Серия «Рассказы»

— В моём кабинете не бывает благородных, — улыбнулся я. — Тут все простолюдины.

Окана нахмурилась. Я вовсе не имел в виду, что когда-то сделал её благородной, но она поняла иначе. Моя маленькая, умненькая Окана. Её глаза и волосы почти одного цвета — цвета рыже‑бурой осенней листвы. Взгляд всегда немножко насмешливый и наглый, губы тонкие — а мне никогда не нравились женщины с большими, ярко накрашенными ртами. А тело… Эх, был бы я на двадцать лет моложе. Впрочем, мой уд ещё крепок, а старый Пэх даже монашку соблазнить может.

— Всегда хотела спросить: а почему дон Рэба изволит кушать хлеб простолюдинов и крестьян? Не белый, который подают благородным, не серый, под цвет твоих цепных псов, а чёрный?

— Спорынья.

— Споры… что? Усладите слух наивной дурочки ещё одной интересной историей?

— Спорынья, — повторил я. — У нас её зовут пэховыми удами. Но то лекари. Сначала болеет рожь, а потом человек. Крестьяне часто принимают больных за бесноватых. Знаешь, почему наш лес зовётся Икающим?

Окана приподнялась на локте. Простыня поехала вниз, и она не стала её удерживать. 

— Дон Рэба изволит пугать юную дурочку? — Она передёрнула плечами, будто замёрзла.

— Тебе нечего меня бояться. Пугаю я только шпионов и предателей, — я подвинул к краю стола блюдо с олениной. — Иди сюда. Оленина удалась на диво.

Она вылезла из‑под одеяла, намотала простыню на плечи, как плащ, и прошла босиком по половицам, ступая осторожно, будто по тонкому льду. Взяла с блюда белый ломоть, подержала в руке, при этом смотрела на ржаной хлеб с брезгливостью.

— Не понимаю… — начала она и одёрнула себя. — Наш лес икает в ночи, а ещё там водится голый вепрь Ы.

— Хочешь, расскажу, когда лес начал икать? И как в нём завёлся этот вепрь?

Окана медленно опустила ломоть белого хлеба обратно на стол. Насмешливость исчезла из её глаз, сменившись тем жадным, испуганным любопытством, с каким благородные дамы слушают рассказы палачей.

— Расскажи. Я послушаю про твоих чудовищ.

X

Я откусил ещё кусочек чёрного хлеба. Тяжёлого, плотного, пахнущего закваской и детством. Белый хлеб я не люблю. Благородные доны считают ржаной хлеб едой скотов и смердов, но они сами скоты и дураки. Они не понимают, что рожь — самая капризная и опасная культура Арканара. Именно она первой подхватывает пэховы уды — спорынью, которая превращает целые деревни в бесноватых. Благородные думают, что защищены своей дорогой соанской пшеницей, но в сырости наших широт спорынья сжирает всё.

Я не боялся отравиться. Каждую неделю мои «серые псы» потрошат амбары, проверяют мешки на рынках и жестоко бьют мельников и торговцев за малейший намёк на чёрные рожки в муке. Мой хлеб чист. Весь ржаной хлеб в Арканаре чист. Потому что, когда болеет благородный, болеет один благородный. А если болеет простолюдин — вымирают деревни.

Но я ем чёрный хлеб каждый день по другой причине. Чтобы помнить. Помнить вкус сухой корки, которую мать делила на четверых в голодный год. Помнить, что я родился в навозной жиже простолюдином, и, если я хоть на секунду задеру нос, как эти напыщенные скоты из королевского Совета, Арканар сожрёт меня так же, как сожрал многих других.

— Сорок лет назад, Окана, когда мне было девять, а твои родители ещё не знали, как делать детей, — тихо начал я, глядя на тёмный мякиш в своих пальцах, — на Нижней Супрони три месяца лили дожди. Урожай сгнил на корню. Люди жрали хлеб со спорыньей, а через неделю начали лаять, биться в судорогах и выгибаться мостом. Спазм диафрагмы, маленькая моя. Человек не может дышать, изо рта идёт пена, и он издаёт страшный, отрывистый, лающий звук. Икает навзрыд, пока не лопнут жилы.

Окана затаила дыхание.

— Священники объявили это бесовством, — продолжал я. — Лечить их никто не собирался — лекарей у нас в провинциях сроду не было. И тогдашний министр охраны, граф Камал — редкий был мерзавец и чистоплюй, — приказал очистить супронские деревни. Живых, бьющихся в корчах людей серые штурмовики сотнями свозили в Сайву. В самую глушь леса, который потом назовут Икающим. Их привязывали цепями и верёвками к белым стволам деревьев и оставляли подыхать, чтобы «бесы не вернулись в деревни». Неделями над болотами стоял этот жуткий, судорожный, предсмертный икающий лай. Люди гибли от голода и спазмов. Суеверный народ до сих пор верит, будто это сам лес стонет и икает под проклятием святого Мики.

— А вепрь? — едва слышно спросила Окана.

— А вепрь — это продолжение страшной сказки, — жёстко усмехнулся я. — Что будет, если оставить в чаще сотни привязанных, беззащитных тел? Лесные кабаны — твари умные и прожорливые. Они быстро поняли, что в Сайве их ждёт лёгкая добыча. За годы они откормились на человечине, изменились от яда спорыньи, который был в телах несчастных, облысели, выросли с доброго быка и совершенно потеряли страх перед людьми. Голый вепрь Ы — это не мифический демон. Это кабан‑людоед, Окана. И он там не один. Там целые стаи свирепых, голодных тварей, которые привыкли, что человек — это еда.

— Выходит, лес икает, потому что помнит крики умирающих. А лысый вепрь — наказание, посланное святым Микой за жестокость… — Окана чуть склонила голову, будто примеряла эту мысль, как новое платье: и нравится, и колется.

Я хмыкнул, отломил ещё кусок чёрного хлеба, но не стал есть — просто покрутил в пальцах, глядя на тёмную корку.

— Милая моя, искать логику — правильно. Но не стоит хвататься за самое простое объяснение. Этому научил меня человек, который и рассказал про спорынью.

XI

- Кто он?

- Когда-то я считал его святым. Теперь я знаю, то был служитель Пэха.

Окана нахмурилась, будто пыталась вспомнить, о ком я говорю. Я взял её за руку.

— Служитель Пэха... — повторил я, и пальцы мои сжались на запястье Оканы чуть крепче. — Он представился доктором Локом. Он пришел к нам весной, когда зимние припасы подошли к концу, и у крестьян не осталось ничего, кроме прошлогодней, почерневшей от сырости ржи. Тогда и начались эти «нищенские корчи»…

Я отпустил ее руку и горько усмехнулся, глядя в окно, туда, где за черепичными крышами Арканара угадывались контуры далеких лесов.

— Мне было девять. Мать умерла за два года до этого — просто сгорела от горячки, потому что в нашей глуши не было ни единого знахаря. Отец с утра до ночи пропадал на баронской лесопилке, зарабатывая на пригорсть муки. Я был предоставлен сам себе и всюду таскался за этим странным доктором. Я считал его святым. Он был добр, он кормил меня какими-то сладкими плитками из серебряной обертки, учил читать по странным, невероятно чистым книгам, а потом даже подарил мне парочку... Только повзрослев, я понял, насколько дорогим был этот подарок. Лок считал меня умным мальчиком. Он часами объяснял мне, что хлеб отравлен, показывал эти черные рожки, просил собирать крестьян на  деревенских площадях… умолял людей остановиться. И что в итоге?

Окана сидела неподвижно, боясь спугнуть мою редкую откровенность.

— А в итоге — ничего, — мой голос упал до шепота. — Как может голодный крестьянин не есть хлеб, Окана? Когда у него за спиной семеро пухнущих от голода детей, а в чугунке пусто? Они слушали его лекции, кивали своими немытыми головами, а потом шли домой и пекли лепешки из той же самой ядовитой муки. И умирали. Корчились, лаяли и умирали десятками. Этот наш доктор Лок... он был дураком, Окана. Великим, ученым дураком. Он пытался вразумить раба, вместо того чтобы приказать ему.

Я резко повернулся к ней, опершись ладонями о край стола.

— Если бы этот странник не тратил время на площади, а пробился на прием к королю или графу Камалу... Если бы он рассказал правителю то, что смог понять девятилетний мальчишка... Королевский указ, сотня стражников и оцепленные амбары спасли бы Супронь! Да, люди бы голодали. Возможно, многие умерли бы от недоедания. Но от спорыньи умерло втрое больше, и умирали они чудовищно! Вот тогда, глядя на корчащихся соседей, я понял главное: с простолюдинами глупо говорить. Если хочешь спасти стадо — нужно говорить с пастухом. А отравленную пищу у них надо отнимать силой. Жестко. Выбивая зубы, если потребуется. Но отнимать!

XII

Окана вскочила со стула, и обняла меня, баюкая мою лысину на своей упругой груди.

- Ах, мой милый Рэба! Я вспомнила! Тогда ты выкупил на рабском рынке и привёз к обедневшим донам Истам. Ты вручил им мешок серебра и сказал, что я внебрачная дочка их сына, который недавно погиб на дуэли. Я рыжая, а они чернявые. Они знали, что я чужая, но старикам была нужна внучка и серебро… О! Тогда у тебя были волосы, ты казался мне таким большим и сильным. И сейчас я вспомнила. Старый Дарнок называл тебя спасителем Арканара. Он всё время говорил про отравленное ируканское зерно. То тоже была спорынья?

