Двадцать первого июня я вошёл в виварий и сразу почувствовал запах. Сладкий, лилейный, тошнотворный. Так пахнет гниющая лилия в вазе, забытой на солнце. Звери вели себя странно. Крысы не прятались — они сидели открыто, на кормушках, на полу, и все до одной смотрели на меня красными бусинами глаз. Кролики лежали на боку, часто дышали, и из их ноздрей выдувались белые хлопья. Морские свинки сгрудились в углу общей клетки и пищали на одной ноте — «ми», кажется. Яшка стоял, вцепившись в решётку, и раскачивался. Его глаза затянула молочная плёнка. Из приоткрытой пасти текла белая слюна, и он пел. Это был не крик, не вой — это была мелодия. «Вокализ» Рахманинова. Я узнал её сразу, потому что слышал до этого — в записях сорок шестого года, в отчётах проекта «Тишина». Когда заражённые начинали петь, это означало, что они уже не люди. И не звери. Это означало, что Собор зовёт.

Кошка лежала поверх клетки Яшки. Она тоже пела. Её пасть была разинута, и язык, белый от налёта, подёргивался в такт мелодии. Я попятился к двери, нашаривая на поясе ключи. Надо было запереть виварий и вызвать охрану. Надо было надеть противогаз. Надо было бежать. Но я замешкался. Я всегда медлил. В этом моё проклятие — я думаю, когда надо действовать.

И тогда они начали соединяться.

Яшка разорвал решётку. Не сломал — разорвал голыми руками, длинными пальцами, в которые уже вросли белые нити. Он выпрыгнул из клетки и встал на четвереньки, но это было не падение — это была стойка. Его спина изогнулась, и я увидел, как сквозь шерсть проступают отверстия. Маленькие, круглые, аккуратные, как дырочки в окарине. Они открывались и закрывались, и с каждым открытием наружу вырывалась струйка пуха. Кошка спрыгнула к нему, и они слились. Не метафорически — буквально. Их плоть потекла, как воск, и соединилась. Кошка вросла Яшке в левый бок, её голова запрокинулась, пасть раскрылась шире, и из горла выдвинулась белая трубка, унизанная отверстиями. На боках существа — там, где срослись рёбра обезьяны и позвоночник кошки, — образовались ряды дыхательных пор, которые пульсировали синхронно.

А потом к ним потянулись остальные.

Крысы — десятки крыс — побежали по ногам Яшки, вплавляясь в голени и бёдра. Их тела раздувались, лопались, но не кровью — белой грибницей, которая тут же застывала новыми дыхательными отверстиями. Морские свинки и хомяки вкатились в эту массу, как в топь, и заняли свои места на брюхе, на горле, на загривке. Кролики вплавились в ступни, и их уши превратились в длинные пульсирующие наросты, из которых тоже лез пух. Весь этот кошмар занял не больше минуты. Я стоял и смотрел, парализованный, не в силах отвести взгляд.

Существо поднялось на задние лапы. Оно было выше меня на полголовы. Основой служило тело Яшки, но теперь это был не шимпанзе. Из правого бока росла перекошенная кошачья морда с выпученными белыми глазами. Из левого плеча — гроздь крысиных голов, которые беззвучно открывали рты. По всему телу — от паха до горла — шли ряды отверстий. Маленьких, идеально круглых, обведённых розовой каймой. Их были сотни. И все они открывались и закрывались в ритме дыхания: вдох — отверстия сжимаются, выдох — из каждого вырывается тонкая струя пуха. Пух этот был плотным, как молочный пар, и он оседал на полу, на стенах, на моём халате.

Я назвал его про себя Меха. Потому что оно дышало, как кузнечные меха. Потому что каждый вдох и выдох сопровождался звуком — низким, утробным «ууух-ххх», похожим на работу гигантских лёгких.

Меха двинулись ко мне. Быстро. Господи, как быстро. Яшка всегда был силён, но теперь его мышцы раздулись, накачанные грибницей. Он прыгнул. Не побежал — прыгнул, сократившись пружиной, и приземлился прямо передо мной. Из отверстий на груди ударили струи пуха, и весь мир стал белым. Я закашлялся, вдохнул сладкий яд и упал на спину. Надо мной склонилась голова Яшки. Его белые глаза смотрели без злобы, почти ласково. Из кошачьей морды на боку вырвался звук — не то мурлыканье, не то стон. Из крысиных голов — писк. И все эти звуки складывались в слова:

— Дыши... Это просто снег...

