Даркстор занимал подвальное помещение в старом доме на углу Жуковского и Радищева. Да, это был натуральный подвал с низким сводом, об который ты обязательно стукнешься головой на входе. Тем утром у железной двери уже ждали двое — парень и девушка. Я мельком оглядел их. Девушка была небольшого роста, хрупкая, одета в серую кофту-оверсайз с потрёпанными рукавами. Светлые волосы убраны в хвост, нос украшен пирсингом-септумом, в ушах крупные серьги-кольца. Она носила большие очки в чёрной оправе. Совсем молоденькая. Парень, стоявший с ней рядом, был худосочный и утопал в чёрном худи. Из-под капюшона выглядывало бледное лицо с синевой под глазами. Он как будто не спал неделю. Наверняка что-то принимает, видок нездоровый. И я почему-то решил, что они пара. Больше я на них внимания не заострял. Как назло, в самую рань мне прижало в туалет, и было не до общения с незнакомцами. Минут через пять подошёл Колян — штатный кладовщик. У него были ключи. Мы поздоровались, и, как всегда, попытки с десятой, он открыл непослушный замок. С Коляном мы успели подружиться. В этом дарке я работал далеко не впервые, и мы как-то быстро нашли общий язык. Он был моложе лет на десять. Но по сути какая разница? Мы разгружали машину с товарами, выкладывали их на полки, собирали и выдавали заказы курьерам. Словом, выполняли общие задачи. А за болтовнёй, под музыку и шутки смена пролетала незаметно.
Для начала Колян попросил меня разобраться с картоном. Вооружившись канцелярским ножом, я стоял в тесном помещении, заваленном пустыми коробками, и готовил макулатуру для сдачи. Связывая картон в кипы, я то и дело спотыкался о курьерские велосипеды, брошенные там же в беспорядке. Заиграла музыка — пришёл Дэн, заместитель директора. Он постоянно таскал с собой портативную колонку, чему мы были несказанно рады. В очередной раз запнувшись о велосипедную раму, когда перешагивал через гору картона, я повернулся и заметил, что в проходе слева работает та блондинка. Она перебирала фрукты, покоившиеся на стеллажах у стены. Посреди сырости и в тепле они быстро плесневели. Поэтому девушка раз за разом ловко откидывала то яблоко, то апельсин в пластиковый ящик, стоявший на полу. Увидев меня, она спросила:

— Как тебя зовут?

Это было как-то резко. Я вообще не ожидал, что она заговорит со мной, да и сам не был настроен с ней общаться. Она продолжала перекидывать фрукты и одновременно выжидающе посматривала на меня.

— Андрей, — ответил я, оторвавшись от картона.

— Значит, я угадала.

— Почему? — немного опешил я.

— Ты выглядишь как Андрей, — она сказала это абсолютно серьёзно, без тени иронии.

— А тебя? — спросил я.

— Таня.

Оказалось, мы оба до этого работали на складах доставки штатными кладовщиками. Я ночником в Мурино, она на Грибоедова. Поэтому быстро нашлось о чём поговорить. Таня работала там с апреля по июнь, потом уволилась, пока её за что-то невзлюбила директрисса. Так что пришлось написать по собственному. Теперь, как и я, Таня перебивалась подработками. Мои руки нарочно резали картон всё медленнее и медленнее, настолько я увлёкся разговором. Мимо проходил тот парень в чёрном худи. Его звали Антон, и оказалось, что Тане он никем не приходится. Тем утром они просто столкнулись у двери. Непонятно, почему я принял их за пару, они даже не были знакомы. Когда это дошло до меня, внутри будто что-то отпустило. Странно, но я с первой же минуты начал западать на неё. Мной одновременно завладели непреодолимый интерес к ней и стеснение. Когда Таня отвернулась к апельсинам, я невольно засмотрелся на неё. Под тусклым светом потрескивающих ламп её волосы выглядели ещё светлее. Сколько ей было лет? Выглядела она совсем девчонкой.
Разлучил нас Дэн, попросив меня заняться сборкой заказов, а Таню отправил сортировать чипсы. Но работа стала для меня уже просто фоном. Я нет-нет да, будто бы случайно, проходил мимо неё и останавливался поболтать. В очередной раз идя по узкому коридору, я глянул на Таню и прыснул со смеху. Она озадаченно осматривала груды мятых коробок с чипсами. Там не было никакого стеллажа, упаковки просто стояли друг на друге. Сизифов труд. Даже если разложить все марки по наименованию, один хрен через пару часов их смешают в кучу. Тем не менее она старалась, а я помогал как мог.
Когда я с Коляном был в зоне выдачи заказов, Таня подошла и попросила помочь вместе с ней убрать какую-то полку. Конечно же вызвался я. А она, кажется, никого другого и не ждала.

— Я тут самый здоровый, — бросил я, обернувшись к ней.

— Ну я же сказала, мне нужен самый сильный.

В закутке в беспорядке лежала куча разномастных чипсов, которые кто-то придавил металлическими полками от стеллажа. Наши кроссовки чавкали в размякшем картоне. Сверху капала вода — в коммуналке над нами вечно протекали трубы, и мы бросали на пол сложенные коробки, чтобы не ходить по лужам. Но всё это дело быстро раскисало, и создавалось впечатление, будто идёшь по навозу на скотном дворе. Я наклонился и вытянул одну полку. Со второй оказалось сложнее, она за что-то зацепилась. Лампа здесь, разумеется, давно перегорела, и в потёмках трудно было что-либо разглядеть. Пытаясь вытащить часть стеллажа, я подался вперёд, стараясь не раздавить ногами чёртовы чипсы, но потерял равновесие и упал прямо на пухлые упаковки и размокшую картонную кашу. Конечно, не так я собирался себя показать, но это вызвало у Тани добродушный смех и сочувствие.

