Массовое сознание хронически путает болезнь с её симптомами. Стрельба, бомбардировки и смерть - это лишь крайняя, горячая фаза проявления конфликта, его наиболее заметная, но далеко не единственная форма. Сущность войны гораздо шире: это перманентное состояние социума, в котором реальность формируется под давлением непримиримых субъектов.
Война начинается с того момента, когда две системы ценностей, две модели будущего перестают искать консенсус и приступают к тотальному переустройству мира под себя. Это экзистенциальный конфликт ценностей и практик, внутри которого переговоры, торговля или культурная экспансия являются не альтернативой войне (миром) не являются так же и мирной паузой между сражениями, а суть есть её специфические, часто более эффективные инструменты. Непонимание этого тезиса автоматически ведёт к стратегической слепоте: сторона искренне полагает, что она вне игры и в безопасности, просто потому что прямо сейчас не слышно взрывов.
Здесь легко сорваться в другую примитивизацию: раз всё есть война, то никакого мира не существует вовсе. Это не так. Речь не о замене одной бинарности другой, а о смене оптики. Одно и то же взаимодействие, скажем, - поставка микрочипов, может быть одновременно и взаимовыгодной сделкой, и актом технологической колонизации. Вопрос не в том, чем оно является на самом деле, а в том, через какую рамку вы обязаны уметь его читать. Мирная оптика видит только прибыль. Военная - только угрозу. Живая, работающая аналитика обязана удерживать обе проекции одновременно. Беда России не в том, что она не считает всё войной, а в том, что она не умеет переключаться в военную рамку там, где противник уже давно в ней действует.
Российская, а в значительной степени и советская ментальность исторически сформирована общинно-крестьянским укладом, где главный критерий истины это осязаемость. В такой картине мира война жёстко привязана к бытовому аду: если земля не горит под ногами, а в доме тепло, то состояние реальности считается штатным и мирным. Такая манера мышления предельно конкретна: она требует прямых, линейных причинно-следственных связей и инстинктивно отторгает сложные абстракции.
Прямым побочным эффектом такого склада ума стала интеллектуальная катастрофа с философией. Вместо того чтобы служить инструментом познания сложного, многомерного мира, философия в этой системе координат была либо отменена за практической ненадобностью, либо догматически абсолютизирована до уровня мёртвой религии, наглухо зачищенной от любой возможности реальной проблематизации действительности.
Именно это отсутствие живой, работающей философской традиции - лишило аналитический аппарат СССР\России способности вскрывать комплексные, неочевидные формы войны.
В рамках примитивной бинарной логики "война/мир" сложилась фатальная и крайне удобная иллюзия: если есть экономическое сотрудничество и соблюдается дипломатический протокол, значит, война отсутствует как явление. Сделки, товарооборот, покупка недвиги и футбольных команд - воспринимались как своего рода неопровержимый индикатор мира. Это фундаментальный сбой в интерпретации реальности, при котором сложная диалектика борьбы и сотрудничества была попросту заменена плоским, успокаивающим алгоритмом: "мы торгуем — значит, мы не враги, а партнёры".
Последствия этой ошибки оказались катастрофичны. В то время как советская интеллектуальная и управленческая элита, заражённая упрощённым пониманием реальности, пребывала в эйфории от самого факта торговли с Западом, покупала недвижимость за бугром и отправляла туда детей, противоположная сторона действовала в полноценной и весьма изощрённой военной парадигме.
Для Запада торговля и передача технологий — как, например какие нибудь PDP-11 проданные в СССР - была не жестом мирного сосуществования, а управляемым оружием: инструментом целенаправленного сдерживания чужого НИОКР, уничтожения суверенных технологических архитектур и закрепления колониальной зависимости.
Неизвестно точно - действовали ли они осознанно, в рамках тотальной войны, где подсадить противника на чужую технологическую иглу - это стратегическая победа без единого выстрела, или это просто культурная традиция навроде нашего крестянского менталитета, своеобразная волчья логика, но это и не слишком важно так как основной важный момент в том что СССР\Россия были не готовы к адекватному ответу изза примитивной картины мира.
В итоге и СССР и Россия - добровольно, шаг за шагом, отказались от целых направлений собственных разработок и архитектур.
До сих пор эта проблема не решена - результат интеллектуальной деградации виден повседневно. Ситуация сегодня даже хуже, чем в советское время: нынешнее руководство уже понимает, что война идёт, но, во первых, - только сегодня, недаввно пришло к этой мысли, или может даже только начало приходить. А во вторых - понимает её ровно в той же бытовой, крестьянской оптике - как стрельбу, ракеты и взрывы.
В недавнем интервью Дмитрий Песков, рассуждая о пределах ядерного сдерживания, заявил: мы, дескать, осознаём, что ядерное оружие, оставаясь последним фактором сдерживания, перестало работать как таковое в региональных конфликтах, а так же осознаем — будет новое оружие.
Вот она, квинтэссенция управленческого мышления. Руководство страны честно признаёт наличие конфликта, но рефлексирует его исключительно как проблему калибра: одна дубина перестала пугать — надо срочно выточить другую.
Сам факт войны сегодня наконец-то допущен в сознание, но допущен он строго в границах всё той же примитивной интерпретации: война это когда кто-то в кого-то стреляет. А раз стрелятельная компонента буксует в региональном масштабе, значит, инженерам и военным надо придумать новую, более совершенную стрелялку.
