— Ты чего не спишь? — спросил как-то брат Агафон, застав его ночью в скриптории.
— Пишу, — сказал Воронёнок и закрыл книгу ладонью.
— Пиши днём. Ночью глаза портятся. — Старик постоял, щурясь на огарок, и ушёл. Книгу он не заметил. Её никто не замечал, как раньше никто не замечал Воронёнка.
Голос учил его своим знакам — угловатым, птичьим. Учил терпеливо, по одному в ночь, и хвалил, когда выходило. Знаки были трудные, но Воронёнок схватывал их быстрее, чем древний язык брата Агафона, и скоро писал ими почти так же легко, как своими буквами.
«Где ты?» — спросил он однажды.
«Далеко. За краем, за воротами. Меня там заперли».
«Те, кто боялся. Как те, у вас, что тебя не замечают. Заперли и ушли. Я один».
Воронёнок долго смотрел на эту строку. Потом написал: «Я тоже».
«Знаю, — ответили чернила. — Поэтому я и отозвался тебе, а не другим».
С того дня он ждал ночи, как другие ждут праздника. Днём мёл, толок орешки, переписывал, ел, что давали, и молчал, а ночью рассказывал. Про то, как брат Агафон опять перепутал его имя. Про одноглазую ворону, которая перестала прилетать, — то ли умерла, то ли нашла кого-то щедрее. Про то, каким он хочет стать, когда вырастет: «Чтобы меня читали. Не мои листы — меня».
«Будут, — отвечали чернила. — Тебя будут читать по всему миру. Каждое твоё слово».
Тем летом брат Агафон начал слепнуть и на второй глаз. Переписывать он больше не мог и только сидел у окна с пустой доской на коленях, а иногда звал Воронёнка почитать вслух. Воронёнок читал. Старик слушал, прикрыв глаза, и однажды сказал:
— Голос у тебя хороший. Тихий. Таким голосом можно и правду говорить, и неправду — и никто не отличит. Ты уж правду, сынок.
Воронёнок дочитал страницу и ничего не ответил.
Весной брат Фрол опять забрал у него переписанный лист и понёс настоятелю. Воронёнок вернулся ночью к книге с горящими ушами, и голос спросил, что случилось, и выслушал всё до конца.
«Напиши моими знаками, — сказали чернила. — Брат Фрол завтра не скажет ни слова. Только это. Больше ничего».
Перо дрожало у него в пальцах. Он написал. Знаки легли на бумагу ровно, лучше, чем когда-либо, и на миг ему показалось, что бумага под ними стала теплее.
Наутро брат Фрол не смог сказать ни слова. Он открывал рот, краснел, хватался за горло, а голоса не было, ни шёпота, ни сипа. Настоятель решил, что брат простыл, и велел ему пить горячее с мёдом. К вечеру голос вернулся. Брат Фрол первым делом обругал повара, и всё стало, как было.
Только Воронёнок до утра не мог уснуть. Ему было страшно, и сквозь страх, как огонёк сквозь пальцы, пробивалось другое — горячее, сладкое, чему он не знал названия.
«Видишь, — написали чернила, когда он наконец раскрыл книгу. — Всё, что ты пишешь моими знаками, сбывается. Мы с тобой можем переписать всё, что написано неправильно».
Через неделю он заметил, что чернила не отмываются с пальцев. Сначала с кончиков, потом до первого сустава, потом до второго. Он тёр их песком у ручья, тёр золой, тёр, пока не выступила кровь, — а пальцы оставались чёрными, гладкими, словно их окунули в смолу. Он стал носить перчатки. Тонкие, чёрные, из козьей кожи, — других в обители не нашлось.
Брат Агафон заметил перчатки на третий день. Он подошёл к столу Воронёнка, долго стоял над ним, а потом положил свою старую почерневшую руку поверх его, затянутой в кожу.
— Чьими чернилами ты пишешь, сынок? — спросил он тихо.