— Ты победил! — поздравила она, помогая мне убрать часть стеллажа в сторону.

— Да, и наделал брака, — я равнодушно глянул на лопнувшие под моим весом чипсы. — Если что, это не я.

Её смена была короткой, до двух. Я растягивал часы, мучаясь вопросом — не попросить ли у неё номер телефона? Мне тридцать пять лет. Я взрослый мужчина, хоть и выгляжу несколько моложе. А ей? Она явно вчерашняя школьница. Вдруг она меня просто засмеёт? С этими мыслями я, сидя на корточках, перебирал булки в хлебном отделе, когда Таня неслышно вошла и оказалась передо мной. На её правом плече висел рюкзак, украшенный пёстрыми значками. В руке она держала пакет-майку, в котором угадывались банка энергетика и слойка.

— Ну, пока.

— Ты уходишь? — спросил я.

— Да, — она прислонилась к полкам и смотрела на меня, словно ждала чего-то ещё.

— Классный у тебя обед, — я кивнул на её пакет и нерешительно махнул рукой на прощание. — Ладно, пока.

И она ушла. А я остался среди ящиков со свежим хлебом и смотрел в стену, в то место, где она только что стояла.

«Почему ты не спросил её телефон?» — промелькнуло в голове.

«А надо ли оно мне?» — тут же мысленно прозвучал мой ответ.

«Мучиться ведь будешь. Вдруг она уже никогда не придёт сюда?» — предразнил внутренний голос.

«Вот если придёт снова, тогда и спрошу!» — дал я сам себе обещание.

Дни пролетали один за другим. Будто кто-то взял бумажный календарь и одним движением прошелестел страницами. Я брал смену за сменой, но она всё не появлялась. Мне было плевать на деньги, даже не могу вспомнить, сколько у меня тогда выходило за эти часы. Точно копейки, ведь это в сущности была хорошая подработка для студентов, а не для мужчины с кучей обязательств. Я подыскивал постоянное место, но образ Тани не оставлял в покое, и я упрямо продолжал ездить в подвал на Жуковского.
Наконец одним утром я не выдержал. Дэн сидел за рабочим ноутбуком и проверял поставки товаров. Кажется, мы были с ним одногодками. Его побаивались и слушали беспрекословно - крепкий бородатый мужик, весёлый, но из тех, кто за словом в карман не лезет. Или за кулаком. Его уволили с прошлого места за рукоприкладство. Тем не менее, мы быстро сработались:. у меня было много опыта, я никогда не опаздывал и его это устраивало.

— Слушай, Дэн, а Таня часто сюда выходит? — я еле выдавил из себя этот вопрос.

— Какая? — равнодушно ответил он, не отворачиваясь от экрана.

— Ну в очках которая.

— Мелкая, что ли? — топорно уточнил Дэн. Точно, ему бы с его параметрами заведовать пилорамой, а не вот этим всем.

— Ну наверное. Блондинка, — подытожил я.

— А что, понравилась?- он ухмыльнулся, глядя в свои таблицы. Тут вмешался Колян, чистивший кофемашину:

— Она же выглядит лет на пятнадцать.

— Да нормально она выглядит! — я деланно возмутился.

— Не переживай, придёт точно, - успокоил меня Колян - Но вообще она мне не нравится.

— Почему?

— Ну то, как она разговаривает. Тон у неё — не знаю, как это назвать. Надменный, что ли. О, смотри! — Колян показал нам бутылку с сиропом для кофе. Внутри трубки сифона, оказавшись в сладком вишнёвом плену, сидел таракан. Мы Дэном уже всякого насмотрелись, так что зрелище нас не удивило. — И как он туда забрался?

— Как они это пьют? — бросил Дэн и вернулся к работе.

В конце концов, когда с больничного вышла Яна, второй замдиректора, я решился обратиться к ней. По рассказам Тани, весной они вместе работали в дарке на Грибоедова. Я был уверен, что у неё сохранился номер или мессенджер Тани. К моему удивлению, на такую просьбу она отреагировала абсолютно спокойно. Словно я спросил у неё который час, а не контакты подруги. Яна отправила мне ссылку на её мессенджер. Казалось бы, всё — бери и пиши. Но я жутко стеснялся и вместо этого часами обдумывал тексты и её возможный ответ.
Колян знал о моих мучениях и на протяжении трёх дней подкалывал:

— Ну что, ответила тебе любимая?

— Нет, я ещё не писал, — я старался придать своему тону больше безразличия. Но Колян всё видел.

— А когда напишешь? — не унимался он.

— Завтра.

— Окей. Всё, завтра при мне берёшь телефон и пишешь ей.

А дальше случилось то, о чём Таня не знает до сих пор. Да, она пришла. Я всё-таки дождался. Маховик времени снова раскрутился, часы рядом с ней полетели как минуты. Дэн давал нам поручения в разных концах склада, но мы неизменно оказывались рядом и проводили смену, увлечённо болтая о всяком. Как сейчас помню, меня попросили починить дверную ручку в туалете. Её в очередной раз оторвали курьеры. Отыскав отвёртку и саморезы, я принялся за дело. Пока я, пыхтя, вкручивал винты, незаметно подошла Таня. Я склонился над ручкой, а девчонка стояла надо мной и с любопытством рассматривала мою работу:

— Ты умеешь делать такие вещи?

— Конечно, — деловито ответил я.

