Настя пришла, потому что позвали Алена и Ира — главные школьные звездочки, до которых все девчонки мечтали дотянуться. Каждой хотелось стать третьей в их компании — это означало приезжать в школу на дорогой машине Ириного отца, есть сладости в кафешках, курить на переменах за школой длинные тонкие сигареты, тусить с парнями из училища. Порой Алена и Ира — то ли из царственного великодушия, то ли от скуки — позволяли кому-нибудь к себе присоединиться, но такая дружба не длилась обычно и месяца.

Школа закончилась как раз в том же июне — отгремел долгожданный выпускной, мгновенно забылись томительные уроки, одноклассники разъехались поступать, — но звездный шлейф все еще тянулся за парочкой, пусть и стало уже понятно, что нет в нем больше никакого смысла.

На Настю ни Алена, ни Ира прежде не обращали внимания, и она искренне не понимала, почему. Уродиной она не была — по крайней мере, мама и бабушка в один голос называли ее красивой. Не была изгоем или ботаничкой, дружила с другими девчонками, даже встречалась в восьмом классе со старшеклассником. Но когда дело касалось Алены и Иры — они проплывали мимо, не роняя в ее сторону и взгляда.

Иногда Настя думала, это из-за того, что она рыжая — бабушка называла такой цвет медным, но некоторые в школе посмеивались, сравнивая его с ржавчиной. Кто-то говорил, Алена презирает рыжих, потому что у нее отчим рыжий, но точно никто не знал.

В любом случае, школьные годы минули, не оставив Насте ни единого шанса на элитную дружбу. Не то чтобы ей хотелось кататься на машине или проводить время с гопниками, просто этот игнор казался каким-то унизительным, что ли. Вот если бы Алена и Ира хоть раз позвали Настю, она бы поняла — да, достойна. Не хуже других.

Уже октябрь, и солнце висит в небе тусклым кругом. Рваные седые облака огибают его, собираясь вокруг, словно задумали напасть все вместе. Ветерок пахнет землей и сырым лесом. Задумчиво касаясь кончиками пальцев ржавых оград, Настя бредет в самую глубь, пасмурно размышляя, зачем вообще нужны здесь эти ограды. Как будто есть что красть у покойников, кроме венков, цветов и окаменелых конфет. Из-за оград памятники с фотографиями похожи на пленников — не в силах выбраться, молча наблюдают за Настей.

В тот раз она возвращалась с железнодорожного вокзала, где провожала бабушку к ее подруге в соседнее село. Наступил уже теплый летний вечер, оранжевый закат бликовал в окнах домов, смеялись во дворах довольные каникулами дети. Настя невесело размышляла про педагогический колледж, куда по требованию мамы подала документы, про долгую дорогу в незнакомый город, про студенческий быт в окружении новых друзей. Тогда — подумать только — это чудилось чем-то необъятно большим и серьезным. Чем-то самым важным, что бывает в жизни.

Алена и Ира закупались сигаретами в ларьке напротив центра детского творчества. Настя заметила их издалека и сразу же перешла дорогу, чтобы попасться на глаза — старая школьная привычка, никогда, впрочем, не приносившая результата.

Но в тот раз получилось иначе — увидев Настю, Ира толкнула Алену локтем в бок и обе задумчиво прищурились, будто мысленно что-то взвешивали. Прошло несколько секунд, и Алена с видом человека, принявшего мудрое решение, окликнула:

— Надь, иди-ка сюда.

— Я Настя, — ответила Настя и без капли сомнений подошла.

Бывают ошибки, которые невозможно не совершить. Когда, оглядываясь назад, видишь — ты с самого начала знала, что дело не кончится ничем хорошим, но при этом понимаешь, что не могла поступить иначе. Это, например, когда местный бабник, в которого ты тайно влюблена, предлагает сходить на свидание. Или когда мама заставляет подать документы на неинтересную специальность. Или когда школьные принцессы, раньше в упор тебя не замечавшие, вдруг просят подойти.

Алена щелкала модной складной моторолой, глядя на Настю с веселым вызовом:

— А мы на кладбище сейчас пойдем. Слабо с нами?

— Зачем? — спросила Настя.

Они растерянно переглянулись, почему-то озадаченные самым логичным вопросом.

— Мы это, готы теперь, — наконец выдала Ира. — И сегодня у нас посвящение типа, надо пройти по кладбищу.

— Ага, — кивнула Алена. — Мы не сдержались и стали готками!

Обе загоготали, довольные непонятной шуткой. Настя украдкой оглядела девчонок с ног до головы: начесанные мелированные волосы с челками до глаз, розовый блеск для губ, джинсы в обтяжку и яркие топы. Алена и Ира были самыми голимыми ванильками, каких только можно представить. Готами там и не пахло.

Вслух она ответила:

— Прикольно.

— Так что, пойдем? — спросила Алена.

— Когда?

— Ну сейчас!

Настя тревожно оглянулась: солнце почти скрылось за пятиэтажками на горизонте, и небо наливалось тяжелой вечерней синевой. Мама ждала ее к ужину и, наверное, уже даже звонила, но Настя как обычно забыла свой старенький сименс дома.

— Поздновато как-то. Может, завтра днем сходим?

Ира посмотрела на нее как на несмышленного ребенка:

— Ты с луны упала, что ли? Смысл идти на кладбище днем? Тут самый прикол, что ночью надо!

— Пошли давай, старое недалеко, — добавила Алена. — Иркин батя за нами потом приедет, отвезем тебя до дома. А завтра хочешь в кафе за молочными коктейлями?

Настя пригибается, юркая под разросшуюся рябину. Тропинки тут особенно дикие — в эту часть кладбища никто не забредал уже много лет. Сорняки цепляются за кроссовки, в глаза лезут острые ветки, к лицу пристает паутина. Щурясь и отмахиваясь, она сворачивает с дорожки, чтобы приблизиться к низкому надгробию из черного гранита.

Это крошечная детская могилка, сплошь заросшая крапивой и полынью. Фотография выцвела до такой степени, что получается различить только овал лица с торчащими ушами. Над ней выгравировано двустишие: “Мы не смогли тебя спасти. Прости, Алешенька, прости”. Настя привычно замирает рядом как загипнотизированная. Она не знает, может ли существовать такое понятие, как любимая могила, но если может, то эта — ее любимая. Ни разу она не опускала глаза ниже этих строк, поэтому не знает ни фамилии Алеши, ни года рождения, но они и не важны. Две строчки говорят гораздо больше, чем сухая дата — в них зашифрована целая жизнь, так много сломанного и разбитого. Настоящая бездна событий и эмоций в горстке слов на граните.