Окана смотрела на меня восторженно, как не смотрела с детства.

— Да, — я хмыкнул. — Спорынья забрала многих моих близких, но благодаря ей я стал тем, кем стал. Я был писарем при дворе. Если умеешь читать и писать, то голодать не будешь. Переписывая купчие и накладные, я заметил, что двор закупил зерно за треть от цены… В Ирукане тогда стояло засушливое лето, а к осени зарядили такие ливни, что колосья почернели прямо на корню. Тамошние герцоги поспешили сбыть отравленный урожай соседям, пока слухи о «нищенских корчах» не перешагнули границы. Наш двор радовался дешевизне, как стая голодных чаек. Никто не смотрел на мешки, никто не вникал в накладные. Только я, нищий писарь, сидел при свече и понимал, что к портам Арканара плывет сама смерть. Я не стал юродствовать на площадях, как доктор Лок. Я пошел к королю.

Я задумался… и решил быть честным.

- Ах, знала бы ты, моя милая Окана, как тряслись мои поджилки. Аудиенции надо было ждать несколько дней, но у меня их не было. Поэтому я ворвался без спроса, оттолкнув от дверей отца дона Пампы. «Измена!» кричал я. «Хлеб отравлен!». Клянусь, если бы не эти крики, мне бы срубили голову прямо перед троном.  Благородные доны смотрели на меня с ненавистью, а король, Пиц Пятый, дед нынешнего, решил выслушать.  Доны смеялись, говоря что простолюдины и так мрут как мухи, а отравленный хлеб не страшен ни им, ни королю. Но король был умнее. За моими словами он увидел возможный бунт. И назначил меня инспектором порта, приказав набирать людей по своему усмотрению. Я отвечал ему, что если мы очистим портовые склады от заразы, это не очистит корабли контрабандистов и надо проверять рынки и ярмарки. «Действуй» сказал мне король. И стал тем, кто отбирает у людей дешевый отравленный хлеб. А потом, через год, на рынке я купил тебя отвел к твоим приемным дедушке и бабушке.  

- Ты стал спасителем Арканара. Так говорил дедушка Данрок, чью фамилию носит твоя верная глупая Окана. Которая видит, что сейчас тебя что-то гложет, и очень-очень хочет тебе помочь. Скажи, есть ли имя у твоей проблемы?

- Дон Румата Эсторский. 

XIII

Окана отстранилась. Её тёплые ладони соскользнули с моих плеч, а в глазах, только что блестевших от детского восторга, промелькнуло замешательство. Она сделала шаг назад, поправляя сползающую простыню, и на мгновение уставилась на пальцы своих босых ног.

Я не спускал с неё глаз. Я видел, как она поджала губы. Едва заметное движение, которое выдавало её, когда она пыталась лихорадочно сообразить, какая из её маленьких тайн сейчас находится под угрозой.

— Дон Румата? — переспросила она, и в её голосе слишком явно прозвучала напускная лёгкость. — Этот столичный забияка? Глупый фат, который только и умеет, что махать мечом на дуэлях, скупать у старьёвщиков гнилые свитки да бренчать на своей гитаре? Чем он мог досадить тебе, Рэба? Он ведь... он просто безобидный дурак, сорящий отцовским наследством.

Я молча взял со стола ломоть чёрного хлеба, который отложил минуту назад, и с силой сжал его в кулаке. Сухая ржаная корка с хрустом поддалась, крошки посыпались на лакированное дерево стола, прямо на рапорт Будаха.

— Наследством, говоришь? — тихо, почти ласкающе произнес я. — За шесть лет в Арканаре этот «фат» потратил столько золота, сколько не снилось всей нашей казне. Но Гаук переплавил его монету. Золото такой чистоты не чеканят ни в Соане, ни в Ирукане, ни в Метрополии, Окана. А Будах проверил приходские книги. Настоящий Румата Эсторский умер от лихорадки одиннадцать лет назад и гниет в фамильном склепе.

Окана замерла. Она даже забыла придержать простыню, и та снова скользнула по её гладкому плечу, но она этого не заметила.

— Этот человек — не Эсторский, — продолжал я, чеканя каждое слово. — Он пришел из ниоткуда. С фальшивым именем и бездонным мешком монет. И знаешь, что он делает прямо сейчас, пока ты пьешь заморские вина? Он вычерпывает из моего города лекарей. Девятнадцать человек за полгода, Окана. А сегодня ночью пропала Лика. Та самая травница, что лечила Нижний город…

Я шагнул к ней, сокращая расстояние. Окана не попятилась, но я видел, как бешено забилась жилка на её шее.

— Сорок лет назад один такой «святой странник» Лок читал лекции на площадях, оставляя тысячи умирать в муках. Этот новый служитель Пэха действует тоньше. Он забирает тех, кто умеет думать, лечить и писать, бросая Арканар на произвол судьбы перед грядущим мором. А мор приходит тогда, когда некому о нём рассказать. Он связывается в порту с Аратой Горбатым и платит ему тем же чистым золотом. Зачем шпиону лекари и профессиональный мятежник, Окана? Зачем он каждую неделю носит мешки в Икающий лес, который сорок лет назад Камал завалил трупами бесноватых, и где теперь плодятся кабаны-людоеды?

Я протянул руку, поймал её за подбородок и слегка приподнял её лицо, заставляя смотреть мне в глаза. Пальцы мои были испачканы в черных ржаных крошках.

— Ты ведь любишь его слушать, правда? Ты сидишь у его ног, когда он поет свои столичные баллады. Скажи мне, моя маленькая, умная Окана... О чем на самом деле говорит этот покойник, когда вино бьет ему в голову? Кого он прячет в Икающем лесу? И почему ты так побледнела, едва я произнес его имя?

Окана не отшатнулась. Напротив, её пальцы крепко сжались на моих запястьях, а испуг в глазах сменился той самой острой, хищной сосредоточенностью, за которую я когда-то и разглядел в уличной девчонке родную душу. Она знала, что на этой шахматной доске мы играем на одной стороне. И если я защищал Арканар силой, то она была моим самым тонким и преданным клинком.

— Рэба, послушай меня, — быстро, почти бездыханно зашептала она, прижимаясь ближе. — Я побледнела не от страха перед твоим Руматой. Я поняла, почему Цупик сегодня утром так нагло улыбался в приёмной! Пазл сходится, милый. Они зашли с тыла. Румата действует не один, у него высокопоставленный сообщник прямо в твоем ведомстве.

Я разжал кулак. Крошки чёрного хлеба посыпались на рапорт, но мне уже было не до них. Я замер, превратившись в слух.

— Говори.

— Двое суток назад Румата дрался на дуэли за трактиром «Серый Бык», — Окана заглянула мне прямо в глаза, и её голос звенел от возбуждения. — Дрался с полковником Тарном. Тем самым, что предан тебе как пёс и возглавляет охрану короля. Румата не убил его, ты же знаешь его дурацкие привычки. Но он чисто, до самого локтя, отрубил Тарну правую руку. Полковник истекает кровью в госпитале, он больше не боец. А на его место метят человека, которого Румата купил сегодня.

Я нахмурился, чувствуя, как внутри начинает закипать холодная злость.

— Лейтенант Рипат...

— Да! То есть не он. — Окана согласно кивнула, её рыжие волосы взметнулись. — Рипат был первым, кого Румата взял на содержание. И этот мелкий лавочник в офицерском плаще отработал свое золото до последнего гроша. Через него лже-Эсторский вышел на самого крупного зверя. На Цупика! Капитан дворцовой охраны слишком хитёр и умён, чтобы самому светиться в обществе Руматы. Но Рипат носил от имперца мешки с чистым соанским золотом прямо к нему. Цупик куплен с потрохами, Рэба! Румата расчистил для него место своими руками, убрав Тарна. Если Цупик станет полковником и возьмёт под контроль штурмовиков, твои «серые псы» в один день повернутся против тебя. Они готовят переворот в столице, пока ты ждёшь их в Икающем лесу на королевской охоте!

Холодная, расчётливая ярость затопила грудь. Вот, значит, как. Пока я спасаю грамотеев от похищений и выстраиваю карантинные кордоны у амбаров, мой собственный лейтенант Рипат водит дружбу с лже-дворянином, а Цупик продаёт Арканар за иноземное золото, умудряясь оставаться в тени.

Логика Руматы наконец-то стала ясна. Он подбирается к королю.

Я медленно повернулся к столу, взял перо и придвинул к себе чистый пергамент. Страх исчез. Когда заговор обретает плоть, имена и мотивы, с ним можно бороться.

— Умница моя, — тихо сказал я Окане, даже не пытаясь скрыть гордость в голосе. — Ты только что спасла мне жизнь.

Третий донос я развернул, и напрягся.

Бумага была не простой. Не грубая серая, на которой обычно строчат доносчики, экономные и неумные люди. Эта бумага была белой. Тонкой. Гладкой. Я не сразу понял, что держу в руках, потому что в Арканаре бумагу такого качества не делают. Её привозят из Соанской империи, и стоит она столько, сколько крестьянин зарабатывает за месяц.

А доносчик - местный ювелир Гаук. Мой хороший знакомец и настоящий патриот. Маленький, сухой, вечно склонённый над своими стеклышками и хитрыми станками. Человек, который разбирается в металлах лучше, чем кто-либо в королевстве. Гаук - мой эксперт по золоту и камням уже четыре года и работает безупречно.

Бумагу он, видимо, взял из запасов, которые я ему однажды выделил для отчётов. Но этот донос написан не по форме отчёта. Значит, вопрос важный. Очень важный.