— Так ты мастер на все руки, получается? — посмеялась она.

— А то!

— И значит, можно у тебя номер телефона попросить, чтобы ты что-нибудь сделал мне?

— Конечно!
Она улыбнулась и ушла вглубь коридора. Господи, она сама чуть ли не прямым текстом просила мой номер, а я динамил её из-за собственного смущения! Если бы только она знала, что я уже дня три сижу над черновиком сообщения для неё. Но вечером я всё же собрался духом и написал: «Привет, это Андрей из даркстора. Не против общаться?»

Таня прочитала сообщение. Я всё поглядывал на телефон, изнывая от ожидания. «Пусть она уже отошьёт меня, и на этом всё», — думалось мне. Казалось, так будет спокойнее. Но через пару часов Таня всё-таки ответила, и спокойствия уже не будет. Жизнь разделилась на «до» и «после» встречи с ней. Она была не против, странно было в этом сомневаться. Мне даже не пришлось объяснять, откуда у меня её номер. Мы общались часами напролёт.

— Вспомнил, как ты тогда мучилась с чипсами, — шутя напомнил я.

— Ага. Я королева чипсов, — ответила она.

Мы разговаривали о работе, обсуждали коллег. Как выяснилось, это можно делать бесконечно. Таня снимала комнату на Чернышевской и училась в колледже на ветеринара, а по выходным играла на виолончели в каком-то ансамбле. Она казалась бесконечно интересной. В сравнении с ней я видел себя каким-то серым. И всё ещё не решался пригласить её на свидание.
В один из дней я написал ей. Она собиралась на Жуковского, поработать до вечера. Для меня это был шанс снова легально побыть вместе подольше. Я сказал, что могу доехать до Чернышевской и встретить её, а там вместе пройтись до работы. Она согласилась.
Помню, как вышел из метро, выбрался из толпы и оглядывался по сторонам. Я не очень хорошо знал этот район. Площадь Восстания — да, я сто раз бывал там, а здешние переулки выглядели незнакомо. Таня пыталась спасти ситуацию - отправила в чат точку с геолокацией. Но я плохо ориентировался по картам и скоро обнаружил, что иду куда-то в сторону Шпалерной. Чёрт, совсем не туда. «Андрей, там магазин "Дикси", я напротив», — написала она.
Я бежал, игнорируя светофоры и проскакивая прямо перед бамперами машин. На перекрёстке Восстания и Рылеева я наконец увидел Таню. Она ждала меня, глядя в экран телефона.

— Ну наконец-то! — она радостно оглядела меня, а я стоял перед ней, еле дыша от бега.

Её светлые волосы были распущены и развевались на ветру пышным бледным пламенем. Мы пошли в сторону дарка. Оказалось, от Чернышевской идти было даже ближе, чем с Восстания. Из-за моей оплошности времени оставалось в обрез, и мы быстро шагали вперёд. Я всё перебирал темы для разговоров, стараясь не умолкать и не казаться скучным. Не помню в точности, что я спросил, но Таня принялась рассказывать о том, как меняла причёски. Когда-то она носила даже короткую стрижку и красилась в фиолетовый. Из этого я почему-то сделал вывод, что лет двадцать ей точно есть.
Да, то, как я пытался выведать её возраст, достойно отдельной главы. Спросив её прямо, я нарвался на ответ: «Не скажу». Это был очевидный флирт. И весь вечер на работе я донимал её вопросами.

— Так сколько тебе? — снова спросил я, упаковывая заказ для курьера в пакет. Таня в это время возилась с посылками из маркета.

— А ты угадай, — она не давала мне шанса, а подсказки были слишком размытыми.

— Когда ты закончила школу? — мне казалось, я подбираюсь ближе к ответу.

— Три года назад.

— То есть тебе двадцать один? — торжествовал я.

— Нет, — разочаровала Таня.

— Двадцать?

— Не угадал.

Напротив сидел курьер Алексей, увлечённый алкоголик. Его эта сценка забавляла:

— Ей пятнадцать! — гаркнул он своим хриплым голосом.
Остальные курьеры заржали. Все в подвале уже с интересом следили за нами. Когда нечем заняться, люди любят посплетничать. А уж пообсуждать чужие отношения — это самый смак. Рядом со мной собирала заказы женщина, с ней я не был знаком. Её тоже веселили мои попытки,и она добродушно добавила:

— Да восемнадцать есть и ладно.

— А тебе самому сколько? — Таня перевела взгляд на меня, удерживая очередную коробку в руках.

— Да ты испугаешься, если скажу.

— Ну значит, не судьба, — заключила она.

— Мне тридцать пять, — я сказал как есть.

Она ничего не ответила и продолжила работу. Смена закончилась, было без десяти одиннадцать, и я сходил переодеться. Курьеры всё ещё суетились, развозя оставшиеся пакеты. Таня же стояла на ступеньках у выхода. Я не просил её, но понял, что она ждала меня. Мы вышли вместе на улицу.

— Прогуляемся? — она улыбнулась, глядя на меня.

Ещё бы я не согласился. Уже давно стемнело, стояла середина сентября. Жёлтый свет фонарей разливался по асфальту, меняя привычный облик улиц. Этот район был в стороне от оживлённых улиц и злачных мест, здесь было тихо. Мы шли, и она рассказывала истории, которые происходили с ней во время поездки к морю, а я слушал и не мог оторвать от неё глаз. Честное слово, не выдумаю, но всё вокруг казалось кинолентой: огромная луна нависла над тёмными очертаниями петербургских крыш - как раз совпало полнолуние. Погода была на редкость тёплой. Не знал, куда мы шли, в этих местах я никогда не бывал, так что она вела меня за собой. Я всё побаивался, что не успею на метро, и украдкой поглядывал на время.