Настя вздыхает. Могила настолько древняя, что Алеша, если бы его все-таки спасли, уже все равно умер бы от старости, не оставив, возможно, после себя ничего достойного. Но сейчас черный камень в дремучей глубине запущенного кладбища равнодушно вековечит его маленькую жизнь, и две строчки будут удерживать память еще столько времени, что и вообразить нельзя. Настя наконец отводит глаза и двигается дальше, стыдясь собственной зависти мертвому ребенку.

В тот раз, пока они добрались до кладбища, небо затянуло тучами, и стемнело совсем рано. Даже издалека покосившиеся кресты с облупившимися оградками навевали суеверный страх, а вблизи вовсе чудилось, будто вот-вот тьма вскинется и поглотит незваных гостей. Настя часто оглядывалась. Удаляющиеся окошки далеких домов провожали ее и новоиспеченных подруг безучастными взглядами — там происходила обычная уютная жизнь, а Настя от этой жизни оторвалась и отчаянно мечтала теперь вернуться обратно.

— Помнишь, Леська говорила, типа у них, готов, такой обряд посвящения, — рассказывала Алена. — Они прячут на определенной могиле какую-нибудь вещь, браслет там или серьгу, а новенькому надо ночью найти и принести ее. Это типа доказательство, что он реально там побывал.

— А вы спрятали что-то? — спросила Настя.

Пока Алена находилась с ответом, Ира снисходительно объяснила:

— Нет, мы же все вместе идем. Никто никому ничего не должен доказывать.

Когда кладбище обступило их, стало совсем темно, и она включила на своем телефоне фонарик. Светило слабо, как от зажженной спички, и все невольно прижались друг к другу, боясь оказаться вне кокона блеклого свечения. Кресты и плиты проплывали мимо, лица на фотографиях будто осуждали нарушителей покоя. Летний вечер как-то сразу стал прохладным и наполнился осенними запахами, словно здесь началась особая территория со своим временем и правилами.

По неровному дыханию Алены и Иры легко было догадаться, что им тоже страшно. История про решение стать готами с каждым шагом казалась все менее и менее правдоподобной. С упавшим сердцем Настя сообразила, что все только глупый розыгрыш, и вот-вот ее бросят посреди зловещей темноты одну. Придется быть начеку и не дать застать себя врасплох, потому что обличить спутниц в обмане прямо сейчас значило затеять ссору — а это уже стопроцентный способ остаться брошенной.

— Волосы покрасишь, Надь, — вполголоса наставляла Алена, тщательно выбирая, куда наступить, словно шагала по болоту. — Готы рыжими не бывают.

— Блондинками тоже, — вяло ответила Настя, совершенно не желая углубляться в разговор.

— Есть такое, — кивнула Алена. — Надо будет пример с кого-то брать, чтобы понимать, куда двигаться. Я про стиль и образы. Типа косить под солисток Эванесенс, Найтвиш или Токио Хотел.

Ира тут же возразила с видом знатока:

— Токио Хотел — не готы. Это уже больше эмо.

— А ты разбираешься, что ли? Я думала, ты такое не слушаешь.

— Я и не слушаю. И вообще, ты-то что удивляешься, лично я вот в шоке, что ты знаешь названия “Эванесенс” и “Найтвиш”.

— У Леськи все стены постерами с ними завешаны, вот и знаю.

Настя незаметно покачала головой. У нее в комнате висел только старый календарь с Тату — мама прикрыла им пятно на обоях. Кассетный плеер давно сломался, поэтому музыкальные вкусы ограничивались тем, что крутили по телевизору. Все, о чем говорили Алена и Ира, совершенно не касалось ее обыденного мира, не входило в круг интересов и чудилось какой-то иной вселенной. Стараясь не отставать от неумолкающих девчонок, она поражалась, насколько далеко умудрилась уйти — и это совсем не про расстояние в привычном понимании.

Иркин телефон пиликнул, информируя о новом сообщении, и обе остановились, чтобы прочитать. Настя мялась немного в стороне, старательно отворачиваясь, лишь бы не выразить бестактное любопытство. Перейдя на шепот, девчонки перекинулись парой слов, а потом Настя вскрикнула от неожиданного толчка в спину.

Перед глазами все перевернулось, колени ударились о землю, в ладони впились камешки и хвойные иголки. Ушей коснулось хихиканье, потом слабый топоток убегающих ног. Когда схлынула волна адреналина, Настя поднялась и поняла, что осталась одна.

— Эй! Вернитесь!

Сердце колотилось горячим комом прямо в горле, на спине выступил пот, ноги обескостила ватная слабость. Настя крутила головой, но тьма оставалась плотной — ни единой звезды не видно из-за туч, ни одного горящего окошка вдалеке, так глубоко они забрались. Тогда она впервые поняла, что на кладбище не бывает тихо: ежесекундно тут и там шуршало и шелестело, в ветвях подвывал ветер, поскрипывала где-то приоткрытая калитка.

Вытянув руки, Настя нащупала тонкое деревце и вцепилась так, будто вот-вот ее мог унести ураган. Никогда прежде не приходилось оставаться в настолько непроглядной темноте. Все Настино существо обратилось в один только напряженный слух, и каждый случайный звук чудился оглушительным, как выстрел или гром. Казалось, все вокруг копошится и суетится, медленно подбирается к ней, намереваясь схватить, утащить, задушить.

Прижавшись к деревцу, она все всматривалась во мрак выпученными глазами и заставляла себя глубоко дышать, чтобы подавить нарастающую панику. Мама наверняка уже подняла всех на уши, и сейчас Настю вовсю ищут, вот только никто не додумается, что она отправилась на старое кладбище. Возможно, у Алены и Иры хватит человечности вернуться. Пусть они смеются и издеваются, лишь бы вывели обратно. В самом крайнем случае нужно продержаться до восхода солнца, а это всего несколько часов, ведь летом светает рано. Она быстро найдет дорогу домой, надо только подождать.