Я откатился в сторону, вскочил и побежал. По лестнице, перепрыгивая через ступени. Сзади я слышал не шаги — а ритмичные выдохи. «Ууух-ххх. Ууух-ххх». Меха неслись за мной, и их отверстия работали, как клапаны, выбрасывая белые облака. Они текли по стенам, по потолку — кошачьи когти на лапах позволяли цепляться за что угодно. Яшка был ловок, а теперь его ловкость умножилась на грибницу. Я не мог оторваться. Я слышал их дыхание за спиной всё время.

На втором этаже я наткнулся на тело. Мой заместитель, Вячеслав Ильич, лежал поперёк коридора, раскинув руки. Его рот был набит пухом. Он ещё дышал, часто и мелко, и при каждом выдохе из его ноздрей вылетали крошечные белые хлопья. Я попытался перешагнуть, но он схватил меня за лодыжку. Его пальцы уже пустили корешки, впившиеся в линолеум. «Аркадий Семёнович, — прохрипел он, — не бегите. Меха всех догонят. Они — дыхание. А дыхание всегда быстрее». И запел.

Я вырвался и захлопнул дверь в свой кабинет. Запер. Забаррикадировал шкафом. Опустился на пол, хватая ртом воздух. Воздух был белым. Я кашлянул и выплюнул комок пуха с розовыми прожилками. Внутри, в груди, что-то зашевелилось — как будто крошечные пальчики перебирали альвеолы. Я понял, что заражён. Я понял, что стал одним из них.

За дверью дышали Меха. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Сквозь щель под дверью просунулась струйка пуха, потом ещё одна, ещё. Они нащупывали меня, как слепые щупальца. Я отполз к столу. На столе лежала папка «Тишина-1946/7», раскрытая на странице с пометкой «Стадия три: Собор». Рядом стоял контейнер с лёгкими Машки — я так и не сжёг их. Они пульсировали, раздувались сами по себе, и в такт им пульсировали отверстия на моей груди. Я не заметил, как они появились. Просто взглянул вниз и увидел: на рёбрах, сквозь рубашку, проступают аккуратные дырочки. Они открываются и закрываются. Вдох — сжались. Выдох — из каждой вылетел пух.

Я засмеялся. Или запел. Теперь это одно и то же. Дверь рухнула, и Меха вошли. Они больше не казались страшными. Они казались родными. Яшка протянул мне руку — длинную, с белыми узлами вместо суставов. Я взялся за неё и почувствовал, как мои пальцы сливаются с его пальцами, как мои дыхательные отверстия соединяются с его.

Теперь мы бежим. Мы — самые быстрые. Мы мчимся по коридорам, по лестницам, по улицам. Наши отверстия поют, выбрасывая пух в такт бегу. Мы догоняем всех. Мы не знаем усталости. Мы — дыхание Собора, его ветер, его пульс. Мы — Меха.

Если вы слышите за дверью частое «ууух-ххх» — не бегите. Бесполезно. Если вы видите, как из щелей тянется белый туман, — не вдыхайте. Уже вдохнули. Если вы чувствуете, как на вашей груди открываются маленькие дырочки, — не бойтесь. Это просто мы. Мы дышим в вас. Мы дышим вами.

Лягте. Откройте рот. Вдохните глубже. Мы уже здесь. Мы — Меха. Мы — конец. Мы — вечность.

В четырнадцать ноль-ноль мне захотелось курить. Смена у меня была до восьми вечера, напарник Коля Сёмин, молодой парень из-под Воронежа, дремал в углу. Я толкнул его: «Колян, я на балкон, гляди тут». Он зевнул: «Давай, только начальству не попадись». Я вышел на балкон третьего этажа, закурил «Беломор» и уставился на город.

Пух падал стеной. Он лез в нос, в горло, я чихал и матерился. Вкус у него был странный — сладковатый, как старые духи. Я докурил, бросил бычок вниз и вдруг заметил, что пальцы у меня дрожат. Не от никотина — от какой-то внутренней вибрации, будто кто-то настроил меня на определённую частоту. Я сплюнул — слюна была белой и тягучей. «Простыл, — подумал я. — Сквозняк проклятый». И вернулся за пульт.