Вход в подземелье они увидели на исходе дня. Холм был один из десятка таких же, но у его подножия, где склон обрывался стеной, из земли выступала очень старая арка, вся в лишайнике, с почти стёршейся резьбой. Под ней начинались ступени и уходили в темноту, откуда тянуло сырым холодом.
Авантюрист сверился с картой. Угольная отметка, поставленная много недель назад в заваленной книгами комнате, приходилась точно сюда.
— Чертог, — прошептал Барс. — Мы дошли.
— Угу, — сказал Эдвард. — Голодные. Я неделю ем щавель.
Хлеб тётки Марфы давно кончился, и с тех пор они жили на ягодах и грибах, которые Барс подолгу проверял заклинанием. Шов на плече у него затянулся и теперь чесался; Барс чесал его посохом, через мантию, и говорил, что это пустяки, просто героическая рана. Эдвард про свою руку молчал, только тетиву после волков натягивал не до уха, а до подбородка. Чёрное перо так и лежало у него в колчане, и он иногда трогал его пальцем, проверяя, на месте ли.
— Сегодня отдыхаем, — решил Авантюрист. — Мы с Эдвардом на охоту, Барс разводит костёр. Спустимся завтра, сытыми и выспавшимися.
— Почему костёр всегда я?
— Потому что ты единственный, кто разжигает его щелчком пальцев.
Барс открыл рот возразить и щёлкнул пальцами — сам, по привычке. Над ладонью вспыхнул огонёк.
И пошёл собирать хворост, а Эдвард с Авантюристом свернули в перелесок.
Авантюрист шёл так, как его учили: на внешнюю сторону стопы, перекатом, не ломая веток, и получалось всё лучше. У ручья он первым присел над отпечатками.
— Олень. Самец, крупный. Шёл к воде утром — края уже осыпались. Не торопился: шаг ровный. А здесь поднял голову и пошёл вверх по ручью. Что-то его спугнуло, но несильно.
— Сойдёт, — сказал Эдвард, глянув на след.
Оленя эльф уложил одной стрелой у старой ольхи.
— Неси. Тебе ведь не тяжело.
Он взвалил тушу на плечи одним движением — и замер.
— Поздно, — сказал Эдвард. — Я видел, как ты выдернул Барса из реки.
— Камень. Помню. Мне всё равно, что ты умеешь. Но Барсу расскажи сам. Он обидится, если узнает не от тебя. Он верит людям. — Эльф поправил колчан. — Кто-то же из нас должен.
Он свернул к лагерю, где между деревьями уже мигал огонёк Барса, и Авантюрист донёс оленя до костра на одном плече.
Барс тем временем развёл бездымный костёр — он очень гордился, что бездымный, — и повесил котелок на рогатины. К ночи от оленя остались рёбра да шкура, которую Эдвард растянул на кольях.
Ночью Авантюрист сидел лицом к тёмному провалу под аркой. Там, внизу, лежал кристалл, и там же ждала разгадки строка из старой книги: «Одному в чертог не войти». За спиной Барс во сне подтянул к себе тетрадь, а Эдвард спал в обнимку с луком.
Утром они спустились. Ступени были стёрты и скользки, пятно света над головой становилось всё меньше, и Барс зажёг на посохе огонёк. По стенам из огромных, плотно подогнанных блоков тянулись угловатые знаки.
— Древний язык. — Маг провёл пальцем по одному из них. — Этот значит «путь». Дальше стёрто.
— Куда он ведёт, и так видно, — сказал Эдвард и пошёл дальше.
Ступени упёрлись в каменную плиту без ручки, в два человеческих роста. Авантюрист упёрся в неё ладонями, и она поехала в сторону с низким скрежетом — сразу, без разбега.
— Не заперто, — сказал он Барсу.
Эдвард провёл ладонью по торцу плиты — толщиной она была с него самого, — ничего не сказал и шагнул в проём первым.