Я перечитал.

«Его Светлости министру охраны королевской особы и Арканарской области дону Рэбе. От ювелира магистрата Гаука, по велению долга и присяги.
Сим извещаю, что в третий день сего месяца лавочник Гоцек с улицы Красильщиков принёс мне золотую монету для оценки. Монета несёт профиль короля нашего Пица Шестого и по виду - чеканка нашего двора. Однако при исследовании установлено: золото чистоты, мною не встречаемой за тридцать лет ремесла. Я плавил золото Империи, Соана, Ирука и Бацу, но ни в одном дворе, ни в одном государстве не чеканят монеты из металла такой чистоты. Монета не несёт следов стирания, потёртости и износа, свойственных монетам, бывшим в обращении. Край острый, чекан чёткий - монета новейшей чеканки, но я бы знал, коли осенённый благословением всех святых великий и светлый король Пиц Шестой заказывал новый монетный станок.
Лавочник Гоцек поведал мне, что монету получил от благородного дона Руматы Эсторского в уплату за свечи и холст. На вопрос, откуда у него такая монета, Гоцек ответить не смог, ибо не задавал благородному дону вопроса. Заплатил Румата, по его словам, двумя монетами за товары ценностью в полтора гроша. Гоцек доволен.
Одну монету Гоцек потратил на три бочки заморского вина. Вторую принёс мне на оценку. Я выкупил её за 20 серебряных.
Прошу Вашу Светлость: я не дерзаю судить, но осмеливаюсь сообщить. Золото такой чистоты, на оборудовании такого качества… это не поделка одинокого фальшивомонетчика. За такими монетами обычно стоит казна.

Смиренно - Гаук».

Я перечитал дважды. Потом ещё раз. Потом положил бумагу на стол, сплёл пальцы и замер.

Золото небывалой чистоты. Монеты с профилем Пица Шестого. Подделка, но сделанная лучше оригинала. Пэх побери!

Дон Румата Эсторский.

Я знаю это имя. Каждый в Арканаре знает это имя. Имперский дворянин, сосланный из Империи за дуэль со слишком высокопоставленным противником. Объявился в Арканаре шесть лет назад, поселился в доме на Рукавичной улице, привёз с собой слугу - мальчишку по имени Уно, - и немедленно стал заметной фигурой. Заметной - потому что не скрывается. Дуэли - раз в неделю. Книги - скупает, не таясь, и отказывается продать их королевской библиотеке. Золото - швыряет, как будто оно у него само заводится, как вши на бродяжке.

Я не обращал на него внимания. Сосланный столичный дворянин, который мнит себя оскорблённым и бравирует - это обычная история. Таких я пережил пятерых. Они шумят, трясут золотом, спят с чужими жёнами, через год-два золото кончается, шум стихает, и они становятся тем, чем должны были стать с первого дня - ничтожествами, продающими клинок всем желающим.

Но Румата не стал ничтожеством. И золото у него не кончилось.

За шесть лет.

Два золотых вместо полутора грошей. Человек, который сорит деньгами так, словно у него за спиной монетный двор. Любой монетный двор. Любого государства.

Я встал и подошёл к окну. Вечерний Арканар лежал внизу - серый, пыльный, знакомый до последней улочки. Где-то там, на Рукавичной улице, в доме с крепкой дверью и наглым слугой, сидит человек, который платил за свечи золотом чужого монетного двора, но с профилем нашего короля.

«Это казна», - написал Гаук.

Чья?

II

На следующее утро я вызвал Будаха. Не лекаря, а его тёзку, моего человека. Маленький, тихий, безобидный - он писарь при дворе, на деле - мои глаза и уши. Он помнит всё: кто кому приходился роднёй, кто кому должен, кто с кем спал и кто кого предал. Если в Арканаре происходит хоть что-то, чего Будах не знает - значит, это происходит во снах.

- Будах, - сказал я, - расскажи мне о доне Румате Эсторском.

Будах сел на край стула, сложил руки на коленях и заговорил тем ровным голосом, которым перечисляют опись имущества. Без эмоций, без оценок. Только факты.

- Дон Румата Эсторский, дом на Рукавичной, слуга Уно. Появился в Арканаре шесть лет назад. Заявил о себе как сосланный из метрополии. Род Эсторских - древний, но обедневший. По нашим данным, последний дон Эсторский, носивший это имя, числился в реестрах Империи двенадцать лет назад.

- Двенадцать?

- Именно. Румата Эсторский умер в метрополии. От лихорадки. Одиннадцать лет назад. Похоронен в фамильном склепе. Запись в приходской книге - подтверждена. Священник помнит.

Я замер.

- Одиннадцать лет назад?

- Одиннадцать. А объявился в Арканаре - шесть лет назад. Значит, через пять лет после смерти.

Тишина в комнате стала осязаемой. Я слышал, как за стеной дежурный охранник шуршит пергаментом, как где-то далеко лает собака, как скрипит половица. Всё это было далеко. А близко - только лист бумаги с короткой записью: человек, который называет себя Руматой Эсторским, - не Румата Эсторский. Тот умер за пять лет до того, как этот появился в Арканаре.

- Будах, - сказал я, - кто-нибудь ещё знает?

- Нет. Только я и вы.

- Хорошо. Забудь.

Будах встал, поклонился и вышел. Он умеет забывать по приказу, а вот я не умею.

III

Я провёл ночь без сна. Не буду отрицать, я рождён простолюдином, а простецам свойственно бояться. Я боялся.

Убить можно того, кого знаешь. Непонятное нельзя ни убить, ни подкупить, ни запугать. Его можно только изучать.

К утру я составил список того, что знал о человеке, называвшем себя Руматой Эсторским.

Шесть лет в Арканаре. За это время - ни одного видимого источника дохода. Поместья нет. Ренты нет. Торговли нет. Кладов не находил. А золото льётся рекой.

Сто двадцать шесть дуэлей. Ни одного убитого. Я ещё вернусь к этому. Это меня беспокоит куда сильнее золота.

Связи - широкие, но странные. Дружит с бароном Пампой - пьяницей и рубакой. Общается с Вагой Колесом - главарём подпольного мира. Но самое тревожное - Арата Горбатый. Мятежник, террорист, беглый каторжник, который поднимал восстания в трёх государствах и имеет на руках кровь сотен людей. Румата не скрывал, что знает Арату.

Я подошёл к окну. Утренний Арканар просыпался - скрип телег, мычание коров, крики торговцев. Жизнь, как всегда, шла своим чередом. Люди рождались, работали, умирали. Я стоял между ними и хаосом - тонкая стена, хрупкая перегородка. И вот теперь за этой перегородкой, в тишине, о которой никто не знал, стоит кто-то ещё.

Кто-то с неограниченным золотом, фальшивым именем и связями с профессиональным мятежником.

Я вызвал дежурного.

- Пошли людей к дому на Рукавичной. Смотреть, не трогать. Кто приходит, кто уходит, что носят. Ежедневно.

- Слушаюсь, Ваша Светлость.

Он ушёл. Я остался один.

Три доноса за утро - негусто. Но третий я перечитал ещё раз. Потом сложил, убрал в шкатулку, запер.

Золото такой чистоты. Человек, который умер и объявился спустя пять лет. Арата Горбатый.

Страшно ли мне? Да. Но есть люди, которых страх парализует, а я привык действовать.

IV

Через неделю наблюдения за домом на Рукавичной я говорил со шпиком, бегло просматривая глазами рапорт.

«Наблюдаем шестой день. Слуга Уно днём сидит на крыльце, ночью спит. Иногда мочится под крыльцо, за что бывал бит Донруматой. Выходил Донрумата за все дни семь разов. Из них: три в трактир "Серый Бык" на Торговую улицу, один к барону Пампе, один к ростовщику Цыне, один в порт, один за город изволили, в сторону Икающего леса. Каждый из разов с мешком. Возвращается без мешка. Мешки тяжёлые, носит легко.»

Я перечитал. Семь выходов. Семь мешков. Каждый - тяжёлый. И возвращается без мешка. Куда?

- Мешок… хм, золото? - спросил я дежурного.

- Нет, Ваша Светлость, мешок-то из ткани, не золотой, да и кто ж золотые мешки видел? Ну а в мешке монеты сталбыть. Звенят. Люди слышали.

- Каждую неделю - семь мешков золота?

- Нет, Ваша Светлость. Шесть дней - семь выходов. За неделю восемь может быть, или девять, ежели два раза выйдет. Или десять, ежели…

- Я понял. Достаточно.

Семь мешков золотых монет за шесть дней. Если в каждом мешке хотя бы сотня монет, а монеты той чистоты, что Гаук показывал, это... Я прикинул. Побольше, чем годовое содержание всего Арканарского магистрата. За неполную неделю. На что?

- Продолжать наблюдение. Не трогать. Не высовываться.

- Слушаюсь, Ваша Светлость.

Я откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Так, считаем. Шесть лет в Арканаре. Если темп примерно такой же - а почему бы ему меняться? - это... так вот почему у нас такая инфляция! Пэх разорви твою задницу, Рэба, как ты мог это проморгать?!

Рэба, сказал я себе. Ты министр охраны. Ты видел многое. Ты пережил трёх королей, две резни и один голод. Ты держал Арканар, когда всё рушилось. Но такого ты не видел, поэтому не спеши, Рэба, ради святого Мики не спеши. На кону Арканар.

«Это казна», - написал Гаук.

Чья?