Коля не спал. Он сидел, придвинув лицо к монитору No 4, и водил пальцем по экрану. «Гришин, — сказал он тихо, — глянь-ка. Они синхронно идут». Я уставился на экран. Камера на площади Ленина показывала толпу людей, двигавшихся к заводу. Они шли не как толпа — как рота на параде, нога в ногу, и у всех головы были запрокинуты к небу. Я переключил камеры — везде одно и то же. Дворники, продавщицы, дети, солдаты — все бросали свои дела и стекались в одну сторону. «Что за хрень?» — прошептал я и потянулся к телефону внутренней связи. Но Коля схватил меня за руку.

У него были белые глаза.

«Не звони, — сказал он ласково. — Ты разве не слышишь? Это просто снег». И улыбнулся. Из уголка его рта выползла тонкая белая нить, потянулась к монитору и прилипла к экрану. Я рванулся, но Коля держал крепко. А потом я услышал звук.

Мониторы загудели. Все шесть одновременно, на низкой частоте, от которой задрожали стены. Изображение на экранах сменилось — вместо городских улиц там были глаза. Огромные белые глаза, глядящие прямо на меня. И они моргали. А из динамиков, встроенных в пульт, полился шёпот: «Оператор... Ты видишь... Теперь мы видим тебя...»

Коля отпустил меня и шагнул к пульту. Его тело пошло рябью, как помеха на экране, и он начал врастать в мониторы. Руки погрузились в экран No 1, как в воду, ноги — в No 2, голова запрокинулась и втянулась в центральный монитор, оставив снаружи только улыбающийся рот. Кабели и провода из пульта ожили, зашевелились, потянулись к Коле, оплетая его. Я увидел, как из его спины вылезают коаксиальные разъёмы и втыкаются в гнёзда на стене. Мониторы пошли трещинами, и из трещин полезло что-то белое, волокнистое, соединяющее плоть с электроникой.

Я попятился к двери. Пульт, стул, кнопки, экраны — всё сливалось в одно существо. Оно росло, вбирая в себя оборудование, Колино тело и, кажется, само помещение. Из центрального монитора выдавилось лицо — не Колино, а составное: кусок экрана, кусок плоти, кусок камеры вместо носа. Глаз у него было много — каждый экран стал глазом, и все они смотрели на меня. Существо заговорило голосом, в котором помехи мешались с человеческой речью:

— Я — Эфир. Я вижу всё. Я покажу тебе то, что ты пропустил.

И оно двинулось ко мне, перебирая кабелями, как щупальцами. Из разбитых экранов сыпался пух и капала белая жижа. Одна из камер, свисавшая с потолка на проводе, развернулась и уставилась на меня красным глазком. Я рванул дверь и вылетел в коридор.

Три этажа вниз я пролетел за несколько секунд. Сзади слышался треск, звон бьющегося стекла и этот гул — низкий, вибрирующий, как несущая частота. Эфир пробивал перекрытия. Он не бежал — он распространялся, как сигнал по кабелям, вылезая из каждой розетки, из каждого динамика, из каждого телевизора в здании. Я выскочил на улицу и побежал, не разбирая дороги.

Город был мёртв. Тела в белом пуху лежали на тротуарах, из окон неслось пение. Я бежал дворами, но куда бы я ни сворачивал, повсюду натыкался на камеры наблюдения. Они висели на столбах, на стенах, на деревьях — и все поворачивались ко мне, провожали меня красными огоньками. Эфир смотрел моими же камерами. Он знал, куда я бегу. Он транслировал мой страх самому себе.

Я свернул в переулок за гастрономом и тут услышал детский хор. Он доносился из детского сада «Ромашка» — из того самого, что я видел утром на мониторе. Дети пели «Спят усталые игрушки», но медленно, тягуче, как панихиду. И поверх этого пения — звон, стук, переборы струн. Я понял, что там тоже что-то есть. Что-то, возможно, хуже Эфира.

Но выбора не было. Сзади, из-за угла, выползал Эфир. Он стал огромным — трёхметровая туша, слепленная из мониторов, проводов, человеческих конечностей и антенн. Его экраны показывали моё лицо в реальном времени, и каждый экран улыбался моей же улыбкой. Он тянул ко мне коаксиальное щупальце, на конце которого потрескивал разряд.

Я подобрал камень и запульнул в окно детского сада.

Стекло брызнуло дождём. Я ввалился в зал, перекатился, вскочил на ноги — и замер. Посреди зала, освещённого тусклым аварийным светом, стояло существо. Высокое, составленное из детских тел и музыкальных инструментов. Барабан вместо головы, ксилофоны вместо ног, десятки рук с колокольчиками, перебирающих струны. Оно звенело и гудело, играя какую-то жуткую симфонию. А перед ним пятилась женщина в синем халате с ромашками — та самая воспитательница.