За плитой открылся лабиринт. Стены втрое выше Эдварда уходили в темноту, куда не доставал свет посоха, и во все стороны расходились одинаковые коридоры из серого камня.
— Классика. — Барс потёр руки. — Правило правой руки: идём, касаясь правой стены, и рано или поздно выйдем.
Через полчаса Эдвард указал на пол. В пыли отпечатались три пары следов — их собственные.
— Правило правой руки всегда работает!
— Если ни одна стена не стоит отдельно. А вокруг стены-острова можно ходить до старости.
Барс порылся в сумке и вытащил мел. Одна черта — прошли раз, две — больше туда не суёмся, и стрелка, откуда пришли. На каждом перекрёстке он, высунув от усердия кончик языка, рисовал знаки, а Авантюрист думал, что мог бы подняться над стенами и увидеть весь лабиринт сразу. Хотелось этого до зуда в лопатках, но взлететь пришлось бы на глазах у обоих.
На одном из перекрёстков Эдвард поднял руку. Повёл длинными ушами, облизнул палец и поднял его вверх.
— Сквозняк. Тянет оттуда. Значит, там выход. Не обязательно наш, но выход.
— Я ничего не чувствую, — признался Барс.
— Ты и не должен. Ты человек.
Теперь Эдвард вёл по сквозняку, а Барс метил повороты. Дважды тяга заводила в тупик, где воздух уходил в щели под потолком, и дважды меловые стрелки выводили обратно. На третий раз за поворотом показалась арка и лестница вниз.
— Ха! — Барс погрозил лабиринту огрызком мела. — Вот так-то.
— Мой сквозняк, — заметил Эдвард.
— А кто бы тебя из тупиков выводил? Сквозняк? — Барс спрятал мел за пазуху, как награду. — Без мела ты бы до сих пор нюхал стенку.
Авантюрист хмыкнул в кулак. Эльф уже спускался по лестнице, Барс догонял его, договаривая про мел.
Вторая комната оказалась длинным залом с низким сводом, и пол в нём был выложен светлыми и тёмными плитами вперемешку, как доска для огромной игры. В дальнем конце темнела каменная дверь без ручки и замка, а в нишах у противоположных стен — две крупные плиты с выбитыми отпечатками ступней. Стены были изрыты тысячами дырочек с горошину, а из щели под потолком поблёскивало что-то длинное и острое.
У левой ниши лежал человек. Вернее, то, что от него осталось: кости в сером плаще, истлевшем до паутины, а из рёбер торчали тонкие, как вязальные спицы, иглы. От сапог остались одни подмётки.
— Кто-то здесь уже был, — сглотнул Барс.
— И наступил не туда, — сказал Эдвард.
Он лёг на пол у входа, прижался щекой к камню и повёл взглядом вдоль плит, щурясь на каждую щель.
— Вокруг тёмных плит щели с волосок. Тёмные проседают, ходить только по светлым. — Эльф прищурился. — Он так и шёл, вон его следы, их пылью почти занесло. Дошёл до левой плиты и стоял на ней — пыль под ним стёрта до камня. Ждал, что откроется. А на правой лежит обломок. С голову, и пыли на нём столько же, сколько вокруг. Он его туда докинул, и плита не взяла. Ей не вес нужен. Ей нужно тёплое. — Эльф приподнялся на локте. — Потом он сошёл. Не на ту.
В свете посоха стало видно: плащ на скелете был сколот у горла застёжкой, которой ничего не сделалось за все эти годы: перо из чёрного металла длиной с палец, и на нём была выкована каждая бородка.
Эдвард встал, вынул из колчана то, что носил там с ночи у пня, и поднёс к застёжке. Одно было птичье, другое железное, но ковали железное точно с такого же — бородка в бородку.
— Одному в чертог не войти, — сказал Эдвард. — Он проверил.