— Мы не заблудимся?

— Нет, круг сделаем и выйдем как раз к станции. А вот там Смольный, — Таня показала куда-то вперёд.

Я кивнул, хотя в темноте так и не понял, где он находится. Здесь для меня всё казалось новым. Между тем она принялась жаловаться на настойчивое внимание курьеров:

— Ой, ты знаешь, ещё на Грибоедова был один, Игорь. Ну он хороший мужчина, то кофе мне приносил, то шоколадку. Но ему сорок два. Конечно, это без вариантов.

— Но мне тридцать пять, — тут я осёкся от своей прямоты.

Но она не смутилась:

— Ты выглядишь моложе. Я даже не подумала бы, что тебе тридцать пять. Ну двадцать семь, наверное. Так я думала. — Она протянула мне сигарету: — Будешь?

Я не отказался, той осенью я снова начал курить. Таня продолжила:

— И ты знаешь, большинство из них ведь женаты. Как бы я хотела, чтобы их жёны оказались на складе и увидели, что они вытворяют!

Странно, но она никогда не спрашивала меня о моих предыдущих отношениях. Хотя имела на то полное право.

Наши «рабочие» встречи повторились ещё пару раз. Таня ждала меня там же, на перекрёстке у «Дикси», а затем мы гуляли допоздна. Она провожала меня до метро к самому закрытию. Домой, в Мурино, я приезжал во втором часу ночи. Для большинства это, безусловно, выглядит забавным. Девушка встречает и провожает парня. Но мы все всё понимали: город огромный, и транспорт диктует свои правила.
Когда мы в очередной раз стояли у вестибюля Чернышевской и прощались, она прильнула ко мне и слегка приобняла. Я же отбросил стеснение и крепко прижал её к себе.

— Сходим куда-нибудь вместе на выходных? — решился я, глядя в её голубые глаза.

— Да, почему нет, — в моих объятиях Таня смотрела на меня снизу вверх. С её ростом я, должно быть, казался ей великаном - Иди, тебе пора.
У турникета контролёр смерил меня долгим взглядом. Наверное, в ту минуту я был так счастлив, что показался ему пьяным.

Мы стали встречаться. Здесь я подхожу к самому главному — я был женат. Причём уже второй раз. Мы жили вместе шестой год, но детей так и не завели. Возможно, это сыграло свою роль, когда я встретил Таню и мой брак дал трещину. До всего этого у меня и в мыслях не было с кем-то знакомиться. Всё происходило так стремительно, что я не успевал принять какие-то решения касательно того, как жить дальше.
Когда я сидел дома, в съёмной студии в Мурино, и видел жену, которая всегда была предана мне, совесть изводила меня. Но стоило войти в вестибюль «Девяткино», как поезд переносил меня в другую реальность, словно портал. Районы этого города меняли мою личность. Наступала какая-то амнезия — я приезжал на Чернышевскую, и жена, Мурино, опостылевшая студия в доме-муравейнике переставали существовать. Заработок, карьера — к чему всё это? Там, в центре, мы жили одним днём.

Тот вечер я запомнил буквально по минутам. Дома я смотрел какие-то видеоролики, жена собиралась на работу в ночную смену. Словно на иголках, я ожидал её ухода. Как там в той пословице? «Муж в Тверь, жена в дверь»? У нас было в точности наоборот. Тошнота снова комом подкатила к горлу. Зачем разрушать всё и делать ей больно? Ради какой-то девчонки? Какое будущее ты видишь с ней?
Но стоило жене покинуть дом, как я схватился за телефон. Таня взяла четырёхчасовую вечернюю смену на Жуковского. Я напросился встретить её и выпить где-нибудь вместе.
Приехав в центр, первым делом зашёл в даркстор, просто чтобы увидеть её. Таня усердно собирала заказы на выдачу. Остальные также суетились, на меня вообще никто не обратил внимание. Я позвал её и предупредил, что схожу в «Галерею» за новой шапкой -заодно и время скоротаю до конца её смены. Покурив и поболтав немного на улице с курьерами, я отправился в торговый центр.
Около одиннадцати вечера, мы наконец встретились. На этот раз погода не баловала, на улице реально подмораживало. Проходя мимо дешёвой пивной на Лиговском, где мы уже бывали, Таня передумала и предложила ещё пройтись. Помню, мы нашли круглосуточный магазин, взяли сигарет и отправились искать какое-нибудь тихое заведение. Но ничего подходящего не попадалось и мы просто бесцельно болтались по переулкам.
Когда мы шли по улице Восстания, я уже капитально отмораживал уши. Таня заметила это:

— А что ты не наденешь шапку, которую купил?

— Мне кажется, она меня старит.

— Так, ну-ка давай! — настояла она и следила затем, как я напяливаю шапку - Тьфу, да ты задом наперёд надел!

По-моему, в ней я сразу стал выглядеть лет на сорок. Хоть и попытался сдвинуть её назад, чтобы чёлка выбивалась наружу.

— Мне кажется, что мы выглядим как батя с дочкой, — резюмировал я.

— Тебе не кажется, — усмехнулась Таня.

А я действительно поглядывал на редких прохожих — не косятся ли они на нас? Хотя ничего такого не заметил. Когда мы стояли на светофоре у перекрёстка, я отважился и аккуратно взял её за руку. Она была холодной, маленькие пальчики казались ледяными.

— Какая же ты холодная, — как ни в чём не бывало заметил я.

— У меня всегда руки мёрзнут, — Таня пожала плечами - Даже летом.