Настя не помнит, сколько прошло, когда она, напряженная как струна и вздрагивающая от каждого шороха, распознала вдруг человеческий голос. Мужской — значит, не Ира и не Алена. Почти сразу где-то в стороне темноту нарушил блеклый призрачный луч. Стиснув зубы, она всматривалась изо всех сил, воображая могильные огни и голодных духов, и не понимала, что лучше — спрятаться или броситься навстречу.

Голосу отвечал другой, тоже мужской. Потом они засмеялись, хрипло, как-то совсем по-человечески, и Настя различила наконец владельцев — два парня в джинсах и футболках пробирались через заросли сорняков, подсвечивая дорогу фонариками на телефонах.

— Я тут! — выкрикнула она, отпуская несчастное дерево. — Сюда, я тут!

После короткого замешательства парни двинулись на крик. Одного Настя узнала сразу — Влад из училища. Вечно во что-то вляпывался, малолетки шарахались от него как от дикого медведя. Другого тоже видела раньше, но не могла вспомнить, где именно — тощий и невзрачный, скорее всего, одногруппник Влада.

— Уже начались поиски? — спросила Настя, подаваясь к ним и жаля ноги о крапиву. — Откуда вы узнали, что я здесь?

— Какие поиски? — Влад хлопал глазами, изображая искреннее недоумение. — Мы гуляем просто.

Телефон у него зазвонил, но он быстро нажал кнопку, сбрасывая вызов. Настя молчала, рассматривая спасителей недоверчиво. Никто не гулял по этому кладбищу ночью, сюда и днем-то почти никто уже не приходил. Пресловутые готы предпочитали новое — и добираться удобнее, и рисков заблудиться поменьше.

— Мне нужно домой, меня все ищут, правда, — сказала наконец Настя дрогнувшим голосом. — Вы можете вывести меня?

— Конечно, не проблема, — Влад схватил ее за руку и притянул к себе, движение вышло резким, запястье стрельнуло болью.

Второй украдкой улыбался. Задыхаясь от тревоги, Настя вдруг вспомнила, где его видела — гулял с Ирой в парке. То ли свидание, то ли просто дружили так — неважно.

Важно, что все это вряд ли было совпадением.

— Мне надо домой. Меня все ищут, мне надо домой.

— Да ты же говорила, — Влад рассмеялся, обнимая Настю за талию. — Успеешь, нефиг так торопиться.

Он наклонился, чтобы поцеловать ее, и поцелуй больше напоминал укус в губы. В нос ударили запахи курева и перегара. Тогда, тщетно силясь отстраниться, Настя обреченно осознала, что оказалась в очень нехорошей ситуации.

Кладбище заканчивается, постепенно перерастая в жиденький лесок. Неподалеку еще можно различить несколько одиноких могил, совсем забытых и заросших, а за ними только зелено-оранжевая осенняя глушь, давным-давно не видевшая людей.

Настя сворачивает, перешагивая кусты и отмахиваясь от паутины. Здесь, под корявой березой, тоскует бетонный колодец. Из потрескавшихся краев торчат ржавые петли, нутро заполнено прохладной темнотой. Место, дальше которого уйти не получится, как ни пытайся.

Приблизившись к березе, Настя опускается на колени и достает из кармана газетный обрывок. Она нашла его сегодня утром под одним из памятников, принесло ветром. Это объявление о пропавшем без вести с ее, Настиной, черно-белой фотографией. Особые приметы, возраст, рост, одежда, номер телефона. Просьба позвонить родным или сразу обратиться в милицию.

Она аккуратно обрывает от фотографии все ненужное и насаживает ее на березовый сучок, так, чтобы висела прямо над колодцем. Наверное, первый же сильный порыв ветра унесет прочь, но может и случиться, что она останется тут надолго.

Настя подбирает с земли осколок от пивной бутылки и медленно, по буквам, вырезает на податливой коре:

Одни кресты кругом да небо синее,

Здесь лучше ни к чему не прислоняться.

Вот фотография — а правда, я красивая?

Я умерла, мне было восемнадцать.

За что меня убили, я не ведаю.

Что сделала не так, кого обидела.

А может, волосы мои, излишне медные,

Меня в ночи они случайно выдали.

Смеялись надо мной мои насильники,

Я не хотела, они лезли целоваться.

Вот фотография — а правда, я красивая?

Я умерла, мне было восемнадцать.

Закончив, она отбрасывает осколок и садится на край колодца, свешивая ноги в пустоту. Здесь неглубоко, но все равно темнота скрывает дно, не давая разглядеть то, что было когда-то Настей: пожелтевшие кости, грязная одежда, остатки высохшей плоти, ногтевые пластины, спутанные волосы, пломба на шестом верхнем зубе. Болтая ступнями над пропастью, Настя вдыхает слабый затхлый запах и удивляется, как же это мало и невесомо, когда там нет ее самой.

Она поднимает лицо и смотрит на солнце. Облака все наползают на него, но так и не могут закрыть полностью, и осеннее тепло накрывает землю, не позволяя лету уйти окончательно.

Насте хочется верить, что Влад сделал это неспециально. Просто дернул рукой, когда зажимал ей рот, и хрустнуло в шее, и боль сразу куда-то испарилась, и все стало нестрашным и неважным. Конечно, они не смогли никому об этом рассказать, у них еще целая жизнь впереди, вот и спрятали тело, сбросили в колодец, сбежали, как обычные трусливые мальчишки.

Насте хочется верить, что Алена и Ира не замышляли ничего такого. Все оказалось просто совпадением, а они хотели только напугать, посмеяться. Возможно, они даже все-таки вернулись за ней, но уже не нашли и сейчас винят себя, помогают другим с поисками.

Насте хочется верить, что совсем скоро люди найдут то, что в колодце, и похоронят как полагается. Тогда она сможет наконец уйти с этого кладбища и отправиться дальше, что бы там ни было.

А все остальное больше не имеет значения.

Автор стихотворения неизвестен

Автор рассказа: Игорь Шанин (https://vk.ru/dbutterflies)

— Ну они же не всегда рядом! Вечерами одна она, не каждый же день по гостям там ходят. В общем, не суть, просто имей в виду.