Авантюрист прижал локтем сумку с книгами.
— «Один»… — Барс вёл огоньком посоха по надписи над дальней дверью, знак за знаком. — «Один»… этот — «ждать»… «Двое». Последний стёрт.
— Плит две, — сказал Эдвард. — Он встал на одну и ждал. Один ждёт зря. Значит, двое — откроют.
Даже со всеми своими силами он не мог стоять в двух местах сразу: перенос с плиты на плиту занял бы хоть один вдох, и древние строители это знали.
— Двое встают на плиты одновременно, — сказал он.
Барс остался у входа, готовый накрыть барьером того, кто окажется ближе. Эдвард двинулся к левой нише, мимо скелета, быстро, глядя себе под ноги. Авантюрист — к правой, только по светлым, заставляя себя не прыгать слишком далеко, и сбросил с плиты обломок.
— На счёт «три»! — крикнул он через зал. — Раз... два...
Он шагнул на «три», а Эдвард, видимо, на «два с половиной». Плита под ним ушла вниз, в стенах щёлкнуло, дверь дрогнула и замерла. А из щели под потолком со свистом вылетело изогнутое лезвие на цепи и качнулось через весь зал — прямо к Барсу.
Перед магом вспыхнула голубоватая стена. Лезвие ударило в неё с таким звоном, что Эдвард схватился за уши. Барьер прогнулся, но выдержал, и маятник со скрежетом ушёл обратно под потолок.
— Я в порядке, — сказал Барс, задрав голову к щели. — Наверное. Проверю потом.
— Ты шагнул раньше! — крикнул Авантюрист.
— Ты считаешь слишком медленно, — отозвался Эдвард.
— Хватит! — Барс поднял посох. — Вы оба считаете ужасно. Не слушайте — смотрите на меня. Когда я дам вспышку, тогда и шагайте. Молнию видишь раньше, чем слышишь гром.
Огонёк на посохе погас, и зал утонул во тьме. Где-то над головой, в щели, чуть слышно позвякивала цепь.
— Если он моргнёт, — сказал из темноты Эдвард, — я его убью.
Авантюрист стоял на краю светлой плиты и смотрел туда, где должен был быть Барс. Досчитал про себя до трёх, хотя считать было не нужно, и начал заново.
Белая вспышка ударила в глаза, они шагнули, и плиты ушли вниз с одним общим глухим стуком. Под полом заскрежетало и заворочалось, отверстия в стенах одно за другим закрылись заслонками, щель под потолком сомкнулась, и дверь в дальнем конце с шорохом отъехала в сторону.
Барс первым зашагал к открывшейся двери, высоко подняв посох, как знамя, и обходя скелет у ниши широкой дугой.
Третья комната была так велика, что свет посоха не доставал ни до стен, ни до свода. Каменные ярусы спускались к круглой площадке, где-то капала вода. В центре площадки темнела груда камней. Стоило шагнуть ближе — и вокруг арены разом вспыхнули сотни светильников, ярус за ярусом, голубовато-белым огнём.
Груда оказалась статуей в шесть-семь человеческих ростов: кулаки с телегу, ноги-колонны и маленькая голова с двумя тёмными впадинами вместо глаз. Голем. Статуя вздрогнула, с плеч посыпалась пыль, и в глазницах зажёгся тусклый оранжевый свет.
Барс выставил посох, Эдвард сдёрнул лук, на плечи лёг вельмит, и Меч бурь с треском возник в руке. Голем сделал шаг — пол арены загудел. Второй — с верхних ярусов посыпались камешки.
— Ждать не будем. Барс, усиль Эдварду лук. Эдвард, бей в глаза. Я к ногам.
Эльф достал вихревые стрелы — те, что берёг всю дорогу. Барс провёл ладонью вдоль лука, и дерево засветилось золотом. Первая стрела ушла с низким воем, закручиваясь маленьким смерчем, ударила голему в лицо, и камень брызнул осколками, а следом, одна за другой, ушли ещё пять.