V

К концу второй недели картина стала яснее. Я не хотел, чтобы она стала яснее. Я предпочёл бы остаться в неведении. Но Будах собирал факты, а факты не спрашивают, хочешь ли ты их знать.

Связь с Аратой Горбатым.

Мои люди в порту видели: Румата встречался с человеком, которого опознали. Арата Горбатый. Встреча в портовой таверне, ночью, без свидетелей. Румата пришёл с мешком. Ушёл без мешка.

Я вызвал Будаха.

- Арата Горбатый. Что мы знаем?

- Беглый каторжник. Поднял восстание в Соанской империи, был схвачен, бежал. Поднял восстание в Ируке, был схвачен, бежал. Поднял восстание в метрополии, был схвачен, бежал. Сейчас, по нашим данным, скрывается в горах на южной границе. Собирает отряд.

- Как сбежал?

- Мы не ведаем.

- Чем вооружено его отребье?

Будах помолчал. Потом достал второй лист.

- Сначала - вилами, топорами, дубинами. Чем попало. Теперь иначе. Два месяца назад отряд Араты напал на баронский кордон в предгорьях. Кордон уничтожен полностью. Выживших нет, но по телам видно: рублены чисто, благородными мечами или секирами.

Я молчал.

- Сколько у него клинков? - спросил я наконец.

- Мы не знаем. Но кордон охраняли шестнадцать человек. Все мертвы.

Он не договорил. Я и так понял. Ублюдки Араты не просто хорошо вооружены, теперь их кто-то учит драться. Финансирует его человек с неограниченным золотом и фальшивым именем, не проигравший ни одной из ста двадцати шести дуэлей.

- Сколько ещё мешков Румата отнёс в порт?

- За две недели наблюдения - восемь.

- И все - Арате?

- Не все. Часть - на корабли. Часть неизвестно куда. Но в порту Арату видели трижды.

- Святой Мика!

VI

Третья неделя принесла самое страшное. Вести не о золоте или клинках, а о людях.

Будах пришёл утром, когда я ещё не закончил завтрак. Лицо у него было серое, а у Будаха лицо не меняет цвет, он профессионал.

- Исчезли, - сказал он, не поздоровавшись.

- Кто?

- Лекарь Тэна. Жил на Лекарской улице, тридцать лет. Лучший хирург в городе. Вчера был - сегодня нет. Дверь заперта изнутри. Вещи на месте. Инструменты - все. Одежда - вся. Денег в сундуке - достаточно для жизни. Он не уезжал.

- Румата?

- Румата накануне посещал Лекарскую улицу. Мои люди видели.

- Может, совпадение.

- Может, - согласился Будах. - Но на прошлой неделе исчез переписчик Гирш. Перед ним - астроном Бац. Перед ним - аптекарь Мино. Все - грамотные. Все - исчезли ночью. Без следов. Вещи - на месте. Деньги тоже.

- Все знакомы или встречались с Руматой?

- Все.

Я встал. Сел. Снова встал.

- Это началось сейчас? Ты же навёл справки про похожие случаи?

- За полгода - девятнадцать человек. Семнадцать - грамотеи. Лекари, переписчики, книжники. Ни одного дворянина. Ни одного солдата.

- Куда они делись?

- Неизвестно. Ни в Соане, ни в Ируке, ни в Бацу, ни в метрополии. Их нигде нет. Точнее как, некоторых видели в Ируке, но дальше след теряется. Сошли с корабля и никуда не пришли.

- Никуда?

- Ага. Не зарегистрированы ни в одной приходской книге. Не купили ни одного дома, ни одной лавки. Не нанялись ни на одну службу. Они просто пропали. Тел тоже не нашли.

Я стоял у окна и смотрел на Арканар. Город, который я знал лучше, чем собственное исподнее. Каждую улицу, каждый дом, каждую крышу. И вот теперь в этом городе девятнадцать пустых домов, где ещё вчера жили люди, которые умели лечить, считать и писать. Исчезли. В никуда.

И вот что меня напугало по-настоящему. Не золото - золото можно отследить. Не клинки - клинки можно отобрать. Не даже Арата - Арату можно убить. Меня пугало то, что я не понимаю, зачем. Зачем похищать лекарей? Зачем забирать переписчиков? Если Румата - шпион, ему нужны военные секреты, карты, списки гарнизонов. Но он забирает не шпионов, а лекарей и книжников.

Он забирает умнейших людей моего королевства, и я не понимаю зачем. Пэх побери!

VII

Через три дня исчезла двадцатая.

Аптекарша Лика. Женщина. Шестьдесят два года. Знахарка, травница, цирюльник. Лечила половину Нижнего города. Ночью была, а утром уже нет. Дверь заперта. Вещи на месте. Деньги на месте. На столе лежит недописанный рецепт. Чернила ещё не высохли.

Я приехал лично. Вошёл. Осмотрел. Рецепт для ребёнка, от лихорадки. Допустим, она ушла ночью, но куда? Босиком, без денег, без слуг? Через запертую изнутри дверь?

Нет. Она не ушла. Её забрали.

Быстро. Бесшумно. Профессионально. Ни соседи не слышали, ни собаки не залаяли. Кто бы это ни сделал, он делает это лучше, чем мои люди. А мои люди - лучшие в Арканаре.

Я стоял в пустой комнате аптекарши Лики и смотрел на недописанный рецепт. Ребёнок с лихорадкой так и не получил лекарство. Моя мать умерла от лихорадки, когда мне было семь. Лекаря не было. Лекаря не было, потому что в деревне не было лекаря. А теперь в городе, где я министр охраны, исчезают знахари и врачи один за другим. Я приказал серым найти семью ребёнка, пусть им займётся мой личный лекарь.

По крайней мере это я могу сделать.

VIII

Вечером я собрал Совет. Малый, тайный. Трое: Будах, начальник моей личной стражи, ветеран наёмников Беро, и солдафон Цупик, капитан дворцовой охраны. Последнего я позвал не потому, что доверяю, а потому что без дворцовой охраны я ничего не решаю. Пока.

- Вот что, - сказал я, раскладывая на столе двадцать папок. - Вот что делает Румата. Он забирает наших людей. Лучших людей. Учителей, лекарей, книжников. Увозит в неизвестном направлении. Без следа.

Беро, грузный, с бычьей шеей, тупо смотрел на папки. Цупик, тонкий и хитрый, скользнул взглядом по мне, и ничего не сказал.

- Ваша Светлость, - осторожно начал Беро, - может, они просто бегут? Сами? Война, неурожай, налоги...

- Беро, - сказал я. - Аптекарь Лика. Запертая изнутри дверь. Деньги на столе. Рецепт с непросохшими чернилами. Она побежала от налогов?

Беро замолчал.

- И ещё, - продолжил я. - Ни один из них не осел ни в одном соседнем государстве. Ни один. Я проверил. Все.

- Может, дальше уехали, - не сдавался Беро. - За пределы...

- Беро. Я проверил. Все. До последнего писаря в последней приграничной дыре. Их нигде нет.

- Но куда же их тогда...

- В этом и вопрос, Беро. В этом и вопрос.

Цупик молчал. Потом сказал:

- Нужно брать Румату.

- И что? - спросил я. - Допрашивать? Он не боится. Он выходил на дуэли против лучших клинков Арканара и ни разу не получил царапины. Сто двадцать шесть дуэлей, Цупик. Ни одной царапины. Ты хочешь послать к нему своих людей? Сколько? Десять? Двадцать? И сколько не вернётся?

Цупик пожевал губы.

- Тогда что предлагаешь ты, Рэба?

- Мы должны его опередить.

- Как?

- Румата забирает грамотеев. Всех, до кого может дотянуться. Мы не можем остановить его - но можем убрать приманку. Если в Арканаре не останется грамотеев - Румате некого будет забирать.

Беро уставился на меня. Цупик прищурился.

- Ты предлагаешь... перебить всех грамотеев?

- Нет, - отрезал я. - Не перебить. Иначе пришлось бы начать с меня и добрейшего Будаха. Взять под охрану. Всех. Кто умеет переписывать книги, кто считает звёзды, кто лечит... Всех - в Весёлую Башню. Под стражу. Под защиту.

- Защиту? - переспросил Цупик.

- Защиту. В камере они по крайней мере будут живы и сыты. Не зря же я выкупил мясокрутку у отца Кабани? Или вы думали, мы ей людей пытаем?

- Но люди скажут, что мы их арестовываем, - осторожно заметил Будах.

- Пусть говорят, что мы их арестовываем, - согласился я. - Пусть кричат, что Рэба душит грамотность. Пусть шипят за спиной. Пусть пишут доносы. Но они будут живы. Живы и под замком - лучше, чем исчезли и забыты.

Я обвёл их взглядом.

- Я объявляю книжников вне закона. С завтрашнего дня. Все, кто имеет книги, - сдать в магистрат. Все, кто умеет писать, - явиться для регистрации. Всех, кто значится в списках грамотеев, - взять под охрану и доставить в Весёлую Башню. Содержать - не пытать. Кормить. Давать перо и бумагу, пусть пишут, что хотят. Но не выпускать.

- А если не явятся? - спросил Беро.

- Тогда доставить принудительно. Со всем почтением.

- Со всем почтением, - повторил Беро. На этот раз он понял.

- И ещё, - добавил я. - Распустить слух. Пусть по трактирам скажут: Рэба берёт грамотеев потому, что они предатели. Что они продавали секреты чужакам. Посмотрим, как Румата задёргается.

- А народ?