— Я буду греть их.

И правда, я всячески старался согреть её своим теплом всю дорогу до метро. У станции на площади Восстания мы остановились и уже привычно обняли друг друга.

— Я не хочу в это Мурино возвращаться, — прошептал я.

Она лишь слегка кивнула в ответ. Мы продолжали стоять, прижавшись друг к другу. Мимо нас проносились машины. Ледяной ветер с залива, как холодное дыхание поздней осени, царствовал на площади и будто пытался разлучить нас. От его порывов волосы Тани то и дело лезли мне в рот. Мне всегда нравился её запах. Не знаю, что это было — какой-то парфюм или просто дезодорант. Но этот тонкий аромат заставлял обнимать её сильнее, желая пропитаться им полностью. До сих пор не могу сказать, как это случилось. Не было такого, чтобы я стоял и решался это сделать. Помню только, что зарылся лицом в её волосы, а в следующую секунду уже целую её. Ощущение тепла её губ на пронизывающем холоде осенней площади стало точкой невозврата. Во всех смыслах этого слова.
Естественно, домой я не уехал. Мы побрели куда-то в сторону Чернышевской, держась за руки и болтая о пустяках. У Манежного переулка мы снова остановились, и я посмотрел на время. Метро давно закрылось.

— Ну что, мне пора, — Таня снова крепко обхватила меня обеими руками.

— Метро закрыто, — ответил я, сердце у меня колотилось от волнения. Это было заметно даже через куртку.

— Ну ты знал, что можешь опоздать, — промурлыкала она.

В уме я лихорадочно прикидывал стоимость такси и оценивал, за сколько я дойду пешком до «Девяткино». Наверное, к утру.

— Я, кажется, не доеду, — единственное, что я смог из себя выдавить.

— Не, я тебя к себе не пущу, — категорично отрезала Таня.

— Но я же замёрзну на улице! — дубак и правда стоял нешуточный.

— Нет, нет, даже не думай! — она сделала жест рукой. — Я прямо сразу телефон отключу и отложу в сторону.

— Но Таня! — смешно, но я не знал, что делать.

— Я же шучу, глупый, — На секунду встав на носки, Таня неловко поцеловала меня в шею. Через меня будто прошёл разряд тока. Она горячо прошептала — За что ты мне такой встретился?

— Какой?

— Милый, — улыбнулась она - Как ты мне написал? Андрей из даркстора? Как будто продукт из категории скидок.

В ту ночь я впервые остался у неё.

Естественно, в дарксторе наши отношения были на виду. Только ленивый не замечал, с какой теплотой мы относимся друг к другу. Но большинство смотрели на нас с безразличием. Только Колян нашёл в этом неиссякаемый источник для шуток и иногда перегибал палку.
В одну из смен он разбирал посылки из онлайн-маркетов, которые потом предстояло выдать курьерам для доставки по адресам. И среди них вдруг нашлась игрушка — девчачья куколка с золотистыми волосами. Колян повертел её в руках, затем протянул мне. Я оторвался от упаковки заказов:

— Это что? — я с недоверием уставился на детскую игрушку.

Напротив, в курьерской зоне, сидел незнакомый парень-доставщик. Развалившись на стуле, в ожидании заказа он флегматично наблюдал за нами.

— На, это тебе, — Колян сунул игрушку мне в руки.

— Зачем? — с недоумением спросил я, покрутив куклу.

— Ну тебе же нравятся маленькие девочки, — пожал он плечами. - Типа твоей Тани.

Молодой курьер резко изменился в лице - в его глазах вспыхнул интерес и он следил за моей реакцией. Я промолчал, хотя внутри у меня всё вскипело. Колян, видимо, осознал, что перешёл черту. Гадёныш сразу сменил тему, деловито спросив, кто размещал воду. Привычно оттопырив нижнюю губу, он продолжил раскидывать посылки по полкам.
Тут подключился Дэн. В свежей поставке приехала гнилая клубника, и он ломал голову, как её списать, поэтому поначалу пропускал нашу болтовню мимо ушей.

— А она с кем живёт, Андрей? — он отвлёкся от ягод и повернулся к нам.

— Одна. Комнату снимает здесь, неподалёку.

— Не, она классная. Мужик! — Дэн потянулся из-за стола и со звонким хлопком пожал мне руку.

Лицо курьера снова стало скучающим. Но от стеллажей с посылками опять донёсся ехидный голосок:

— Ага, как раз домашку будешь с ней делать.

— Колян, ты в конце смены убираешься в туалете. Андрей - в зоне бакалеи, — пробасил Дэн.

— Я же вчера там мыл! — заныл Колян.

Таня рассказывала, что живёт одна с пятнадцати лет. Отец от них ушёл, а в остальные подробности их семейных разборок я не вдавался. Она никогда не спрашивала о моём прошлом, меня это более чем устраивало. И я не поднимал на поверхность то, о чём ей бы не хотелось вспоминать.