Авантюрист уже бежал. Нырнул под кулак, которым голем хотел смести наглую козявку, и рубанул по левой ноге чуть выше ступни. Меч бурь вошёл в камень на полклинка, из разреза брызнули оранжевые искры. Голем накренился, попробовал, держит ли надрубленная нога, и, убедившись, что держит, поднял другую.
Над ним вырастала ступня, закрывая свет. Он видел трещины на подошве и понимал, что отпрыгнуть не успеет.
Барс видел, как голубовато-серая фигурка исчезла под каменной ногой. Пол содрогнулся от глухого удара, взметнулась пыль. Заклинание перепуталось у Барса во рту, посох полыхнул бесполезными искрами и погас. Эдвард опустил лук со стрелой на тетиве.
— Нет, — тонко сказал Барс. — Нет, нет.
Он зачем-то шагнул вперёд, к ноге, и Эдвард, не глядя, поймал его за мантию и дёрнул назад. Оранжевые глаза повернулись к ним, к двум оставшимся.
Каменная нога дрогнула и поползла вверх — рывками, неровно. Голем давил и не мог её опустить. Из-под ступни показалась щель, шире, ещё шире.
Авантюрист стоял на одном колене и обеими руками держал над собой ногу голема — броня на плечах помята, по щеке течёт кровь, руки дрожат, но держат, — и многотонная ступня пядь за пядью поднималась вверх.
— Живой, — прошептал Барс.
Эдвард уронил стрелу с тетивы; она стукнула о камень и откатилась к его сапогу.
Авантюрист встал на обе ноги. Голем давил, скрежетал, глаза его полыхали, но давить было некуда. Друзья стояли далеко, у самого нижнего яруса; он глубоко вдохнул, упёрся сапогами в камень и толкнул — всем, что было.
Нога взлетела вверх, и исполин, оставшийся на одной надрубленной ноге, замахал руками, качнулся и рухнул спиной на пол арены. Следом во все стороны прокатилась волна горячего воздуха. Светильники на ярусах закачались, Барса сбило с ног, со свода посыпалась каменная крошка. Голем развалился разом: руки покатились в стороны, голова с гаснущими глазами раскололась о нижний ярус, и на месте исполина осталась груда камней — та самая, что они увидели, войдя.
Он прислушался к себе по привычке, но чужая сила в него не потекла: в камне ей неоткуда было взяться. Зато ссадина на щеке стянулась, он чувствовал это кожей, и Барс, поднимаясь с пола, смотрел именно на эту щёку.
Он отпустил меч и броню. Рука сама потянулась к груди, к медальону под рубахой, и сжала его через ткань.
Под пальцами в медальоне что-то тонко щёлкнуло — так щёлкает печь, когда остывает.
Барс подошёл и остановился, не дойдя двух шагов. Мокрые дорожки по пыли на щеках он вытер рукавом, размазав ещё шире.
— Так ты с рождения такой? — Он шумно вдохнул. — Ты же мог… в королевское войско. Воеводой. Или пятым Избранным.
— С детства. — Вслух он этого не говорил никому, кроме одного старого мага, и слова выходили неловкие, как чужие сапоги. — В Велиграде я один раз вытащил из канавы телегу. С лошадью. Возчик меня потом обходил другой улицей и детей за руку уводил. Вот я и молчал. А таких, кто молчит, по указу теперь ведут в столицу под стражей. Да и в войске книг не почитаешь. — Он поднял глаза. — И вам я сперва не доверял.
— Так ты укрываешься? — шёпотом спросил Барс и оглянулся на пустые ярусы — вдруг стража так и просидела там все эти века.
Барс шагнул к нему и обнял — крепко, с размаху, уткнувшись носом ему в плечо. Авантюрист постоял с поднятыми руками, не зная, куда их деть, а потом осторожно похлопал Барса по спине, два раза, как хлопают по шее лошадь.