В деревню я перестал ездить лет десять назад, примерно с шестого класса. Закончилась тяга к деревенским приключениям, город затянул более интересными занятиями и друзьями. Бабушка и не настаивала — говорила, нечего детям в глуши делать. Изредка приезжала сама, с типичными гостинцами вроде закруток и сухофруктов, но я уже не могу вспомнить, когда такое случалось в последний раз. Кажется, в какой-то момент бабушка и мы взаимно друг о друге забыли, но потом Янка, после неудачной попытки выйти замуж, вдруг ударилась в природные практики — травяные ритуальные чаи, разговоры с деревьями, чистый воздух и отказ от большой цивилизации. В городе с такими закидонами особо не развернешься, вот и вспомнила про бабушку. Поначалу просто катала в гости, но вскоре перебралась в деревню с концами.

— Вот здесь налево, — показывает пальцем, когда убогонькая дорога разветвляется.

— Да помню.

Внешне Яна тоже изменилась. Мы не виделись пару лет, поэтому я то и дело украдкой бросаю взгляд, удивляясь переменам. Длинные русые волосы заплетены в косу, от привычных макияжей и татуажей не осталось даже воспоминаний. Ногти коротко подстрижены и, разумеется, не накрашены. Одетая в белое ситцевое платье, Яна выглядит так, будто вот-вот отправится в чисто поле рожать богатыря.

— Хватит пялиться, — цедит нервно. — Я не музейный экспонат.

— Мама говорит, ты там секту замутила. А я сейчас смотрю и думаю, что это звучит правдоподобно.

— Ой, пошла она.

Яна старше меня всего на год, но свалила из родительского дома как только исполнилось восемнадцать. Отношения с матерью у нее никогда не складывались, а я с рождения был любимым ребенком, поэтому о переезде даже не думал. Но сейчас, когда у родителей грянул скандальный бракоразводный процесс, и мать начала выплескивать напряжение на меня, пришлось в полной мере понять сестру. Бесконечные претензии в духе “найди уже работу” и “у Надьки сыну двадцать, а он директор” не беспочвенны, разумеется, но от того не менее мучительны.

Поэтому, когда Яна внезапно объявилась и пригласила в деревню с просьбой помочь по дому, я легко согласился. “Мне отдали одну хибару, надо подремонтировать” — сказала. На вопрос, почему не попросить кого-то из соседей, ответила, что там одни старики, так что помощи особо не дождешься. Впрочем, спросил я из праздного любопытства — знал, что соглашусь в любом случае. Сбежать от родителей в такое время — это как вырваться из подполья на свежий воздух. А там, глядишь, к моему возвращению все устаканится, и жизнь войдет в привычную колею.

Деревня возникает за чахлым перелеском неожиданно, будто в один момент выросла из-под земли. Сбавляю скорость и верчу головой, силясь охватить взглядом все сразу. Детские воспоминания всегда ярче реальности, и деревня закрепилась там, в воспоминаниях, каким-то райским местом, с морем зелени, пестрыми ставнями, разноцветными палисадниками. Казалось, если вернуться будучи взрослым, придется столкнуться с серостью и разрухой, но действительность точно соответствует тому, что я запомнил.

Пара длинных улиц пересекаются крест-накрест, дорога посыпана щебенкой, вдоль тянутся крашеные заборы. Домики за ними похожи на картинки из детских книг — маленькие, уютные, деревянные, с покатыми крышами и торчащими трубами. Мельтешат садовые цветы, шелестят листвой рослые черемухи и стройные яблони. Зевает на ограде здоровенный рыжий кот, шарахается от машины испуганная шавка.

— Красиво, — говорю.

Яна тут же улыбается:

— Не то слово. И воздух чистый, и все натуральное, и природа с тобой говорит напрямую, только спроси. Захочешь остаться — всегда пожалуйста.

— Не, ты меня в свою секту не заманишь, — усмехаюсь.

Местных почти не видно, только дымит самокруткой на скамейке древний дед в майке и растянутых спортивках, да пыхтит толстая старуха, налегая на ручку водоколонки. Струя шумно бьет в дно жестяного ведра, разбрасывая мелкие брызги. Когда проезжаем мимо, старуха кричит, обращаясь к Яне:

— Внучок Манькин, да? Привезла братца? Вымахал как, а! Жених!

Вежливо улыбаюсь и киваю ей, хотя совершенно не могу вспомнить. Все эти старые на одно лицо, особенно для ребенка, каким я был здесь в прошлый раз.

Бабушка выкатывается из калитки, как только тормозим у ее дома. Румяная и круглая как колобок, она почти не изменилась, разве что собранные в пучок волосы стали белее, да прибавилось морщин-лучиков в уголках глаз. В засаленном халате, с перекинутым через локоть полотенцем, пахнущая горячим маслом и тестом, она разводит руки в стороны и сжимает меня в объятиях, едва вываливаюсь из машины.

— Крепкий какой! — восхищается. — Ну совсем уже мужик!

Обходит кругом, и я выпячиваю грудь, упирая руки в бока, будто позирую на выступлении бодибилдеров.

— А на работу тебе когда? — спрашивает неожиданно. — До какого гостить собираешься?

— Да не знаю, я же уволился весной, сейчас пока не…

— Ой, когда уедет, тогда и уедет, — устало перебивает Яна. — Никто никуда не торопится.

Бабушка вздыхает, и во вздохе угадывается неясная тоска.

— Заходите, чего уж мяться-то у ворот.

Внутри тоже почти ничего не изменилось: печь на половину кухни, горы посуды, пожелтевшая потрескавшаяся побелка на потолке. В гостиной телевизор и покрытые пледами кресла, громоздятся на подоконнике ветхие стопки газет, тускло отблескивает в серванте хрустальный сервиз. Отрывной календарь на стене информирует, что сегодня двадцать пятое июня, и это день работника статистики, а еще день именин Андрея, Анны и Арсения. Спальня бабушки захламлена пуфиками и уютным мягким тряпьем, широкая кровать завалена разномастными подушками, на комоде среди блистеров таблеток выстроились флаконы древних духов, перламутрово переливаются бусы и серьги. Вторая спальня, где мы с Яной гостили, когда приезжали в детстве, почти пуста, если не считать кровати и покосившегося шкафа.

— Застелю сегодня свежим, — говорит бабушка, всюду ступая за мной. — До последнего надеялась, что не приедешь, так что не шевелилась сильно.

— В смысле надеялась?

Яна подает голос из кухни:

— Она имеет в виду, не надеялась, что приедешь.