- Народ? - я посмотрел на Беро. - Народ тридцать лет смотрел, как лекари лечат, а книжники читают, и ни разу не сказал спасибо. Народ не отличит аптекаря от отравителя, а астронома от колдуна. Народ сегодня скажет «на кол грамотеев», а завтра - «спасите нас, лекарь». Нам нужно, чтобы завтра лекари у нас остались.

Цупик встал. Беро встал. Будах поднялся последним.

- С завтрашнего дня, - повторил я.

Они ушли.

Я остался один. Двадцать папок лежали на столе. Двадцать недописанных рецептов, недочитанных книг, недоданных уроков.

Где-то на Рукавичной улице, в доме с крепкой дверью, сидел человек, который умер одиннадцать лет назад, и забирал из моего города тех, кто умел думать.

Оставшихся он не получит.

Пусть ненавидят меня. Пусть боятся. Пусть называют палачом.

Но они будут живы.

П.С.
Давно вынашивал переосмысление образа дона Рэбы из повести Стругацких. Получившийся рассказ мне понравился, но думаю, стоит ли писать продолжение, чтобы сделать мостик между моей версией и оригиналом. Открыт критике.

Из лифта пахнуло хрущебой: пылью, дешёвой краской и чем-то кисловатым, подъездным. Кнопки были продавлены, металл - в мелких царапинах, как будто кабину годами царапали ключами.

- Вы уверены, что хотите продавать? - спросила риэлторша, поправляя ремешок сумки. Голос деловой, но в нём была та профессиональная мягкость, которой людей убаюкивают перед тем, как обобрать до нитки.

Она называла себя Ларисой, и у неё была смазливая мордашка и неплохая фигура. Но Виктор терпеть не мог риэлторов, поэтому видел в ней не женщину, а бесполезную прилипалу. Лариса появилась сама, как только он разместил первое объявление на Авито. И каким-то образом уговорила его на совместное посещение квартиры.

- Уверен, - сказал он. - Мне эта квартира как… как старый свитер. От бабушки остался, а носить не хочется.

- От двоюродной бабушки, - автоматически уточнила Лариса, заглянув в бумаги. - Да, понимаю. Но место хорошее. Перепланировочку - и…

- Перепланировочку? - он фыркнул. - Там стены такие, что если тронешь - потолок на голову вместе с соседями.

Лариса улыбнулась профессиональным риэлторским улыбочным минимумом. Виктор в очередной раз проклял себя за то, что согласился с ней встретиться.

Двери лифта закрылись. Виктор нажал на кнопку с цифрой «4». Кабина не сдвинулась с места.

- Да что ж такое… - пробормотала Лариса и ткнула сама. - В этих домах контакт то есть, то нет. Сейчас поедем.

Лифт действительно поехал.

Сначала - как обычно: лёгкая дрожь, знакомый гул старого мотора. Лифт ехал долго.

Настолько долго, что у Виктора успела мелькнуть нелепая мысль: «мы что, на крышу?», а следом другая: «да какая, к чёрту, крыша, это же пятиэтажка».

Лариса молчала. Бумаги в её руках перестали шуршать.

- Слушайте… - сказала она и не договорила. В голосе впервые не было ни деловитости, ни привычной уверенности.

Лифт ехал ещё. Дольше, чем мог ехать в этом доме. Дольше, чем вообще должен ехать любой лифт даже в новенькой высотке.

Потом он остановился. Со скрипом и лязгом.

Двери разошлись.

Вместо площадки - длинный серый коридор. Бетон, жёсткий свет ламп, запах хлорки, металла и чего-то ещё знакомого, но неприятного. И гул. Ровный, выматывающий, как ноющая боль в мышцах после тренировки.

- Куда мы… - Лариса шагнула вперёд и тут же отшатнулась.

Слева от лифта стояли двое в серо-зелёной форме. На груди - нашивки, на ремнях - подсумки с противогазами. Один держал автомат.

- Выходите, - сказал он без вопросительной интонации.

- Простите, - Лариса включила «обслуживание клиента» на полную мощность, - это какая-то ошибка. Мы… у нас показ квартиры, у нас документы, сделка…

- Выходите, - повторил мужчина. И добавил, не повышая голоса: - Руки на виду. Быстрее.

Виктор вышел первым. Лариса - за ним, всё ещё пытаясь держаться прямо, как на переговорах.

Второй «солдат» шагнул к лифту, глянул внутрь, коротко кивнул напарнику.

- Ещё двое сегодня, - бросил он безразлично.

- Сегодня? - переспросил Виктор.

- Лицом к стене. Руки на стену. Ноги на ширине плеч. – Автомат смотрел прямо в лицо Виктору.

Тот подчинился. Второй боец быстро обыскал Виктора. Его рука нырнула в карман, вытащила кошелёк, паспорт, карты. Паспорт он открыл, глянул фотографию и фамилию, потом всё это убрал к себе - в подсумок или карман формы, Виктор не успел понять.

- Яковлев, - произнёс он, будто ставил галочку.

Виктор почувствовал острую, липкую злость - не героическую, а беспомощную. Такую же злость, он испытывал в детстве, когда хулиганы отбирали деньги на школьные обеды. Только сейчас Виктору тридцать лет, в нём сто килограммов веса, почти два метра роста, но самое главное – есть связи. Сейчас не стоит перечить вооруженным мужикам, а потом он разберется.

Настала очередь Ларисы.

- Вы не имеете права! Это личные вещи!

Человек в форме перехватил ремешок её сумочки и одним движением снял с плеча.

- Сумку сюда.

- Там телефон, ключи, документы! - Лариса почти сорвалась на крик.

Боец вытряхнул содержимое сумочки на пол. Поднял паспорт, заглянул в него, и убрал в подсумок.

- Вы… вы вернёте документы? - спросила Лариса тихим голосом сломанного человека.

- Если доживёшь.

Их повели. Виктор пытался запомнить повороты, двери, любые ориентиры - но коридор тянулся одинаковой серой кишкой, лампы изредка мигали, стены пахли хлоркой и хозяйственным мылом.

Дверь. Щелчок. Их втолкнули в комнату.

Это была камера - иначе не назвать: голые стены, лавка вдоль стены, в углу ведро с крышкой. На лавке сидели четверо.

Худой парень лет двадцати с быстрыми глазами - смотрел так, будто выбирал куда спрятаться. Рядом - плотный мужчина в рабочей куртке, руки тяжёлые, в мозолях, сидел расслабленно и молчал. Пожилой в очках, очки криво, как после падения. И ещё один - широкоплечий, ухоженный, с лицом «я щас всё порешаю».

Дверь захлопнулась. Замок щёлкнул.

Пару секунд никто не говорил. Только слышно было дыхание и тот далёкий гул - ровный, чужой.

- О, новенькие, - первым нарушил тишину худой парень. - Лифт привёз?

Лариса сглотнула.

- Где мы? - спросила она. - Что это за место?

- Если бы я знал, - парень пожал плечами. - Я Артём. С улицы зашёл - и всё. А вы кто?

- Виктор, - коротко сказал Виктор. Он не хотел много говорить. Анализировал.

- Лариса, - добавила риэлторша. - Мы… мы просто ехали в лифте.

Широкоплечий фыркнул:

- «Просто ехали». Я Максим. И это, ребят, похоже на похищение. Только странное.

Пожилой осторожно поднял руку, как на лекции.

- Павел Леонидович Ермаков, - представился он. - Преподаю физику. Послушайте… если это похищение, то оно крайне нерационально. Слишком много ресурсов, слишком…

- Слишком умный? - с усмешкой перебил Максим.

- Нет, - сухо сказал профессор. - Просто пытаюсь мыслить. Вы слышите этот… гул? Это не похоже на обычный дом.

Рабочий в куртке поднял глаза.

- Сергей, - представился он. - Слесарь. Я гул слышу. И стены… не как в нашем доме. Тут вообще херня какая-то. «Рационально», блядь, нерационально! Нас заперли какие-то вооруженные долбоебы.

Артём усмехнулся, но в усмешке не было радости.

- Тут, походу, спрашивают. Потом кого-то уводят. Кого-то - нет.

- «Нет»? - переспросила Лариса.

Артём не ответил сразу. Он кивнул на дверь и сделал движение большим пальцем по горлу.

Лариса побледнела.

Замок щёлкнул. Дверь открылась.

Вошёл человек в костюме - аккуратном, чуть старомодном: серый пиджак, белая рубашка, галстук. Лицо гладкое, выражение спокойное и неприятно уверенное. То ли силовик, то ли чиновник. За его правым плечом шел боец в форме с автоматом. Встал чуть позади, на полшага. Взгляд тупой и невыразительный.

- Граждане, - сказал человек в костюме тихим голосом, но так, что все услышали. - Будет короткий опрос. Отвечать по существу.

Он раскрыл папку.

- По алфавиту пойдём. Так быстрее.

Виктор автоматически отметил: значит документы попали к «пиджаку».

- Громов. Артём Сергеевич. Вперёд.

Артём поднялся. Пытался выглядеть развязно, но колени его выдали дрожью.

- Род занятий? - спросил человек в костюме.

Артём секунду колебался - и сказал быстро:

- Закладки. Курьер.

Максим презрительно хмыкнул, но тут же замолчал, поймав взгляд автоматчика.

Человек в костюме никак не отреагировал.

- Если вам скажут: «Возьми ящик, не открывай, отнеси туда-то, не задавай вопросов», - выполните?

- Выполню, - ответил Артём мгновенно. - Мне главное, чтобы платили. Скажете - сделаю в лучшем виде.