— Подожди. — Барс отстранился, и глаза у него стали круглыми. — Так это ты меня из реки? Одной рукой? А я про этот камень в тетрадь записал! Целую страницу: какой он плоский, как удобно лежит. Я его зарисовал! — Он резко обернулся. — Эдвард. Ты знал?
— И молчал?! Я неделю рисовал камень, а ты молчал?
— Рисунок правда хороший.
Барс задохнулся, не нашёл, что на это сказать, и повернулся обратно. Потрогал плечо, где под мантией был шов.
— А волки? Ты и волков мог? Всех разом?
— Мог. Когда я не держу, рядом лучше никому не стоять.
Барс оглянулся на груду камней и на трещину в своде, которой не было, когда они вошли.
Эдвард закинул лук за спину и оглядел Авантюриста с ног до головы, медленно.
— Ладно. Я и сам мало кому доверяю. И обижаться нам не на что: без тебя мы бы сюда не дошли. А стражу я не люблю ещё больше, чем людей, так что доносить не побегу. Ты видел, что сделали голему мои стрелы? Шесть вихревых. Он даже не почесался.
— Ты отбил ему пол-лица! — запротестовал Барс.
— Пол-лица ему было не нужно. Ему нужны были ноги. А теперь пошли посмотрим, что мы получили. Я не для того неделю ел щавель, чтобы стоять тут и обниматься.
— А дракона ты одной рукой поднимешь? — не унимался Барс. — А сколько ты весишь в броне? А если…
Эдвард взял его под локоть и повёл через арену.
— Потом — обязательно! — оглядывался Барс на ходу. — Слышишь? Я запомню!
Там, где стоял голем, в стене арены отъехала плита, и из проёма лился золотистый свет. Комната за ней сияла от пола до потолка: монеты осыпались со звоном от каждого шага, в открытых сундуках переливались камни, а меч с рубином в рукояти просто валялся на полу.
Смотрели они не на золото. В центре стоял простой пьедестал из белого камня, и над ним, не касаясь его, висел прозрачный кристалл величиной с кулак. Внутри кружился свет: голубой перетекал в зелёный, зелёный в золотой, золотой в фиолетовый. Кристалл едва слышно гудел, и ладонь за шаг от него покалывало.
— Можно? — Авантюрист протянул руку и обернулся.
— Ты серьёзно спрашиваешь? После голема? Бери. Мы бы им разве что орехи кололи.
— Я бы не колол! Я бы изучал, — возмутился Барс. — Но... бери. Только потом покажешь, как он работает.
Пальцы обжёг холод, затем пришло тепло, и он увидел — не глазами — тонкие светящиеся нити, которые пронизывали всё: камень пьедестала, золото в сундуках, его собственные руки. Первой — ту, что туго, как нитка на пальце, обвивала медальон у него на груди. И увидел, как эти нити можно взять и сплести в узор: вплести огонь в сталь, чтобы клинок не тупился, связать воду с глиной, чтобы кувшин никогда не пустел, свернуть нить в кольцо, чтобы она держала силу. Сотни узоров, одни совсем простые, другие такие сложные, что кружилась голова.
Запомнить всё было нельзя, но теперь он знал, как это делается, — не вычитал, а знал. Когда он открыл глаза, кристалл лежал у него на ладони, тёплый и спокойный.
— Ну? — нетерпеливо спросил Барс. — Что? Как?
— Потом. Я сам ещё не до конца понял.
Он завернул кристалл в тряпицу и убрал в сумку, между двумя самыми толстыми книгами.
По сокровищнице они бродили ещё не один час. Барс ахал над сундуком старинных свитков, хотя не мог прочитать ни одного; Эдвард обошёл сундуки, не заглянув ни в один, набрал с пола монет, сколько влезло в кошель, и сел ждать у выхода.