Отношения с женой накалились. Она подозревала измену, но предъявить ничего не могла. Как-то я поймал себя на том, что уже демонстративно ухожу по вечерам прямо при ней и возвращаюсь на такси в третьем часу ночи. Мой снежный ком обмана рос с каждым днём. Мне хотелось, чтобы она наконец нашла неопровержимые улики и сама покончила с моей ложью и жалостью к ней. Последнее в те дни оставалось единственным, что ещё удерживало меня в семье. Но вместо скандалов она лишь тихо плакала. Сам я порвать не мог — наверное, был слишком слаб..
Как-то утром на Жуковского я с Коляном разгрузил машину и пошёл на законный перекур. Во дворике, зайдя за мусорные баки, я отхлебнул кислотно-приторный энергетик и с наслаждением вдохнул табачный дым. В старинном доме напротив снимали какое-то кино. Машина с автовышкой подняла оператора и осветителя на высоту второго этажа. На балконе актёры, мужчина и женщина, разыгрывали сцену и горячо спорили. От съёмок меня отвлекло сообщение от жены. Я открыл чат. «Андрей, нам надо поговорить». После этой строчки внутри всё похолодело. Значит, конец? В один миг меня захлестнули противоречивые чувства: вместе со вспышкой облегчения накатил и глухой страх перед неизвестностью. Всё-таки шесть лет совместной жизни не выкинешь, как окурок в урну. Я спросил, о чём речь, но жена колебалась. Когда я надавил и заставил написать прямо сейчас, на экране высветилось: «С этого месяца у нас с тобой раздельный бюджет». Я шумно выдохнул. Господи, раздельный бюджет?! И это всё? В ответ набрал короткое «Хорошо» и вернулся к сигарете. Парочка на балконе снова захватила моё внимание.

Было начало октября. Шёл довольно сильный дождь, но вместе с ним вернулись и остатки тепла. Поэтому я вырядился и после смены поехал на Петроградку.
«Я сегодня на Дивенской», — Таня написала мне, до этого весь день она не отвечала. По-видимому, была занята. «Если хочешь, приезжай», — добавила она. Уговаривать меня не пришлось. Мы оба пришли к мысли, что неплохо бы провести остаток вечера в кино. Добравшись до «Выборгской», я решил сначала пойти пешком. Но быстро отказался от такой затеи — рисковал сильно промокнуть, зонта с собой не было. Поэтому я тут же прыгнул в подошедший трамвай. И, конечно же, ошибся с маршрутом. Он свернул не туда, сделал круг и привёз меня обратно к «Выборгской». Раздосадованный, я попытал удачи с автобусом и на этот раз угадал. Проехав без билета до Каменноостровского, вышел на остановке. Оттуда до Дивенской было уже рукой подать. Там я однажды бывал, когда подрабатывал курьером: исколесил на велосипеде половину Петроградской стороны и неплохо выучил местные дворы. Телефон снова завибрировал. Я остановился посреди тротуара. Дождь продолжал капать, пальцем я водил по мокрому стелку и не с первой попытки открыл чат. На этот раз сообщение было от жены. Что ещё ей надо? Когда я разблокировал экран, то обомлел. Она прислала фотографию - стояла перед зеркалом абсолютно обнажённая. И подпись: «Андрей, я ведь красивая?» Я просто спрятал телефон назад в карман джинсов. Что мне было ответить? Не в этом ведь дело. Да, ты красивая, но мне не хватало чего-то другого. Хотелось сказать — единственное, в чём я нуждаюсь, это беззаботность, которую я ощущал с Таней. Почему с тобой не так — не могу сказать, дело не в тебе. Мы безмятежно проводили вечера в дешёвых барах, в скверах, в кино. Нас не волновали деньги, работа, мы не строили планов. Я прекрасно понимал, что вся её учёба на ветеринара — это показуха для кого-то из родных. Так или иначе, она бросит её. Мы просто проживали дни вместе, радуясь моменту. С этими мыслями я шёл, переступая через редкие лужи, до даркстора на Дивенской. И на всякий случай отключил телефон.

Внутри кипела работа, заказов там вечером было завались. Протиснувшись между промокшими курьерами в грязных дождевиках, я подошёл к стойке выдачи. За ней над пакетами хлопотала молодая сборщица. Я поздоровался и осмелился спросить:

— А здесь сегодня работает девушка по имени Таня?

— Да, — она подняла на меня вопросительный взгляд.

— А вы можете её позвать?

Но звать не пришлось: Таня сама подошла с пакетом к стеллажам и заметила меня. Вероятно, девушка у стойки была заместителем директора, поэтому я снова повернулся к ней:

— А можно мы выйдем на улицу покурить?

— Я не знаю, — она призадумалась, оглядев меня. — Хотя да. Конечно, сходите.

Дождь перестал. На улице Таня сразу обняла меня.

— Я думала, ты не придёшь. Ничего больше не писал.

— Это ты не молчала весь день, — проворчал я.

— Ну у меня правда дела. Я записалась в автошколу, на права.

— О, и как успехи?

— Да как тебе сказать? — она без спросу залезла в мои карманы и выудила оттуда зажигалку. — А у тебя есть сигареты?

Я достал пачку и протянул ей. Таня начала рассказывать, как безуспешно пыталась сдать теорию. За обсуждением этой новости мы явно проторчали на улице больше, чем ей позволялось: вскоре из дарка выскочила женщина неопределённого возраста. Таращась на нас, она возмущённо крикнула:

— Девушка! Идите работать!

Я усмехнулся.

— Девушка, вы меня слышите?

— Да, уже иду, — недовольно отозвалась Таня и, повернувшись ко мне, добавила: — Она почему-то называет меня «девушкой» всё время. Как будто у меня имени нет.

— Ладно, я где-нибудь подожду тебя.

Но у самого входа в даркстор, я снова притянул её к себе за талию и поцеловал.

— Мне кажется, на нас все пялятся.

— Тебе не кажется, — прошептала она.

— Я же сильно старше, да? — это было скорее утверждением, чем вопросом.

— Ага. Такой взрослый, — Таня слегка дотронулась до моей щеки кончиками пальцев. — С бородкой. Каково это, когда на лице волосы растут?