Бабушка накрывает стол: пироги с капустой, пироги с ливером, драники, щи, сало с чесноком. Когда мы усаживаемся, она хитро подмигивает и тащит большой бутыль самогона.

— Вы уже взрослые, — говорит. — Можно чутка.

Дальше все сливается в сплошное звяканье, цоканье, нескончаемые “а помнишь” и хохот. Яна отпивает почти брезгливо и тянет одну рюмку по часу, а мы с бабушкой подливаем и подливаем. Наевшись до отвала, я сыто икаю и не устаю кивать очередному бабушкиному воспоминанию о нашем с Яной детстве. Когда кушанья, казавшиеся поначалу неодолимыми, все же заканчиваются, бабушка выносит из гостиной огромный фотоальбом и листает, показывая нам нас же, только маленьких: Яна с игрушечной коляской, я с ведром яблок, Яна на заборе, я в сарае, Яна таскает за хвост соседскую собаку, я удираю от коровы. Дальше начинаются черно-белые фотографии деда, и бабушка тут же меняет настрой. Подперев кулаком подбородок, меланхолично листает страницы, будто бы совсем о нас забыла. Решив, что это лучший момент для окончания застолья, Яна отряхивает руки и поднимается.

— Пойду спать, — говорит. — Завтра приду утром, помогу тут все убрать. Ложитесь тоже, день будет насыщенный.

Когда хлопает дверь, спохватываюсь, что за окном совсем темно. Бабушка уже копошится в спальне с чистым постельным, и я составляю грязную посуду в стопку, не представляя, что делать с ней дальше. Раковины и водопровода в доме нет, а умывальник вряд ли подходит. В детстве меня тут никто не заставлял мыть посуду, а как этим занимаются взрослые, я не интересовался.

— Да ну что ты суетишься, — усмехается бабушка, появляясь в дверях. — Ты не для этого же приехал. Спи иди.

Позже, полчаса проворочавшись в поисках удобной позы и наконец найдя, я осознаю, что самое время посетить туалет.

Пробираясь вдоль огорода по дощатой дорожке, глубоко дышу, чтобы отогнать пьяное головокружение, и вспоминаю, как боялся раньше ходить по этой самой дорожке в потемках. Чудилось, будто среди грядок мельтешат зловещие тени, а из-за бани таращатся чьи-то глаза. Понимая детский страх, бабушка ставила для нас с Яной ведро у крыльца, тем и спасались.

Подсвечивая себе телефоном, я кое-как справляюсь с задвижкой на рассохшейся дверце уличного клозета и начинаю скучать по городским удобствам. Поездка, скорее всего, выдастся яркой и запоминающейся, но все же будет прекрасно, когда она закончится. Возможно, материнские причитания не так уж и невыносимы.

На обратном пути, любуясь звездным небом и впитывая непривычную тишину, я не сразу замечаю, что что-то не так. Даже не столько замечаю, сколько ощущаю каким-то внутренним чутьем, как если бы затылка коснулось холодное дуновение.

Сразу же остановившись, щурюсь в сторону дома. Лампочка над крыльцом горит совсем тускло, и света едва хватает, чтобы различить, как у входа замерла девушка в белом платье, похожем на ночнушку. Ветерок играет длинными темными волосами, перебирает складки подола. Примкнув ухом к двери, девушка почти не шевелится — прислушивается. Подслушивает.

Инстинктивно нырнув за куст смородины, я глупо хлопаю ресницами и не понимаю, что делать. Первый порыв — выйти из темноты и спросить, чего надо, — выветривается почти сразу. Слишком уж ненормальным кажется происходящее: непонятно кто подслушивает среди ночи под дверью. Не постучавшись, не попросившись войти, как принято у приличных людей. Возможно, она проверяет, не заснули ли мы, боится потревожить — но это тем более странно, если задуматься.

Пока размышляю, прикидывая варианты, незнакомка отстраняется от двери и бегло осматривается. В какой-то миг чудится, будто внимательные глаза упираются прямо в меня, преодолевая непроглядную темноту, но взгляд скользит дальше, и я выдыхаю.

Впрочем, расслабиться получается ненадолго: придерживая подол платья и перебирая босыми ступнями по траве, девушка подкрадывается к моему окну, а потом с кошачьей ловкостью взбирается на подоконник. Замирает, то ли присматриваясь, то ли прислушиваясь, и скрывается в темноте спальни. Похолодев от пяток до макушки, всматриваюсь в темный проем и воображаю, что было бы, спи я сейчас в кровати без задних ног, оглушенный самогонными возлияниями.

Через минуту или две девушка с той же сноровкой спускается обратно и, часто оглядываясь, семенит прочь. Тонко поскрипывает калитка, сонно гавкает соседский пес, и все затихает.

Выждав для уверенности еще минуту, я неверной походкой возвращаюсь в дом. Здесь темно и тихо, только из бабушкиной спальни доносится умиротворенное похрапывание. Включив в комнате свет, я дотошно оглядываю каждый угол и кровать, но не нахожу никаких признаков вторжения: все на своих местах, ничего не сломано и не порвано. Ничего не пропало, хотя воровать тут и нечего. Получается, незнакомке нужен был именно я.

Недолго подумав, шаркаю в бабушкину спальню. Прикрытая одеялом, бабушка похожа на сопящую снежную гору. Ветерок тормошит занавеску, забирая запах перегара и неся взамен травяные ароматы.

— Баба, — трогаю за плечо. — Проснись.

Она приходит в себя с четвертой или пятой попытки и пьяно щурится на включенный свет:

— Что? Пора?

— Никуда не пора, — качаю головой. — К нам кто-то вломился. Я в туалет ходил, а потом смотрю, девушка какая-то молодая в окно лезет. Пошуршала тут чего-то, да и вылезла обратно.

Бабушка непонимающе хлопает ресницами.

— Знаешь, кто это? — спрашиваю. — Ей лет двадцать пять где-то, волосы такие длинные, черные. Платье белое.

— Нет тут никаких молодых девок, — с трудом ворочая языком, говорит бабушка. — Кроме Янки нашей. Остальные все старые.

Хмурюсь:

— Ну и откуда она тогда взялась?

Бабушка роняет голову на подушку и бубнит под нос:

— Привиделось тебе спьяну. Одни девки на уме, оно ж и понятно, жениться пора.

— Баба, это…

— Спи иди. Сейчас котелок все равно не варит. Утром разберемся.