Человек в костюме посмотрел на него внимательно, как будто проверял не слова, а скорость реакции.

- Сядьте.

Артём сел.

- Гущин. Максим Анатольевич. Вперёд.

Максим поднялся, расправил плечи. Пытался держаться так, будто это переговоры, а не допрос.

- Род занятий? - спросил человек в костюме.

- Автомобили. Покупка-продажа. Предприниматель, - сказал Максим с нажимом на последнее слово.

- Инструкция: «Сядь. Не выходи. Не открывай дверь. Не задавай вопросов». Выполните?

Максим усмехнулся.

- Если мне объяснят зачем - да. Я не собака просто выполнять. Нужно понимать условия.  

- Это не условия, - ровно сказал человек в костюме. - Здесь инструкции.

- Тогда нет, - отрезал Максим. - Я так не работаю.

Человек в костюме даже не повернул голову к автоматчику, просто сказал:

- Ликвидатор.

Выстрел прозвучал коротко, сухо. Максим рухнул назад, как будто его выключили. Несколько секунд никто не шевелился: страх прибил людей к лавке сильнее любой команды.

Лариса издала глухой звук, то ли писк, то ли стон.

Вошли двое в форме «ликвидаторов». Молча утащили тело, за ноги. По полу потянулся тёмный след.

Человек в костюме перелистнул страницу, будто продолжал рабочий день.

- Дронова. Лариса Викторовна. Вперёд.

Лариса поднялась. Её руки дрожали, но она пыталась говорить ровно, как на сделке, где нельзя показывать слабость.

- Я риэлтор. Послушайте, вы забрали мою сумку, там документы клиента, там…

- Не отвлекайтесь, - оборвал человек в костюме. - Инструкция: «Составить список квартир. Не заходить внутрь. Не ошибиться». Выполните?

- Да, - поспешно сказала Лариса. - Конечно, да.

- Следующая: «Никому не показывать список. Никому не объяснять. Даже если будут просить». Выполните?

Лариса замялась. И в этой паузе Виктор увидел её целиком: не трусиху и не героиню, а нормального человека, который привык разговаривать, договариваться, уточнять и искать компромисс.

- Я… я должна понимать, - выдавила она. - Зачем я тогда составляла список, если его никому не показывать? А если люди ищут родственников? Если будут просить… если им плохо… я не могу просто…

- Ликвидатор, - сказал человек в костюме.

Выстрел. Лариса завалилась набок, половину её черепа расплескало по стене.

Профессор вскочил, но Сергей резко потянул его за рукав.

- Сядь, - прошипел Сергей. - Не лезь.

- Ермаков. Павел Леонидович. Вперёд.

Профессор поднялся. Он был бледен, но держался прямее всех, как будто это был его последний шанс остаться собой.

- Я могу быть полезен, - начал он. - Я профессор.

- Специализация?

- Теоретическая физика, - сказал профессор и на мгновение оживился, как будто нащупал почву. - Я могу быть полезен. Я быстро анализирую системы, могу…

- Инструкция, - перебил человек в костюме. - «Не открывать дверь, даже если слышны голоса». Выполните?

Профессор нахмурился.

- Если там люди… если они зовут на помощь… есть этика, есть ответственность.

- Выполните? - повторил человек в костюме.

Профессор поднял подбородок.

- Молодой человек. Я знаю, что сейчас будет. Но есть такое понятие – «этика». И лучше я сохраню лицо и совесть, даже если вы меня сейчас убьёте. Я требую объяснений. Без объяснений не помочь запертым людям – преступление!

- Ликвидатор.

Выстрел. Профессор упал; очки слетели, стекло треснуло и тихо звякнуло о бетон. Вернулись двое и вытащили труп Ларисы. Профессор пока остался лежать на полу.

- Жданов. Сергей Петрович. Вперёд.

Сергей поднялся спокойно.

- Инструкция: «Повернуть вентиль влево на два оборота, подождать минуту, повернуть вправо на один, уйти». Выполните?

Сергей ответил без паузы:

- Выполню. Раз сказано значит, надо.

- Даже если инструкция кажется вам чушью?

- Да любую инструкцию почитай, хуйня какая-то. Но если неправильно сделать, хуйня похлеще может быть.

Человек в костюме посмотрел на него внимательно, почти с уважением.

- Сядьте.

Сергей сел. Живой.

Виктор уже понял закономерность, и от этого ему стало нехорошо. Тут не «мораль» решала. Тут решала пригодность: способность не требовать смысла там, где смысл… опасен?

- Яковлев. Виктор. Вперёд.

Виктор шагнул вперёд. Автоматчик чуть сместился, чтобы держать его на прицеле.

- Род занятий? - спросил человек в костюме.

- Офис, - сказал Виктор. - И квартиру продавал.

- Инструкция: «Надеть респиратор. Идти по коридору. На третьем повороте остановиться на минуту. Не смотреть в окна. Не слушать, что будут говорить. Забрать письмо из почтового ящика, вернуться назад. Сжечь письмо не открывая». Выполните?

Виктор вдохнул. И сказал то, что, как он чувствовал, могло или спасти его, или закончить всё сразу:

- Я понял, как вы выбираете.

Автоматчик прицелился. Человек в костюме чуть прищурился.

- Говорите.

- Вы оставляете тех, кто может выполнять абсурдные инструкции без лишних вопросов, - произнёс Виктор. - Потому что тот, у кого возникают вопросы, может нарушить инструкцию.

Тишина стала плотной.

Человек в костюме кивнул один раз - коротко.

- Верно, - сказал он. – Продолжайте.

- Профессор будет спорить об этике… спорил бы об этике - поправил себя Виктор, заставляя голос звучать ровно. - А Лариса… она бы уточняла и пыталась быть хорошей. Перекуп бы торговался и искал выгоду. И все они в какой-то момент нарушили бы инструкцию...

Виктор не отвёл взгляд.

- Вы думаете, нам нравится так делать? - спросил «пиджак», и в голосе появилась усталость, которую раньше он прятал за ровностью. - Вы думаете, мы от скуки устраиваем отсев?

- Не знаю. Но задать вопрос боюсь.

- Правильно боитесь. Страх сохраняет жизни. Как и некоторые вопросы, если заданы вовремя. Поэтому я объясню. Это Гигахрущ. Теперь это ваш новый дом. Он перестраивается, перемалывает этажи, меняет коридоры, зашивает проходы. Иногда открывает такие, куда нельзя. Иногда «дышит» так, что людей выворачивает наизнанку в прямом смысле слова. Иногда приносит сюда вас - лифтами, лестницами, дверями, которые не должны вести сюда. У нас есть инструкции, которые помогают выжить. Но некоторые из вас не верят в происходящее. Другие слишком любопытные или алчные. Третьи пытаются тащить сюда этику из вашего мира. И тогда они обязательно нарушают правила. Здесь есть зоны, куда можно заходить только по инструкции. Не потому, что я так хочу. Потому что иначе пострадают гражданские. Семьи. Дети. Старики. Люди, которые родились здесь и не выбирали этот дом. Иногда из-за дверей слышны голоса. Не какие-то абстрактные, а ваших близких. Но если открыть эту дверь – впустишь в жилую ячейку такое, что смерть от пули покажется самым желанным подарком на юбилей.

Он закрыл папку.

- Увести Жданова и Громова. В распределение. Оформить.

Артём вздрогнул.

- В смысле… я жив? - спросил он, и в голосе впервые за всё время прозвучало что-то детское.

- Пока выполняешь инструкции - жив, - сказал «пиджак». - Нарушишь - умрёшь. Всё просто.

Слесарь молча поднялся, как на работу.

Артём, проходя мимо Виктора, шепнул:

- Ты, брат, умный. Но тут, кажется, ум… это того… опасно.

Ликвидатор вывел их.

Виктор остался один напротив человека в костюме.

- А я?

Человек в костюме улыбнулся.

- Ты увидел алгоритм, - сказал он. - И сказал это вслух. И не устроил истерику. Значит, можешь думать, и при этом исполнять. Это редкость.

Он сделал паузу, и тишина в паузе была тяжелее бетона.

- Встанешь в учёт. Поработаешь. Если выживешь - будешь полезен.

- Полезен… вам? - спросил главный герой.

- Полезен гражданским, - поправил партработник. - Нам - всё равно.

***

Время здесь действительно было странным. Гигахрущ не давал привычных ориентиров. Вместо дня – смена. Неделя – семисменок. Год – цикл.  

Он научился ходить по коридорам, не считая шаги, а чувствуя повороты. Научился различать запахи: где «сырой сектор», где «сухой», где «кислый» - туда без респиратора нельзя. Научился не смотреть в окна, если в инструкции написано «не смотреть».

Он видел гражданских: усталых женщин с авоськами, детей, которые играли на площадке, нарисованной мелом прямо на бетонном полу коридора, стариков, которые ругали дом как живое существо, но всё равно называли его «наш». Они смотрели на ликвидаторов настороженно, как на пожарных, которые могут спасти, а могут и не успеть.

Он видел и тех, кто не выдерживал. Кто срывался. Кто говорил: «да пошли вы», когда инструкция казалась унижением. Дом таких съедал быстро. Чаще всего вместе с теми, кто не нарушал правила.  

Однажды его вызвали.

Кабинет был тесный, с металлическим столом, лампой и стопкой папок. На стене висел плакат: выцветший, но читаемый: «Порядок - залог безопасности».

Человек в костюме сидел за столом. Тот самый - или другой такой же; здесь даже лица были как будто из одного тиража.