— По кошелю на брата, — сказал он Барсу, который уже подтаскивал к сундуку мешок. — Три недели лесом, ты и посох мне через раз отдаёшь. А в городе спросят, откуда у бродячего мага сундук золота. Горсть камней — не спросят.
Барс вздохнул и мешок отпустил, а Авантюрист отошёл к дальней стене и вытянул медальон из-за ворота. Тот уже остыл. По тёмному старому металлу, от края почти до середины, шла трещина — тоньше волоса, её можно было принять за царапину, если не знать, что царапин на нём не было никогда. Он провёл по ней ногтем. Ноготь зацепился.
Он спрятал медальон и стал отбирать камни помельче и подороже. В куче мелочи у стены — сломанных пряжек, позеленевших монет, черепков — его взгляд зацепился за камешек. Плоский, серый, в ладонь. На одной стороне — тонкие угловатые символы, не похожие ни на знаки над дверями, ни на что из его книг. На другой — три маленькие ямки, гладкие, точно кто-то ткнул пальцем в мягкую глину. Он взял его и чуть не выронил: среди холодных монет, в подземелье, где столько веков не грелось ничего, камень был тёплым. Он грелся сам, изнутри, как живой.
«Поищу потом в книгах», — решил он и сунул камень в карман. У выхода Эдвард уже третий раз звал Барса, а Барс никак не мог выбрать между двумя одинаковыми свитками и в конце концов взял оба.
Наверх они поднялись к вечеру. У Барса из сумки торчали свитки, солнце садилось, и трава у арки была ещё тёплой.
— Мы сделали это! — Барс повалился на траву и раскинул руки. — Кристалл! Если бы мне год назад сказали…
— Ты бы не поверил, — закончил Эдвард, садясь рядом.
— Я бы поверил! Я всегда верю. Это вы двое никому не верите.
Авантюрист сел поодаль, с сумкой на коленях. Поход закончен, дальше город, продажа находок — и каждый пойдёт своей дорогой. Он прикидывал, сколько дней пути до города, и хотел, чтобы их было побольше. Потом снова будет комната над чужой лавкой и стул, заваленный книгами.
— Слушайте, — сказал Барс, глядя в небо. — Нам ведь хорошо вместе. Эдвард находит дорогу, я колдую, а ты, — он покосился на Авантюриста, — ты держишь големов. Зачем расходиться? В мире полно мест, куда одному не войти. Может, пойдём дальше вместе?
— Я не против, — сказал Эдвард. — Только сначала город. Нормальная еда, нормальная кровать.
Барс ждал, перевернувшись на живот, и на щеках у него ещё темнели пыльные дорожки. Эдвард чистил ножом ноготь и смотрел куда-то на холмы. Почему-то вспомнился старый Ферн у ворот Велиграда.
Ночевали тут же, у арки. Когда костёр прогорел до углей, Барс приподнялся на локте.
— Уже «потом». Я ждал. Дракона. Одной рукой — можешь?
Авантюрист долго смотрел в угли. Об этом он не рассказывал никому.
— Однажды смог. Мне было лет шестнадцать. Он прилетел к Велиграду, и я его... — Он поискал слово помягче и не нашёл. — За хвост. И за облака.
Барс молчал — для Барса неслыханно долго.
— За хвост, — повторил он наконец. — Ты понимаешь, что мне теперь никто никогда не поверит?
Через минуту Барс спал, обняв посох, и улыбался во сне. Эдвард уснул ещё раньше. Нож, который он все эти недели клал под руку, лежал теперь у его сапог, в шаге, и угли освещали только рукоять.
Камень в кармане у Авантюриста так и не остыл.
Что бы вы унесли из такой сокровищницы: сундук золота или один странный кристалл? Пишите, читаю все комментарии.
Следующая история — в воскресенье в 19:00, предыдущие — в профиле.
Редакция текста выполнена с помощью ИИ, сюжет и герои — автора.