***

Яна является к обеду, одетая в черное платье. Волосы убраны под черный же платок, вид деловитый и суетливый. Бесконечно отряхивая подол, она бродит из комнаты в комнату, нудно нас поторапливая.

Спавший всю ночь с закрытым окном и едва не одуревший от духоты, я бы не смог подняться с кровати, но бабушка подоспела на помощь с рюмкой холодной самогонки и свежими закусками, поэтому к приходу Яны я если и не оклемался, то хотя бы смог почувствовать себя живым.

Соскребая вилкой с тарелки остатки, я хмуро моргаю на яркое солнце в форточке и вслух размышляю, как заманчива сейчас мысль о прохладном душе.

— Могу с ведра окатить, — предлагает бабушка. — Лучше в баньку, конечно, без прохлад всяких, да топить некогда.

Яна закатывает глаза, слушая нас:

— Так и знала ведь. Надо было вовремя вчера прекращать эту попойку.

— Да как же бы ты остановила, — посмеивается бабушка. — Ты вон худющая, как ветка, а мы тебя здоровее раз в пять. Даже слушать бы не стали.

Сама она выспалась и выглядит почти свежо, если не считать легкой потрепанности. Нарядившись в черный сарафан, крутится у зеркала, как молодуха перед свиданием.

— Вы че траурные такие, — бубню, прожевывая. — Как будто на похороны собрались.

Бабушка подтверждает:

— Так мы на похороны и идем. Так что доёдывай быстрее, я тебе рубашку дедову приготовила уже. Для Наташкиных похорон покупали, когда она раком заболела, а она взяла да вылечилась. До сих пор здравствует, ишь ты. Так что не ношена рубашечка.

Рассматриваю бабушку и Яну, смутно надеясь, что обе сейчас рассмеются и признаются в розыгрыше, но те невозмутимо серьезны.

— Не пойду я ни на какие похороны, — говорю, поднимаясь из-за стола. — Я тут не знаю никого, не родственник и ничего такого. Без меня сходите.

Бабушка возражает с неожиданной твердостью:

— Не пори чушь, еще как пойдешь. Некрасиво дома отсиживаться, когда вся деревня на мероприятии, — тут смягчает тон. — К тому же, кормить вкусно будут. И поить тоже.

***

Здесь и правда вся деревня — старики и старухи в черном бодро переговариваются друг с другом, откуда-то даже слышно смех. Дом покойного на окраине, дальше только поле с сорняками. Внутри ограды длинный стол, заставленный блюдами, кастрюлями и салатницами, почти все стулья заняты, поэтому тем, кто не успел, приходится тянуться за тарелками и просить сидящих наложить того или другого. Позвякивают вилки, плещет в бутылках крепкое пойло, нескончаемый галдеж напоминает шумный курятник.

— Кого хоронят-то? — спрашиваю у бабушки, когда приносит мне миску с мясом и помидорно-огуречным салатом.

— Тамару, — отвечает, тут же отвлекаясь на какую-то знакомую и оставляя меня в толпе.

Со мной то и дело здороваются, восхищаются, как вырос, хвалят широкие плечи. Ясноглазые старики, румяные старухи, все неуместно жизнерадостные и благодушные. Неловко улыбаясь, я выискиваю глазами Яну. Надо выцепить хотя бы на минуту, увести в сторону и рассказать, что случилось ночью, она должна знать таинственную незнакомку.

Солнце ползет по безоблачной синеве к зениту, заливая землю июньским жаром. Похмелье напирает с новой силой, и я тяжело дышу, обмахивая лицо опустевшей тарелкой. На лбу выступает испарина, ноги сковывает слабость, в голове перестукиваются стальные молоточки.

— Пей, — говорит вчерашняя бабка с водоколонки, вручая холодную рюмку, и я с готовностью подчиняюсь.

Проходит целая вечность прежде чем гам затихает, сменяясь перешептываниями, и все отступают от стола. Вытягиваю шею: шестеро крепких дедов выносят из дома открытый гроб. Яна выходит за ними, плотно прикрывая дверь, и я тут же деликатно прокладываю в толпе путь к крыльцу.

На пятом или шестом шагу сердце пропускает удар, ухая холодным куском куда-то в район желудка, и я встаю как вкопанный, пялясь выпученными глазами в гроб. Там, сложив руки на груди, в белом платье, с тщательно расчесанными волосами, не подает ни единого признака жизни та самая девушка, что забиралась ночью в мою комнату.

Кто-то подхватывает меня под локоть, не давая упасть, и я поворачиваю голову, встречаясь взглядом с бабушкой.

— Тебя чего ноги не держат? — спрашивает. — Перепил уже, что ли?

Выдавливаю, кивая на гроб:

— Кто это?

— Тамара! — хлопает ресницами с искренним недоумением. — Я же говорила.

Сглатываю вставший в горле ком. Люди выстраиваются в процессию, вытекая за ограду вслед за гробом, и мы движемся с остальными, как попавшие в течение мальки.

— Когда она… ну, того? — шепчу бабушке на ухо.

— Три дня как померла, — отвечает. — Хоронят же на третий день, ты как будто не знаешь.

Вид у нее при этом совершенно беззаботный, точно пришла в магазин за пакетом молока.

— Ты говорила, тут нет молодых девушек, кроме Яны.

Весело усмехается:

— Ну так правильно, потому и нет теперь.

Рассматриваю ее недоверчиво. Происходящее слишком сюрреалистично, чтобы просто принять и поверить. И ведут себя все совершенно неестественно, как будто это какая-то игра, а не настоящие похороны.

— Это она была, — говорю. — Она ко мне в окно залезла ночью!

Шагающие рядом косятся со смесью осуждения и недоверия. Бабушка сразу же делается мрачной и цедит:

— Как бы она залезла, сам подумай. Показалось тебе, вот и все. И иди уже молча.

Мимо неспешно проплывают уютные домики. Шумит сочная зелень, печет беспощадное солнце. Всматриваюсь в лица: все беззаботные, просветленные какие-то. Ни намека на скорбь или хотя бы печаль.

Оторвавшись от бабушки, я ускоряюсь, чтобы приблизиться к гробу. Яна ступает сразу за ним, шелестя подолом платья и напоминая ходячий обрывок пиратского флага.

— Стой! — говорю, хватая ее за плечо.