— Не знаю, растут и всё, — посмеялся я и коснулся её щеки губами. Забавно, но я всегда целовал её так аккуратно, боясь уколоть щетиной.

— Кстати, временами ты похож на гея, — игриво выдала она.

— С чего бы это? — я разыграл глубокое возмущение.

— Ну ты так одеваешься: эта рубашечка в клетку, пиджак, тоннели в ушах, — перечислила она. — И жесты у тебя бывают такие же, — её разобрал смех.

Да, я всегда старался одеться как-нибудь ярко и стильно. Но внимательный взгляд непременно заметил бы, что рубашка застиранная, ботинкам далеко не первый сезон, а голубые джинсы протираются между ног. Во мне сквозила бедность.

— Я мужицкий мужик! — уверенно отрезал я и прильнул к ней.

Мы снова соединились в поцелуе, но нас бесцеремонно разлучил какой-то курьер. Он с силой распахнул дверь наружу и чуть не прибил меня.

— Ой, простите, — испуганно пролепетал тот, глядя на нас.

— Получил? — Таня рассмеялась и легонько толкнула меня ладонью в грудь. — Всё напишу, когда буду собираться!

В Мурино у меня наступало отрезвление. Хотя правильнее это было назвать похмельем. Тошнило от самого себя, от лжи, которой я причиняю боль жене. Само место угнетало. После праздного старого города, где ты ощущаешь себя в вечном отпуске, Мурино выглядело местом для бытовой каторги. Из помпезных проспектов и готичных переулков я возвращался в строгую геометрию лимба из новостроек. На его открытых пространствах морской ветер местами сбивал с ног. А толпа людей, будто маятник, кочевала к метро и обратно два раза в сутки.

— Андрей, я хочу, чтобы у нас была нормальная семья, — жена присела ко мне на кровать, пока я лежал и бездумно пялился в экран телефона.

Я ничего не ответил.

— Я хочу родить ребёнка, — продолжила она. — Хочу, чтобы ты больше зарабатывал и устроился на нормальную работу.

— Значит, найди себе другого! — сорвался я.

Жалость и злость к ней перемешались во мне.

— Я ни то, ни другое обещать не могу. Почему я должен хотеть того же самого?

С этими словами я пересел на край кровати и с отвращением глянул в окно. Небо было беспросветно серым, как и моя жизнь. Но и тут его почти полностью перекрывал двадцатидвухэтажный дом-исполин. Теснота — это проклятье петербургской бедноты. Хотелось просто стереть себе память, остаться навсегда на Чернышевской, в Таниной комнате в коммуналке. И больше никогда не знать о том, что была какая-то другая жизнь до неё.
Я закрыл глаза и склонил голову. В воображении вспыхло недавнее воспоминание: дверь их общей ванной с облупившейся от старости краской, прокуренный коридор, заваленный хламом жильцов.

— Ты заперлась там уже час назад, — звал я Таню. — Мы в первый раз идём в театр и, кажется, опоздаем.

Дверь медленно открылась, и я увидел её — ослепительно красивую в бирюзовом вечернем платье в пол. Оно изящно облегало её стройную фигуру. «Я готова», — она довольно улыбнулась. Серьги с голубыми камнями и жемчужное ожерелье на ней переливались в тусклом свете коридорной лампы. Я открыл глаза. Передо мной снова высилась многоэтажка и расстилался пустынный двор, где ветер гонял мусор со свалки.

По-моему, дело шло уже к середине октября, когда я впервые начал замечать перемены. Таня стала куда реже отвечать на сообщения. Телефонные звонки она вовсе игнорировала либо сбрасывала. Во мне росла тревога.
Когда я снова торчал в подвале на Жуковского и вместе с Коляном расставлял по полкам банки с бобами, то не выдержал и поделился своими переживаниями.

— То есть она не отвечает тебе три дня? — Колян замер с консервной банкой в руке.

— Да. Сообщения доходят, но она их даже не открывает.

— Дружище, я бы напрягся, — честно сказал он. Несмотря на прежние подколы и лёгкую неприязнь к Тане, тут Колян проявил мужскую солидарность. — Здесь явно что-то не так. Мне кажется, она динамит тебя. Да что там кажется, я уверен.

Да, она пропала, и целых трое суток в чате висела одна зелёная галочка. Лишь на четвёртый день Таня ответила, что учёба отнимает все силы. Я наивно хотел в это верить. Но её тон изменился, прежней искры уже было не разглядеть — я чувствовал фальшь. Общение угасало, во мне просыпался детектив. У неё появился другой? Кто-то рассказал ей о моей жене? Я просто разонравился? Когда мне удалось поймать её в сети, последний вопрос я задал прямо. «Нет, что ты, всё в порядке. Просто пойми, у меня сейчас начался такой период, когда времени на себя едва хватает», — это была стена, и я не мог её пробить. К тому же я давно не мальчик и научился быть сдержанным. Надоедать ей десятками сообщений и караулить возле дома казалось зазорным. Хотя в голове крутилась мысль прийти внезапно с цветами к её колледжу, но это была глупая затея. Я даже не знал расписания, никогда им не интересовался. Поэтому просто покорно ждал, когда она позволит увидеться вновь.