- Садись, - сказал он, не поднимая глаз.

Виктор сел.

- Ты справляешься, - произнёс партработник, листая бумаги. - Быстро учишься. Лишнего не болтаешь. Паники не разводишь.

- Я просто…

- Не оправдывайся, - оборвал партработник. Он отодвинул к Виктору тощую папку. - С сегодняшнего дня ты ведёшь первичный опрос. Под мою ответственность.

На обложке было написано: «Кандидаты на отсев».

Виктор почувствовал, как к горлу подступает сухой ком.

- Я? Я буду… как вы?

Партработник наконец поднял глаза. В них не было злорадства. В них была та же усталость, что и тогда, в камере.

- Ты уже как я, - сказал он.

Он встал, взял со стула свой пиджак, поправил галстук - движение привычное, почти ритуальное.

- Пойдём, - сказал он и кивнул в сторону двери. - Ликвидатор, за нами!

Виктор поднялся. Папка в руках ощущалась тяжелее, чем должна была быть, как будто внутри лежали не бумаги, а чужие судьбы.

Коридор снаружи был таким же: серым, длинным, бесконечным.

- По алфавиту? - спросил он, сам не понимая, шутит или уточняет.

Партработник криво улыбнулся.

- По алфавиту. Так быстрее.

Прежнего диспетчера нашли с пробитой головой на лестнице между 6 и 5 этажами блока. До того, как навернуться с лестницы и раскроить черепушку Сергей Михалыч умудрился сломать обе ноги, лишиться половины зубов и четырех пальцев на руках. Неуклюжим он не был, но был крайне неприятным типом. Михалыча называли Стукачом.

Я не наивный пионер, чтобы думать, что в гигахруще не стучат. Доносят наверх все, у кого есть такая возможность. Но Михалыч не просто стучал, он подставлял тех, кто ему не нравился. Например, моя соседка – Леночка. Очень красивая девушка, которую не портит даже отсутствие нижнего резца. У Леночки большая грудь, длинные ноги, добрые и умные каре-зеленые глаза и густые русые волосы. Лицо простоватое, но… черт возьми, какая же она милая, женственная и добрая. А ещё у неё был жених, но после очередного поклепа Михалыча его увели ликвидаторы. Больше не вернулся. Михалыч собирал дань с самогонщиков, а если те не могли предоставить литр своего пойла – сдавал их. Ещё, говорят, что он приворовывал талоны, чтобы выменивать их на борщевичную дурь в соседнем блоке, но этого я точно не знаю.

Так вышло, что единственный в блоке, на кого Михалыч отправлял только положительные характеристики – это я.

Когда я проходил первую медкомиссию в четырнадцать циклов, психиатр выявил у меня одно небольшое отклонение. Я не умею врать. Это не значит, что я паталогически честен, умолчать о чем-то могу, но попытка соврать причиняет мне просто невыносимую боль под черепом. Болит до скрежета зубов и слёз из глаз. В детстве, я думал, что все такие, поэтому был довольно наивным и добродушным ребёнком. Соседи считали меня слегка не от мира сего. А когда врач выдал мне метотвод от службы в ликвидаторах и справку с диагнозом, относиться ко мне стали иначе. Не то, чтобы с жалостью, но от меня начали скрывать любые мутные делишки. Я не обижался. В конце концов это сослужило отличную службу. Когда ты не участвуешь во всякой незаконной ерунде, когда при тебе люди стараются вести себя вежливо и правильно, это создает определенную репутацию. Вначале, конечно, меня обзывали Павликом Морозовым, кто бы это не был, но прозвище не прижилось. Ещё в школе я предпочитал молчать, вместо того чтобы сдать шалости одноклассников. То, что я не могу врать, не значит, что я должен вываливать всё как на духу. Тогда Дед, так-то его зовут Владимир Палыч, сказал «Какой же это Морозов – это Кибальчиш».

Дед был легендарной личностью, говорят он помнил мир ДО, ещё он собирал книги, в основном детские, с картинками, часто звал мелкоту в свою однушку и читал нам сказки. Деда не стало пять циклов назад. Самосбор длился неделю, а у него закончились капли от сердца. Жил Дед один, поэтому, когда мы вскрыли его гермодверь – обнаружили мертвого старика на полу с пустым флакончиком в руке. Жалко его. Если кто-то дает тебе прозвище, он как бы становится твоим крёстным. Впрочем, после смерти Деда моим крестным стал Стукач-Михалыч, как-то заявив на собрании, что для Кибальчиша я слишком вымахал и теперь буду Партизан. Если у крестного не было родни и завещания он не оставил, то его имущество переходит к крестнику.

От деда мне досталась его библиотека, морской кортик и командирские часы. От Стукача – ничего. Мне не хотелось брать имущество, которое нечестно нажито, и я просто сдал его Партии. В двухкомнатной ячейке Стукача обнаружился пакет с борщевиком, самогонный аппарат, порно-журналы и другая запрещенка. Поэтому участковый присланный сверху не больно-то усердствовал в расследовании трагического падения Стукача с лестницы. Меня стали уважать ещё больше.  

Следующим Диспетчером назначили меня. Мои одноэтажники обрадовались. Я не тот, кто станет зажимать талоны, совать нос не в своё дело и заниматься вымогательством.

А я понял,  что наконец стал счастливым. Моя работа очень важна, потому что я могу делать жизнь на этаже капельку лучше. Ещё она не пыльная и в свободное время я смог заниматься тем же, чем и Дед на пенсии. После трёхлетнего перерыва я снова начал проводить вечера сказок для детишек и организовал литературный клуб для взрослых и подростков. Читать я люблю, а книги в библиотеку этажа приносят, все к кому они попадают.

А ещё Леночка. Мы пока не объявили о наших отношениях, но люди догадываются. Леночка всегда хотела детей, а я с детьми хорошо лажу. Цикл назад, после праздника Труда, она впервые осталась у меня ночевать. Сейчас проводит у меня каждый свой законный выходной. Она работает на фабрике, где собирают швабры и грабли, поэтому после смен, обычно, слишком усталая. Но в выходные мы вместе, и я чертовски счастлив.

Две недели назад, она сказала, что у неё задержка. Надеюсь, это беременность, поэтому свой усиленный паек я отдаю невесте, сам же питаюсь по её талонам. Ничего страшного, легкое чувство голода – давно стало привычным фоном. Зато не растолстею, как некоторые. Мой одноклассник Маратик Гильманов, как устроился в научный корпус, раскабанел в два раза.

***

Ячейка 47

Я сидел в диспетчерской, в который раз перечитывал «Как закалялся бетон» и смотрел на тусклые лампочки панели. Всё как обычно: треск рации, запах сырости и машинного масла, да ещё этот вечный гул где-то глубоко в перекрытиях. Дела давно сделаны, гул убаюкивает, но привычное чувство голода не дает уснуть. Талоны на еду у меня были, но Леночке они нужнее.  Обычно, мне передают заявки на ремонт или лекарства лично. Я их изучаю, пишу короткий запрос наверх и отправляю его по пневмопочте. Если всё оформить правильно и немножо сгущать краски, то заявки выполняются. Не врать, а сгущать краски. Нужен бинт – запрашиваю пять упаковок. Пришлют-то одну. А в запросе указываю, что это нужно для текущих надобностей и пополнения стратегических запасов.

Однако есть у нас ящик для приема анонимных заявок. В диспетчерской обычная дверь, а не гермостворка, поэтому в ней есть щель, а под щелью грубо сколоченная фанерная коробка. Читая про то, как Корчагин прокладывал новую проводку к датчикам Самосбора, я не заметил, как в ящик опустилась желтенькая бумажка. Но саму бумажку увидел.

«Ячейка 47. Соседи не выходят уже третий день. Дверь закрыта. Пахнет едой…»

Дальше заявитель описывал запах и странные звуки из ячейки. Это в ней и царапнуло, как гвоздь по стеклу. Может, потому что запах в заявке был описан странно: «как будто что-то знакомое, съедобное и тёплое». Я не люблю такие формулировки. Надо писать сухо и по делу.

Ячейка 47 – дальняя от лифта квартира на этаже, она в тупике. Типовая трёшка с замурованным балконом. Живут там скандальная бабка, её сорокалетняя дочь, по молодости продававшая свои отверстия за талоны всем желающим, и нагулянный от кого-то Инвалид. Инвалида знают все. Это здоровый бугай моих лет, под два метра, крепкий, но абсолютно тупой. Что-то в его головушке с детства не работает, поэтому он даже говорить не научился. До подротсковых лет был абсолютно безобидным, бегал по этажу, невпопад плакал и смеялся, странно агукал. Но когда его молотилка начала работать, стал пытаться зажимать других детей по темным углам. Его пару раз сильно избивали, выжил чудом. Теперь бабка и мамка его не выпускают из ячейки. Почему его не придушили в детстве? Да потому что инвалидам положена пенсия и усиленный паёк. Бабку и матушку инвалида тоже не любят и прозвали Старая Шмара и просто Шмара. Мне всегда было их жаль, но я сторонился и старался общаться только по делу. Погаваривали что Шмара всё ещё приторговывает собой, поэтому не удивительно, что заявка пришла анонимная. Возможно её оставил один из ходоков, а я в такие дела не лезу. Проституция у нас запрещена, поэтому из-за моей «честности» инвалидское семейство тоже старалось меня избегать. Я отложил заявление, подхватив со спинки кресла пиджак диспетчера я вздохнул и под урчание живота направился к проблемной квартире.