Ни тени мысли не было в предыдущие лет 40-50, о том, что региональный конфликт давно перетёк в сетевое, экономическое, когнитивное и коалиционное измерение, где решающим фактором является не мощность боеголовки, а способность выстроить такую систему логистических коридоров, финансовых потоков и союзных обязательств, при которой противник проигрывает, даже не вступая в прямое боестолкновение.
И это не просто досужая интерпретация одной цитаты — практические действия на международной арене подтверждают диагноз. Отношение к Армении сегодня, например - говорит про то же самое.
Если воспринимать торговлю, союзные договоры, энергетические контракты и военно-техническое сотрудничество как инструменты войны-состояния, то есть войны как непрерывного процесса переустройства реальности в свою пользу, то обрыв этих связей это очень грубая акция. Он должен применяется холодно и расчётливо, только тогда, когда наносит противнику ущерб больший, чем тебе самому.
А что делает Москва? Столкнувшись с началом переориентации Еревана, она не включает торговлю как оружие, не использует глубинную зависимость армянской экономики от российского рынка как рычаг, не пытается гибко пересобрать формат своего влияния — она просто обижается и сворачивает лавочку. Взаимодействие тупо отменяется, рычаг выбрасывается на помойку.
Разница между грубой и глубокой зависимостью видна невооружённым глазом - достаточно сравнить, как устроено экономическое присутствие России и Запада на постсоветском пространстве. Возьмите Армению: её привязка к России десятилетиями строилась на двух простых рычагах — газ, абрикосы и денежные переводы трудовых мигрантов. Газ можно теоретически найти у другого поставщика, мигрантов — переориентировать на другой рынок труда. Поэтому когда Ереван начал дрейф в сторону ЕС, у Москвы не оказалось тонких инструментов удержания: только грубое да/нет.
Теперь посмотрите, как Запад втягивает в свою орбиту условную Польшу или Чехию. Это не просто экспорт автомобилей или кредиты. Это внедрение стандартов ЕС — от фитосанитарных норм до банковского регулирования, которые становятся естественной средой для местного бизнеса. Это перевод университетских программ на болонскую систему, при котором ваш инженер через пять лет просто не понимает чертежей, выполненных вне еврокодов.
Это встраивание в производственные цепочки (и их развитие - что может быть еще важнее для примера с Россией): ваш завод получает не просто заказ от Siemens, а становится частью их глобального технологического цикла, и выйти из него - значит потерять не контракт, а саму способность что-либо производить.
Наличие проектности в рамках которых все вышеперечисленное актуально.
Это и есть разница между грубой зависимостью и глубокой. В первом случае вы покупаете. Во втором - вы врастаете.
И когда наступает час выбора, цена отрыва от грубой зависимости исчисляется неудобствами, а цена отрыва от глубокой — утратой дееспособности. Россия за 30 лет так и не научилась создавать глубокую зависимость у соседей - во многом потому что у нее отсутствуют проекты которые бы могли стать базой.
Раньше коллективное сознание твердило: торгуем — значит, не воюем. Теперь, когда войну вроде как заметили, действуют по той же убогой бинарной логике, но с обратным знаком: не дружим — значит, и не торгуем. Торговля и прочие взаимодействия по-прежнему категорически не рассматривается как продолжение войны иными, некинетическими средствами. Она остаётся в головах либо мирным атрибутом дружбы, либо его полным отсутствием - но никак не оружием. В результате Россия собственноручно и методично выдавливает себя из стратегически важного региона.
Урок не выучен напрочь: ни один транзитный тариф, ни один газовый контракт, ни один таможенный режим в современной войне не нейтрален. Всё это можно рассматривать как акт войны. Но чтобы увидеть это поле, нужна оптика, принципиально выходящая за пределы примитивных представлений о войне. А её по-прежнему нет. К слову говоря - называя СВО войной-как-насилием разные иноагенты как раз на этом представлении о войне как о грубом насилии и ездят. Они прекрасно понимают суть внутреннего конфликта вокруг этого понятия, простоту интерпретации - и пользуются этим на всю катушку.
Было бы, однако, несправедливо и, главное, непродуктивно списывать всю эту ситуацию, интеллектуальный проёб - исключительно на руководство. Это общая культурная норма, поразившая всё общество сверху донизу. Проблема укоренена в негласном, но от этого не менее прочном общественном договоре, где высшей и фактически безальтернативной ценностью у весомой части общества объявлен потребительский комфорт. Примат бытового изобилия, стабильного потребления, сытости, выступает как универсальное мерило всего, окончательно вытесняя категории суверенитета, стратегической субъектности и исторического бытия на глухую периферию общественного сознания.
Это форма массового, тотального эскапизма: весомая часть общества с некоторым облегчением игнорирует войну как состояние, пока дома работает кондиционер и есть стабильный доступ к развлечениям. Народный консенсус "главное, чтобы не было хуже" и упорное нежелание замечать невзрывные, невидимые формы войны - это и есть та питательная среда, которая исправно воспроизводит стратегический проёб на всех этажах государственного механизма.
Пока потребительский комфорт остаётся главной и единственной оптикой, общество не сможет породить из себя полноценного субъекта войны. И поэтому с высокой вероятностью или проиграет ее или выиграет но с большими издержками несвоевременных изменений.