Оглядывается с недоумением, продолжая шагать:

— В смысле стой? Идти надо!

Долго подбираю слова, чтобы в конце концов бестолково брякнуть:

— У вас тут реально секта какая-то, что ли?

— Ты дурак? Какая еще секта?

— А чего все такие радостные на похоронах?

Яна вздыхает и задумчиво закатывает глаза к небу, собираясь с мыслями.

— Потому что это естественный процесс, — говорит. — Не нужно горевать о том, чего нельзя изменить.

— Мозги мне не делай, — мотаю головой. — Я знаю, что живая девка. Она ко мне ночью в окно залезла.

Яна хмурится, бросая взгляд на гроб. Бросаю тоже — покойная если и жива, то очень хорошо притворяется: кожа восковая, грудь не поднимается, жилка на шее не пульсирует. Не подрагивают ресницы, слиплись сухие губы.

— Или у нее близняшка есть? — спрашиваю, теряя уверенность в собственном рассудке. — Точь-в-точь такая же?

Один из дедов, несущих гроб, неловко поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня, и едва не оступается.

— Молчи уже, а, — устало просит Яна.

Впереди показывается крайний дом, а за ним лесок, и тут я понимаю: кладбище-то в другой стороне. Сердце снова пропускает удар, перед глазами вспархивают черные мушки.

— Ян, стой, — выдыхаю, хватаясь за грудь.

Слабость накатывает неподъемной ношей, из ног будто вынули кости, пересохший язык шуршит по нёбу как напильник.

— Что-то мне совсем… Я… Вы… — падаю на колени, и в голове мелькает догадка. — Вы… чем меня напоили?

Через наступающую обморочную мглу доносится воркующий бабушкин голос:

— Не боись, родненький, ничего тебе не будет. Ты ж кровиночка моя, я бы не позволила. Я б тебе и приезжать сюда не позволила, если честно.

***

Сознание возвращается, и первую минуту кажется, будто все было только сном: и похороны, и попойка с бабушкой, и вообще поездка в деревню. Сейчас открою глаза, проснусь в своей постели и удивлюсь, как такое могло привидеться.

Но щека упирается в твердую столешницу, а все тело затекло до судорожной боли. Над ухом зудит жирная муха, духота похожа на плотное шерстяное одеяло. Пахнет пылью, ладаном, влажной древесиной и тлением.

С трудом заставив себя шевелиться, я поднимаю голову. Меня усадили за большой стол, а напротив — та самая Тамара. По-прежнему мертвая, с откинутой на спинку стула головой, руки свисают вдоль туловища. Еще одна муха кружит над ее лицом, словно выбирая место для приземления на лбу.

Кряхтя и поскуливая, поднимаюсь со стула и кручу запястьями, чтобы разогнать кровь. Мы в кухне большого ветхого дома: половицы продавливаются и скрипят, со стен осыпается побелка, топка кособокой печки рассеянно распахнута и, судя по всему, давно забыла, как горит огонь. С полки в углу скорбно взирают потускневшие иконы, поблескивает на столе древний самовар, словно мы с Тамарой будем сейчас гонять чаи.

Затаив дыхание, приближаюсь к ней. Белое лицо бесстрастно, глаза плотно сомкнуты, черные волосы струятся по спинке стула. Осматриваю внимательнее: ногти посинели, на шее из-под воротника проглядывает зеленоватое пятно. Запах еще не невыносимый, но уже вполне однозначный. Если сомнения и оставались, то теперь развеялись окончательно.

— Да что за нахрен, — бурчу, двигаясь к выходу.

Заторможенный непонятной отравой мозг приходит в себя постепенно, и это радует. Будь иначе, я бы уже в полной мере осознал кошмар происходящего, ударился бы в панику и бегал по комнатам, как курица с отрубленной головой.

Входная дверь заперта. Подергав несколько раз ручку, я колочу кулаками и различаю, как постукивает в петлях на той стороне тяжелый замок. Слышно чей-то шепот и суетливое шебуршание.

— Эй! — выкрикиваю. — Вы там совсем, что ли?

Никто не отвечает. Пнув дверь, я возвращаюсь в дом и обхожу комнаты. Кухня, гостиная, спальня — все в пыльном запустении. Продавленный диванчик, грязное белье на кровати, засохшие цветы на подоконниках. Щелкаю выключателями, на лампочки не загораются.

Пошарив по карманам в поисках телефона, сразу вспоминаю, что оставил его в бабушкином доме. Подумал, некультурно же на похоронах залипать в соцсетях, да и сеть тут все равно хреновая. Откуда было знать, что все так обернется.

Раскрываю шторы в спальне. Соседние дома стыдливо прикрыли окна занавесками, словно избегают смотреть на меня. Солнце клонится к закату, разливаясь над лесом горячим золотом. Скоро ночь, и мысль о том, что придется остаться в пустом доме наедине с трупом, похожа на тонкую ледяную иглу.

Еле справившись с заржавевшей задвижкой, распахиваю окно и выглядываю наружу. Внизу суетятся старики в черном из похоронной процессии. Увидев меня, все резко выпрямляются и поднимают вилы.

— Не вылезешь, — говорит один из них. — Нельзя.

Невольно отпрянув, возмущаюсь:

— С ума сошли? Что творится-то?

Пошатываясь и матерясь, обхожу все комнаты, чтобы открыть окна, но снаружи одно и тоже: подготовленные старики и старухи с вилами и граблями, очень серьезно настроенные не выпускать меня.

— Где Яна? — выкрикиваю. — Бабушка где?

— Придут, когда их черед стеречь настанет, — следует ровный ответ.

Тяжело дышу, силясь сообразить, что к чему. Меня заперли в старом доме с мертвой девушкой и не дают выбраться. Еще, судя по всему, и вахту целую организовали со сменами — значит, надолго.

— Зачем? — спрашиваю. — Что от меня требуется?

— Сам все узнаешь, — говорит одна из бабок. — А пока сиди смирно.

Обхожу дом в поисках чего-нибудь полезного. Старая посуда, газеты десятилетней давности, швейные принадлежности, книги. Шкаф забит старушечьей одеждой: шали, халаты, платки, платья. За печкой несколько коробков спичек и пара свечей — уже что-то. Как минимум можно устроить пожар и рассчитывать, что местные не зайдут достаточно далеко, чтобы дать мне сгореть заживо. Хотя уверенности нет. После всего случившегося уверенности вообще ни в чем нет.