***

Гермостворка была исправна. Датчики горели красным, показывая, что дверь намертво замурована. Открыть можно только автогеном или изнутри. Я постучал. Раздалось агуканье Инвалида. Он не может произнести ничего длиннее одного слога. А гласные в его ассортименте тоже странные только короткое «У!», затяжное «ЭЭЭЭ!!!», надрывное  «ЫЫЫЫ!!!» и иногда недоумевающее «ЫА?!». Согласные он знает почти все, но словно выплевывает их с придыханием.  

- ЫЫЫЫЫ! У! ХУ! ДУ!! ТЭЭЭЭЭЭЭ! ПЫА?! – вопли звучали глухо.

- Позови маму! – черт знает, понимает ли он речь, но попробовать стоило.

- У! У! У! ЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭ!!!!

И тут в ноздри проник запах. Знакомый до боли, отвратительно притягательный. Каждый в Гигахруще знает, как пахнет сырое мясо. Но не всякий помнит или знает, как пахнет мясо жареное. Однажды я был понятым, когда ликвидаторы накрывали ячейку канибалов на этаже сверху. Такой порядок, Диспетчер соседнего этажа, всегда вызывается понятым. Тогда я наверное час проблеваться не мог. На кухне у людоедов была разделанная бабулька, а её толстенное бедро исходило соком в духовке. С тех пор, когда читаю в книгах про свиную рульку или мясо на вертеле, всегда испытываю тошноту. И не могу себя простить за то, что запах печеного или жаренного мяса, кажется мне невероятно притягательным. Отвратительно. Уж лучше жрать одни концентраты.

Из 47ой ячейки отчетливо тянуло таким бессознательно-вкусным, но сознательно-отвратительным запахом жареного мяса.  Живот опять свело судорогой и он заурчал.

Сука! Надо звать ликвидаторов. В моём кабинете есть два телефона – черный для связи с начблока и красный для вызова ликвидаторов. Я почти не пользуюсь телефонами, больше люблю текст. Если нет бумажки, то разговора как будто и не было. Поэтому всё, что говорю во время звонков дублирую по пневмочте. Но сейчас ситуация другая.

К слову, за два цикла работы диспетчером, я ни разу не звонил сам по красному телефону, а он звонил трижды. Первый раз – тот случай с каннибалами. Второй – вызывали для подтверждения показаний понятого. Третий – два месяца назад, когда трос лифта оборвался и ликвидаторы просили меня повесить табличку «лифт не работает». К слову, лифт не починили до сих пор.

Блядь. Надо разобрать баррикады на лестнице. Время рабочее, в ячейках только пенсионеры и Маратик. Ему можно работать за компьютером из своей ячейки, завидую. Белой завистью, был бы я таким же умным, мог бы сделать для одноэтажников или всего Гигахруща больше. Отрывать ученого от работы не хотелось, поэтому вызвав ликвидаторов, я отправился к баррикадам на лестнице и припоминая все знакомые мне ругательства стал разбирать завал.

***

Леночке нужнее.  

Ликвидаторы пришли быстро - тяжёлые, в громоздких костюмах химзы, с фонарями, которые резали темноту лестницы узкими желтыми лучами. Они двигались так, будто под ногами не привычные обшарпанные ступени, а ядовитая слизь. Вначале луч фонаря, затем нога в тяжелом ботинке грохочет по ступеням. Трое с автоматами, ещё двое с граблями. Грабельники шли первыми.

Когда ликвидаторы вышли на этаж, сначала мне в лицо уперлось дуло автомата.

- Говорить можешь? Как зовут? – глухо прозвучало из под противогаза.

Да что ж вы, не люди? Я словно язык проглотил буравя черную дырочку ствола. Предохранитель снят. Автомат Ералашникова знаком мне прекрасно, на уроках ОБЖ учился его собирать и разбирать.

- Слав, успокойся, это Партизан, понятым у нас был. Нормальный чел. – голос вторго автоматчика показался смутно знакомым.

- Протокол! – коротко рявкнул сержант, а в лицо стволом мне тыкал именно он. И уже мне: - Назови себя. Имя. Кличка. Должность.  

- П… Партизан я. – Обычно я не заикаюсь. В животе снова предательски заурчало. – Диспетчер этажа. Вот документы.

Я протянул ликвидаторам красную корочку и сержант сконфузился.

- Извините, гражданин диспетчер. Протокол, сами понимаете. Заявку давайте.

Пока сержант читал заявку, ко мне подошел Второй и стянул с себя противогаз. Он сразу перестал быть серым големом и стал человеком. Усталое лицо, мелкие морщинки вокруг глаз, волевой подбородок и недельная щетина. Наверное, так я представлял себе Корчагина из «Так закалялся бетон».

- Покурить бы. Угостишь?

- Не курю, извини.

- А вспомнил. Я тогда тебе сигарету дал, ты затянулся, а потом блевал и кашлял. Но ничего, понимаю, меня самого проняло. Одно дело твари, другое, когда люди людей жрут. Ну рассказывай, без протокола, по-людски.  

- Я без мата и не скажу. Помнишь запах? Меня же больше воротило от того, какой он, сука, вкусный…

- Ага. Не тебя одного. Смотришь – мерзость, а у самого слюнки текут. – Второй передернул плечами.

- Тут такой же запах. Из 47ой. Там две женщины живут и мужик умственно отсталый. Я бы подумал что он кого-то из родственниц схарчил, но пахнет жареным. А он тупой, штаны иногда сам напялить не может… Агукает там за дверью, а запах… - в животе опять заурчало.

Он кивнул, но в глазах мелькнуло что-то, чего я не понял. Недоверие? Страх?

Мы пошли к ячейке 47. Гермодверь закрыта, ничего не изменилось. На панели мигает красный индикатор: «Заблокировано».

- Чет ничего не чую, - сказал мне Второй и натянул противогаз. – может простыл. Не парься.

Сержант постучал, потом приложил к замку считыватель. Дверь не открылась. Он выругался тихо, почти шёпотом, и тогда Третий автоматчик достал инструмент, чтобы вскрыть её вручную.

Когда дверь распахнулась, из ячейки пахнуло теплом. Тем самым «знакомым и тёплым», о котором говорилось в заявке. Внутри было темно, но я видел силуэты. Трое. Бабка держала швабру наперевес. Шмара – здоровенный гаечный ключ, а Инвалид сидел на корточках, жался в стену и прятался за рваным раскрытым зонтиком. Живые, нормальные.

Что-то щелкнуло в голове. Челюсть потяжелела. В ячейке 47 были нормальные люди. Самые обычные, которых почти не осталось. Они сидели в полумраке, прижавшись друг к другу, и смотрели на нас с таким страхом, что мне захотелось закрыть дверь и уйти, чтобы не видеть этого взгляда. Но я не мог.

Потому что голод усилился внезапно, и прошил меня как удар тока. Он накрыл меня с головой, затмевая мысли, сжигая остатки самоконтроля. Я почувствовал, как мышцы напрягаются, как пальцы сгибаются в когти, как мир сужается до одного: до тепла, до крови, до жизни, которая была прямо передо мной.

Сержант что-то крикнул, начал оборачиваться, но я оказался быстрее. И просто пробил кулаком его грудь. Насквозь. Из раны запахло самым желанным для меня – жареным мясом.  Дальше всё было как в тумане: вспышки света, лязг граблей, тупые удары в грудь и сразу глухие выстрелы автоматов. Потом крики, которые быстро затихали. Я не хотел этого, но не мог остановиться. Я жрал. Выгрызал мясо из грудины сержанта. Раздавил руками голову Второго и всасывал такие вкусные мозги, рвал ногу третьего, а грабельщиков просто убил. Надо оставить запас. Что-то внутри меня было сильнее воли, сильнее памяти, сильнее всего, что когда-то делало меня человеком. И только понимание, что я скоро стану отцом заставило прекратить этот кровавый пир.

Когда всё закончилось, я стоял посреди коридора, тяжело дыша. Из груди выпали смятые пули. Живот не урчал. Я посмотрел на свои руки. Кожа натянута, вены вздулись, ногти стали длинными и острыми. Я коснулся лица и почувствовал, как нижняя челюсть уменьшается, клыки втягиваются в десны. Лицо снова становится моим.

Рация на поясе обглоданного трупа зашипела, и знакомый голос произнёс:

- Слава, ответь! Кто-нибудь, меня слышит?!

Я наклонился к рации. Нажал кнопку.

- Прием. Диспетчер на связи.

- Диспетчер, приём. Как обстановка?

Я поднёс рацию к губам, и слова сами сорвались с языка, привычные, отработанные, те, что я произносил сотни раз:

- Проблема устранена. Заявка закрыта. – И добавил. - Ликвидаторы в хозблоке, в душе. Грязно тут было. Пришлите команду чистильщиков.

Старушка дрожала и молчала. Тётка зажимала рот стонущему Инвалиду.

- Ты нас не съешь? – спросила Шмара.

- Нет.

- П… почему?

- Леночке нужнее. – Ответил я. И пошел по коридору мимо сломанного датчика самосбора. Надо переодеться, мне ещё встречать бригаду чистильщиков.

П.С, Рассказ написал я. Сегодня утром. Рассказ по вселенной самосбора. Давно не писал крипоту, поэтому хочу услышать критику и отзывы. Попробую залить в группу, надеюсь, правилам соответствует.
П.П.С. Вопрос к подписчикам, стоит ли мне лить сюда свою прозу, или лучше только посты по истории?