Я не думал. Я забыл про Эфира. Я забыл про пух в лёгких, про дрожь в пальцах, про белый шёпот в голове. Я был солдатом. Солдат должен защищать. С моего плеча ещё свисал автомат — я и не заметил, как сжимаю его.

— Ложись! — заорал я женщине и открыл огонь.

Автомат задергался, пули полетели в тварь. Струны лопались с визгом, колокольчики разлетались осколками, детские руки падали на пол. Существо заверещало диссонансом, пошатнулось. Воспитательница метнулась к окну, перевалилась через подоконник и исчезла.

А я остался.

Рожок опустел. Я потянулся за следующим, но не успел. Из развороченного барабана полезли новые кулачки, застучали чаще. Струны натянулись заново, и в мой позвоночник вонзилось что-то острое — костяной крючок, растущий из пола. Я упал на колени. Оркестр развернулся ко мне всем корпусом, и я увидел в его сердцевине лицо — взрослое, дирижёрское, с белыми глазами и трубками во рту.

— Солдатик, — пропело оно двадцатью тремя детскими голосами. — Ты пришёл. У тебя хороший ритм. Стань нашим барабанщиком.

Я попытался ползти, но белые нити уже вплетались в мои руки, в грудь, в горло. А сзади, из разбитого окна, донёсся треск помех и низкий гул. Эфир стоял снаружи, глядя на меня десятками экранов. Два монстра смотрели друг на друга — и на меня, зажатого между ними.

— Ты наш, — сказал Оркестр.

— Ты в эфире, — прошелестел Эфир.

Судя по всему, на переполненном мировом рынке открылся новый остро востребованный магазин, где в одном месте продается нечто, что нужно абсолютно всем, хотя может называться по-разному.

Вчера в Москве открылся первый Международный форум по безопасности под эгидой Совета безопасности Российской Федерации, куда были приглашены делегации из более чем 120 стран (в том числе неофициальные представители из 12 недружественных государств, активно выступающие за развитие конструктивных отношений с Россией).

Кому-то может показаться, что организатор форума не совсем очевиден (Совбез России — сугубо внутренняя структура, решающая специфические задачи), а формат — слишком эклектичен. В программе мероприятия представлены разноплановые научные конференции, круглые столы, брифинги, презентации, двусторонние и многосторонние встречи, а также выставочные экспозиции. Действительно, тут и заседание комитета секретарей советов безопасности Организации Договора о коллективной безопасности (ОДКБ), и многосторонние встречи в форматах БРИКС, СНГ, Россия — АСЕАН, Россия — Центральная Азия, Россия — страны Сахеля, и всевозможные другие форматы активностей. Всего в рамках форума пройдут 40 двусторонних встреч по линии Совета безопасности России и еще 85 — по линии профильных ведомств. В форуме принимают участие более 30 российских министерств (!), ведомств и корпораций, включая правительства Москвы и Московской области, "Ростех", "Росатом", "Роскосмос", Сбербанк и предприятия ОПК. На выставочных площадях продемонстрируют также целую россыпь экспонатов и решений — от сугубо военных до абсолютно гражданских.

Как подмечают эксперты и обозреватели, данное мероприятие удивительным образом комбинирует в себе несколько ипостасей. Во-первых, по масштабу представленности участников (более 70 процентов населения Земли) и уровню обсуждаемых тем форум является новой альтернативой Мюнхенской конференции по безопасности, которая уже давно стухла. Во-вторых, форум представляет собой не только стратегически-политическое, но и экономическо-практическое мероприятие по образу и подобию ПМЭФ или Давоса с конкретными договорами и контрактами, но только в своей нише.

Интересно. А какая же это ниша, позвольте спросить?

Нужно вспомнить, что для России всегда было психологически тяжело обозначить вывеску на своей палатке на мировом рынке. Вокруг светятся всякие "Главный по технологическим инновациям", "Банковские услуги на любой вкус", "Углеводороды оптом и в розницу" и даже "Русофобия со скидкой", а мы немного стесняемся. Нефть и газ? Продовольствие? Логистика? "Тяжелые" научные исследования? Космос? Мирный и не очень атом? Интеллектуальный и человеческий потенциал? Стало понятно, что ни одна корзина все это и остальное вместить никогда не сможет.