Снова выглядываю в окно, убеждаясь, что старики никуда не делись. В груди медленно разгорается бессильная злоба, но я прикладываю усилия, чтобы подавить ее. Надо мыслить хладнокровно.

Солнце скрывается за горизонтом, и сумерки неторопливо заполняют дом. Тишина уплотняется, на ее фоне особенно отчетливыми становятся скрипы и вздохи старого домика. Шуршит что-то на чердаке, пощелкивает под полом.

Возвращаюсь к входной двери: снаружи доносятся шорохи и негромкие переговоры. Никто не собирается покидать пост. Несколько минут прислушиваюсь в надежде разобрать хоть слово, но тщетно.

— Конченые.

Снова осматриваю полки и комоды, скорее просто из жажды деятельности, чем из веры, что правда что-нибудь найдется. Местные явно все предусмотрели и не стали оставлять ничего, что может помочь выбраться.

Темнота становится почти непроницаемой, и я на ощупь возвращаюсь в кухню, чтобы нашарить на печке свечи. Окна проступают из черноты темно-синими прямоугольниками, одна за другой вспыхивают белые точки звезд.

Старые спички ни на что не годны, только искрят и ломаются. Истратив полтора коробка и успев потерять надежду, я все же зажигаю несмелый огонек и тут же подношу к фитилю свечи, не давая шанса погаснуть. Фитиль занимается скоро и уверенно, разгоняя тьму дрожащим желтым светом.

Роняю несколько капель растопленного парафина на стол и устанавливаю свечу. Пламя тут же выхватывает бледный овал лица — Тамара сидит ровно, глядя прямо на меня, и в глазах плещутся оранжевые блики.

— Твою ж мать!

Отпрыгиваю, задевая ногой стул, и он переворачивается, руша тишину грохотом. Снаружи кто-то вскрикивает, поднимается и опадает волна шепота.

Тамара слабо улыбается, не сводя с меня взгляда. Теперь она не выглядит мертвой: рассосались трупные пятна, ушла синева, запах развеялся. Дыхание глубокое и ровное, губы розовые.

Справившись с накатившим испугом, поднимаю руку и указываю на нее пальцем:

— Я же говорил, что ты живая!

Она поводит плечами, ни подтверждая, ни отрицая. На всякий случай сохраняя дистанцию, я обхожу вокруг, чтобы осмотреть. Окруженная коконом оранжевого света, Тамара сидит на стуле посреди темноты, как будто паря в бескрайнем космосе. Руки сложены на коленях, пальцы сцеплены в замок.

— Как так вообще? — спрашиваю, возвращаясь к своему месту за столом напротив нее и поднимая стул. — Ты же умерла, тебя хоронили!

— Не хоронили, — она покачивает головой, встряхивая волосами. — Это всего лишь начало ритуала.

Голос тихий, рассудительный, располагающий.

Хмурюсь:

— Какого ритуала?

— Они, — кивает на окно, — считают это неким перерождением. На деле же это только часть долгого цикла, одно звено в длинной цепи. Такое уже было много раз.

— А от меня тут что надо? Я жертва типа, или что? Ты меня сожрешь сейчас, как зомби?

— Нет, твоя роль немного другая. Ты должен на мне жениться.

Удивление сваливается на голову как мешок с картошкой, но почти сразу сходит на нет, и я заливаюсь истеричным хохотом. Тамара спокойно пережидает вспышку и, когда затихаю, продолжает:

— Разумеется, у тебя есть выбор. Ты можешь отказаться.

— Могу отказаться? — переспрашиваю недоверчиво. — Меня заперли здесь с тобой, стоят еще там как какие-то крестьяне с вилами! Если бы я мог отказаться, ехал бы уже отсюда домой!

— Это все часть ритуала. Надо было дождаться заката, потому что теперь только после заката я могу жить.

Пожевываю нижнюю губу, тяжело переваривая информацию. В голове сплетается что-то цельное, заполняются пробелы, подсвечиваются темные углы.

— Ты живая ночью, а днем мертвая? Значит, ты и правда вчера ко мне в окно залезала?

— Да. Это было не так-то легко, потому что за мной сейчас внимательно следят.

— Получается, если я дождусь рассвета, ты опять станешь мертвой?

Тамара долго рассматривает меня изучающе, как музейный экспонат или интересную картинку в книге.

— Нет, — отвечает наконец. — Ритуал начался. Пока он не закончится, рассвет не наступит.

Звучит неправдоподобно и бредово, но желудок сжимается от осознания того, что это не обман. Бросаю взгляд наружу. Ночь накрыла деревню, звезды рассыпались по черноте, тускло горят соседские окошки. Если прислушаться, можно различить, как внизу кто-то сопит, как шуршит одежда, как позвякивают огородные инструменты, ударяясь друг о друга.

Хожу по кухне взад-вперед, потирая виски пальцами. Кажется, отрава еще не выветрилась окончательно, и в голове плавает зловонный туман, мешая сосредоточиться. Реальность притупилась, словно все вокруг — только сон или выдумка, дурная дурманная фантазия.

Остановившись у стола напротив Тамары, долго ее рассматриваю. Хрупкая, стройная, с большими серыми глазами, безусловно красивая, она внушает инстинктивный страх, как скорпион или яркая змея. Нельзя приближаться, а если приблизился — будь начеку.

(окончание в комментариях)

И вы спросите: а есть что-то похожее по механике, но не сахар? А вот например яичный белок. При испарении воды из него его длинные белковые нити начнут сворачиваться и цепляться друг за друга и за кератин нашей кожи, образуя прочную стягивающую липкую пленку. Но еще больше похож например поливиниловый спирт, молекулы которого это очень длинные нити с множеством гидроксильных групп, как у сахара, также прилипает к коже за счёт водородных связей. А это между прочим полностью синтетический полимер, продукт нефтехимии, и является популярной основой для клея ПВА.

Мой личный вывод получается такой: сахар это почти натуральный клей. Правда его молекулы, хоть и очень крупные, по сравнению с молекулами того же поливинилового спирта - крошечные. Поэтому и прочность такого клеящего материала не велика, и водой он "размочится" куда быстрее.

Внимание! Спасибо за внимание! На этом познавательная минутка окончена.