Очнулся я от того, что что-то лязгнуло. Звук глухо отозвался в замкнутом пространстве. Было тесно и неудобно. Открыл глаза и не увидел ничего. Некоторое время лежал, вспоминая. Я не помнил себя. Своего имени. Ничего из прошлого. Пришло осознание потери памяти. Воздух был спёртый. Пахло машинным маслом, пылью и немного соляркой. Рывком попытался подняться, но голова ударилась обо что-то твёрдое, и я упал обратно на спину. Руки зашарили по сторонам – везде обивка, из-под которой местами проступало железо. Я находился в металлической утробе.
Грудь стянуло так, что рёбра упёрлись в лёгкие. Не могу вдохнуть. Воздух кончился ещё до того, как я о нём подумал. Я заперт. Заточен. Не разогнуть локти. Где? В чём? Ответа не было. До боли ногтями рвал обивку – без толку. Со всей силы толкнул ладонями вверх. Металл не дрогнул. Удар кулаком глухим металлическим звуком отозвался внутри. Я закричал. Прислушался – в ответ ничего. В темноте, в узком пространстве стального короба стало нечем дышать. Лихорадочно метались мысли. Что? Что случилось? Почему я ничего не помню? Кто я? Как оказался здесь?
«Успокойся! Не дёргайся.» – словно кто-то вложил в меня эту мысль.
Ухватившись за неё, я замер. Постарался расслабиться.
«Обшарь карманы.» – голос был тихий, но требовательный, успокаивал.
Я стал ощупывать себя. Сначала бёдра. Какие-то штаны с карманами. В правом сложенный носовой платок. В левом – нож. Я вынул его, нащупал сложенное лезвие. Вряд ли он мне поможет. И тем не менее это вселило небольшую уверенность. На груди карманы. Слева толстый блокнот. Ещё что-то. Книжка такого же размера, но тонкая. Справа пластиковая коробочка с выступами. Потряс – что-то болтается внутри. Ничего не видя, я крутил её, намереваясь открыть. Как-то это удалось. Содержимое вывалилось и закатилось под шею. Что-то мелкое. Я нашел это. С одной стороны – длинный, почти с мизинец, ребристый цилиндр из пластика, с другой – как большая эластичная пилюля продолговатой формы. Пальцы узнали это прежде, чем мозг нашёл определение, – шприц-тюбик с промедолом! И тут же яркой вспышкой дежавю пришло осознание себя – я Сергей Данилов. Память хлынула назад, и я захлебнулся ею.
Это я маленький, в три года, вскочив на вторую ступеньку лестницы, тянусь к дверному звонку квартиры на первом этаже. Молодая женщина с короткими завитыми волосами, белой кожей и серо-голубыми глазами отворяет дверь и глядит на меня, улыбаясь. Мама, а как тебя зовут? – спрашиваю я, и она смеётся.
В шесть я выглядываю в окно своей спальни – дети идут в школу, которая прямо за нашим домом. Некоторых ведут за руку мамы. В руках букеты гладиолусов и хризантем. У девочек косички и пышные белые банты. Все идут в школу, а я нет – мама задерживается с ночного дежурства, и если она сейчас не придёт, то меня не возьмут в первый класс. Слёзы брызжут из глаз.
Мне десять лет. Одноклассники дразнят меня обидным прозвищем, и я не знаю, как этому противостоять. Нужно врезать обидчикам, но их много, весь класс, а я один. Я не могу сделать этого. Девочка, которая мне нравится, глядит на это, словно ждёт моего поступка. А я не могу. От стыда и обиды за своё бессилие и слабость ком стоит в горле, и нечем дышать.
В двенадцать, на заднем дворе школы, с Женькой Неупокоевым мы дерёмся. Так же, как и меня, его унизительно дразнят, и оба мы доказываем и себе, и остальным, что мы не жертвы. У нас разбиты носы, порваны рубашки, сбито дыхание.
В шестнадцать я на тренировке по рукопашному бою. В зале из молодёжи только я один. Из остальных двадцати человек, что записались на секцию в начале года, никто не выдержал. Тренер зол от этого, почти жесток. Он делает выпад и тылом кисти наносит удар мне в скулу. Я отскакиваю, удар приходится вскользь, а он с разворота уже бьёт ногой в шею. Мощный удар валит на пол.
Медицинское училище. Преподаватель анатомии ещё год назад был оперирующим хирургом, а сейчас он директор и по совместительству преподаватель нескольких предметов. Он рассказывает нам строение черепа. В классе тишина. По рядам ходят два черепа: один совершенно белый, вываренный, второй жёлтый. Между решётчатой костью и стенками скуловой кости застряли остатки оболочек личинок. Когда череп оказывается в моих руках, я разглядываю пустые глазницы со смесью любопытства и тошнотворного отвращения.
А это было совсем недавно. Незнакомый прапорщик убеждает совершить рывок на чеченские позиции. До них рукой подать. Мы стоим в глубокой траншее. Пахнет гарью и спелой землёй. Зарево от полыхающей БМП роняет отблески пламени на наши лица: в глазах прапора – пьяное безумие, в моих – безысходность и страх.
На этом воспоминания обрываются. Что было дальше? Куда делся прапорщик? Что произошло со мной? Сколько минуло времени с тех пор? Часы? Дни? Недели? Как же оказывается больно не помнить! Я убит? Да. Нет! Я жив! Они решили, что я убит, и запаяли меня в цинк. Вернувшееся было самообладание моментально слетело. Испуганной птицей затрепетало в груди. Рот широко раскрылся, хватая последний воздух! Язык спотыкался о пересохшее нёбо. Кадык дёргался – вдохнуть нечем. Глаза полезли из орбит.
Какой-то звук пришёл извне. Что-то похожее на кашель. Меня сорвало. Я не бил кулаками – я рвал стены ногтями. Пинался пятками так, что искры должны были лететь от железа. Кричал – нет, не кричал, выл, грудью, животом, пробивая голосом металл.
– Я здесь, суки! Здесь! Откройте!
Удары уходили в пустоту. Гроб не отвечал. Только мои собственные удары возвращались эхом и били меня же по лицу, по зубам, по переносице.
Опора ушла из-под спины, и я рухнул вниз. Живот ушёл в горло – и тут же мягкий удар. Я лежал на чём-то пружинистом, знакомом. Трясущимися руками ощупал пространство – водительское сиденье. Педаль под ногой. Рычаг КПП. Значит, дверь должна быть рядом. Нашарил ручку. Дёрнул.
– Господи, я не в гробу. Я в кабине!
В потустороннем бледном свете рогатого месяца мне открылся край поля у лесопосадки. Водитель КраЗа, в кабине которого я спал, по прозвищу Сержант, стоял у распахнутой двери и ошалело глядел на меня. Память хлынула обратно. Приезд мамы накануне наступления и её слёзы. Броник с нацарапанной шариковой ручкой надписью «Memento mori». Чумазая смеющаяся физиономия Димки Завьялова. Распаляющееся апрельское солнце на безоблачном небе, нагретая броня БМП. Атака на какую-то ферму, которую захватили, практически не встретив сопротивления. Фурункул на заднице у парня из разведроты. И то, почему я оказался здесь. С психу и от обиды: после тяжёлого дня нас, вымотанных и голодных, заставили лопатами рыть капонир под штабную палатку. И я послал всех и ушёл.
Ракета погасла, и южная ночь, глухая и беспроглядная, накрыла всё. И лесопосадку, и машины взвода обеспечения, и полевую кухню.
