Дева продолжала.

— Разумеется, Анна не может принимать морфий ни в каком виде. Запрет пропаганды, сами понимаете. Да, у вас наркотики приносят вред, но никто ведь не будет в этом разбираться. Давайте заменим на что-то безобидное — например, спирт, водку, денатурат? Что если она будет не наркоманкой, а алкоголичкой? Или пусть она покупает вещи на маркетплейсах! Мы сможем сделать совместный проект с WB, будет идеальный кобрендинг. У нее ведь в конце психоз, правильно? Наш отдел брендинга уже придумал: «Безумные скидки от Анны Карениной!» Как вам?

Толстой потянулся размьютить микрофон, но пока он наводил курсор, дева продолжила:

— Далее, про деторождение. Понимаете, сейчас такое время… пропаганда чайлдфри запрещена. А у вас Долли Облонская вот здесь размышляет о том, как тяжело ей далось воспитание детей. А Анна — здесь же у вас описан весьма жестокий момент ее свидания с сыном Сережей. Давайте переделаем так, чтобы Долли была абсолютно счастливой мамой трех ангелочков, а Анна была бы идеальной мамой во всех отношениях, несмотря на ее историю с Вронским. Сережа не травмирован, маленькая Annie воспитывается в полной семье. Китти Левина — очень важно, чтобы за время романа у них родилось трое детей. Не могли бы вы дописать, чтобы родилось именно трое? Кстати, у вас тут упоминается, что у Вронского были проблемы с деньгами. Смотрите, у нас сейчас действует региональная программа поддержки молодых родителей. Не могли бы вы вписать, что Вронский и Анна получили эту субсидию?

Толстой откинулся в кресле.

— Финал… Финал, конечно, нам не пропустят. Роскомнадзор не допускает упоминаний методов самоубийства. Ну и в целом сюжетная линия, где Каренина разрушает свою семью — понимаете, сейчас такое время, что писать о таком нельзя. Давайте сделаем, будто у нее не было романа с Вронским? Может быть, Вронский был либералом, а общество его осуждало, и в этом будет драма?

Дева фонтанировала идеями и так разгорячилась, что на щеках ее выступил румянец, плохо скрываемый за нейротюнингом лица.

— Я тут накидала идей, смотрите. В обществе семейных людей появляется либерал-чайлдфри, его изгоняют, он уезжает в Америку и умирает от сифилиса из-за плохой системы здравоохранения. Как вам?

— Это какая-то х… — начал было Толстой, но дева перебила его

— И последнее, Лев Николаевич. Название. Не продает название. Непонятно по обложке, чего ожидать. Нужно что-то продающее, например: «Стоп-кран для карьеры: 100 советов идеальной маме от Анны Карениной». Это современно. И давайте разделим на две книги сразу, чтобы охватить больше аудитории. Вторую книгу назовем «Хасл Левина: пособие настоящего мужчины». Хотя нет, иностранное слово… Ну, придумаем еще. Ой, простите, «Лавка» приехала…

Дева удалилась. Сожрав комнату, сумерки переваривали двор и край леса. Сквозь шумодав на том конце булькали уведомления из «Макса». Едва уловимо из-за леса доносились песни крестьян. Пели «Матушка земля».

Главред Максим Ильяхов