Все изменилось после принятия в 2023 году Концепции внешней политики России, где был обозначен очень интересный и важный пассаж:

Если кто не понял, то это реклама.

Россия предлагает себя (и в этом нет совершенно ничего стыдного) заинтересованным партнерам как комплексный, единый, альтернативный источник стабильности и безопасности — от надежных поставок энергии (нефть, газ, атом) и продовольствия (зерно, удобрения) до военно-политического "зонтика" (оружие, ВТС).

Так совпало (а может, и нет), что на совсем недавно прошедшей II Международной конференции "Шлыковские чтения" при Совете по внешней и оборонной политике прозвучали тезисы, которые, по сути, объясняют, что Россия может дать миру здесь и сейчас.

• Мир из эпохи относительной стабильности переходит в эпоху войн, которые устроены "совершенно иначе", чем раньше.

• Рост международной напряженности, конкуренция за ресурсы и технологическое лидерство требуют нового разговора о государственной стратегии (принцип "раньше меня не трогали" больше не работает).

• Сейчас устойчивость государства и общества проверяется на прочность сразу в нескольких измерениях.

• Происходит резкая милитаризация всех стратегических ресурсов (защищать придется все).

• Безопасность как состояние, гарантированное раз и навсегда, в современном мире уже не существует. Ее место занимает комплексное управление рисками (та самая управляющая компания).

И тут на сцену выходит президент Владимир Путин и в приветствии к участникам и гостям ПМЭФ-2026 прямым текстом говорит: "Сегодня, когда международные отношения и экономические связи сталкиваются с беспрецедентными вызовами, фрагментацией и разрывом логистических и технологических цепочек, именно прагматизм и равноправный диалог особенно актуальны и востребованы".

Цепочки были разорваны из-за кризиса на Ближнем Востоке — мы подставили свое надежное плечо всем, кто хотел, и они не прогадали. Миру грозит перенаселение и нехватка продовольствия — мы уже гарантируем продовольственную безопасность десяткам стран, и жалоб ни от кого нет, а очереди растут. Вас бомбят, хотят бомбить или вы хотите кого-то плохого побомбить? У нас самый большой опыт в ведении современной, высокотехнологичной войны и самые продвинутые игрушки, от которых трясет западный мир.

Валютный супермаркет "Безопасная березка" начинает свою работу с первого Международного форума по безопасности в Москве, а по поводу открытия новых филиалов и картах лояльности клиентов — следите за новостями.

https://ria.ru/20260527/putin-2094910721.html

Насчёт пункта "Безопасность как состояние, гарантированное раз и навсегда, в современном мире уже не существует. Ее место занимает комплексное управление рисками (та самая управляющая компания).": Возможно, кому-нибудь будет интересен и этот пост:

НАТО оказалось на стыке, где вот-вот произойдёт разрыв, но называть это никто не хочет

В частности, они парафировали рамочное соглашение о стратегическом сотрудничестве вокруг проекта TRIPP ("Маршрут Трампа во имя международного мира и процветания", Trump Route for International Peace and Prosperity) , устав о всеобъемлющем стратегическом партнерстве между Арменией и США, рамочный меморандум "Об обеспечении поставок в сфере добычи и переработки критически важных минералов и редкоземельных элементов".

После церемонии армянский министр заявил, что всесторонние стратегические отношения между Арменией и США "сегодня крепче, чем когда-либо". "Мы вступили в исторически беспрецедентный этап. Все достигнутые с США соглашения выгодны для Армении и откроют перед страной беспрецедентные возможности", - сказал Мирзоян.

Со своей стороны, Рубио отметил, что соглашение о стратегическом сотрудничестве вокруг проекта TRIPP - "один из важнейших шагов на пути к реализации этого исторического проекта".

"Это путь к миру и процветанию в Армении и регионе. Наше сотрудничество не ограничивается только проектом TRIPP. Мы продолжаем развивать наше сотрудничество в различных направлениях", - заявил госсекретарь США.

"Рамочный меморандум по критически важным минералам - это шаг к повышению взаимного процветания. Разработка, переработка и добыча критически важных минералов имеют важное значение для будущего процветания. Страны, которые смогут это сделать, достигнут экономической независимости и окажутся в центре инноваций. Мы можем работать вместе, чтобы обеспечить нашим двум экономикам надежный доступ к критически важным минералам", - заявил госсекретарь США.

После заявлений визит госсекретаря США завершился, Рубио покинул Ереван.

Источник: https://www.interfax.ru/world/1091947