Такая возможность представилась недели через полторы. Мы долго переписывались, обменивались новостями, и наконец Таня сообщила, что выйдет на утреннюю смену на Жуковского — я могу заглянуть. Я испытал облегчение, но подозрения не оставляли. Провести время вместе после работы она наотрез отказывалась, опять ссылаясь на учёбу.
В назначенный день я приехал на Восстания и привычным маршрутом дошёл до даркстора. Там сменился директор — за администраторским столом теперь сидел незнакомый полный мужчина. Когда я спустился в подвал, он остановил меня и спросил, на смену ли я. Я покачал головой и ответил, что пришёл подождать девушку. Мне разрешили посидеть в курьерской зоне. Вскоре из лабиринта коридоров вышла Таня с корзиной продуктов. Я подмигнул ей, и мы вышли во дворик покурить. Её смена заканчивалась в два дня. На часах была половина первого, и мы сошлись на том, что я подожду её в ближайшей чайхане.
Заведение оказалось приличным. Я съел порцию дешёвого, но чертовски вкусного плова и незаметно задремал прямо за столом. Очнулся около двух и сразу поспешил обратно.
Мы шли выученным путём в сторону «Чернышевской», держась за руки. Встречные курьеры на электровелосипедах приветливо сигналили нам. Наконец-то показалось солнце, воздух прогрелся, и я расстегнул куртку. Хотя холодный ветер, срывавший с деревьев остатки листвы, уже нёс в себе нотку зимней свежести. Мне казалось, Таня торопится. По пути она щебетала о колледже, о том, как не осилила автошколу, снова о дарксторе... А я слушал и старался растянуть каждую минуту. Внешне её ничего не выдавало, но я физически чувствовал: это наша последняя встреча.
На перекрёстке у её дома мы остановились. Я обнял её, и она крепко прижалась щекой к моей груди.

— Мы же встретимся ещё? — я держался спокойно, но внутри буквально молил её. — Мы ведь недели полторы не виделись.

— Конечно, — Таня провела рукой по моему плечу. Я вдыхал её запах, стараясь словно напиться им про запас. — Но у меня столько дел в колледже.

Она снова затараторила о том, как её третирует преподавательница по истории. В этот момент в голове мелькнула мысль: историю в колледжах преподают только выпускникам девятых классов. Однако всё это было неважно. Я склонился и поцеловал её. Она не противилась.

— Я пойду, Андрей, — она нежно отстранилась. — Мне правда пора.

Вереницы прохожих спешили мимо нас к метро. Мы и вправду выглядели странной парочкой: взрослый высокий мужчина со светлой бородой и совсем юная девчонка в его объятиях.

— Я тебя не отпущу, — пошутил я.

— Так, Андрей, перестань, — её тон вмиг стал серьёзным.

— Да, пока, — грусть разъедала изнутри. Во мне будто лопнула склянка с кислотой.

Когда она переходила дорогу, я окликнул её:

— Ты же напишешь мне?

Таня улыбнулась и кивнула. Конечно же, она не напишет. Я побрёл к метро, всё время оглядываясь, пока она окончательно не пропала из виду. Как назло, ко мне пристал тоскливого вида алкаш. Забулдыга всё это время ждал, когда мы разойдёмся, и теперь жалобно мямлил под боком:

— Отец родной, выручи десятью рублями... Отец родной...

— Мне не до тебя! — отрезал я.

До самой станции пьяница преследовал меня и гундел про родного отца. А я от волнения не замечал ничего вокруг. И думал лишь о том, есть ли у меня хоть малейший шанс обладать ею вновь.

Да, она писала мне. Но от силы раз или два в неделю, совершенно не обращая внимания на мои сообщения, где я делился чем-то новым. А нового в моей жизни появилось немало. Как утопающий за соломинку, я тщетно цеплялся за её редкие ответы. Какое-то время ещё продолжал брать смены и ездить в подвал на Жуковского в надежде, что она тоже появится там, как тогда, в сентябре. Но вскоре понял, что Колян оказался прав — Таня в самом деле меня динамила. Тогда я перестал бесполезно тратить время, уволился из даркстора и решил получить новую специальность. Пошёл в курьеры и работал с утра до ночи, без устали крутя педали по сырым ноябрьским улицам. Примерно в середине ноября Таня окончательно перестала отвечать. Но, по всей видимости, тяжёлый труд выступил горьким лекарством для моей души, где после её ухода образовалась пустота. Мне нужны были деньги на оплату курсов. Я полностью отдался работе, превратившись в живой придаток велосипеда, развозящий пакеты с продуктами по квартирам. Так прошёл и декабрь. Новый год я встретил с женой. Усталость и заботы сделали меня рассудительнее. Да, воспоминания не оставляли, но отупение от изматывающих смен потихоньку делало их размытыми.
В конце января, когда я уже стал забывать о ней, Таня вновь объявилась. Хоть и не так, как мы оба желали бы. Мне написал Колян — мы и до этого периодически общались в чате. К тому моменту он тоже уволился с Жуковского, а позже и сам дарк закрылся. Мы поговорили о работе, он тоже подался в доставку. И под конец Колян выдал то, ради чего, видимо, и затеял этот разговор:

— Кстати, новости есть про Таню твою, — он был в курсе, что мы расстались.

— Какие? — мной сразу овладело любопытство. Что за новости? Я ничего не слышал о ней с конца октября.

— Ну как тебе сказать... Яна мне поведала, — начал Колян. — В общем, пока ты сох по ней, она тебе изменяла. Встречалась с девкой. Лесбуха она, короче.

— В смысле? — не знаю, зачем я переспросил. Всё было ясно и с первого раза.

— Да в прямом, она по девчонкам. Кувыркалась с какой-то, пока ты за ней бегал. И сейчас они вроде даже живут вместе.

Колян выложил всё грубо, но меня это не задело. Я переваривал новость, и почему-то ни один из этих фактов меня не ранил. Просто всё окончательно встало на свои места. К тому же я и сам не был святым.

— Всякое бывает, — заключил я и перевёл разговор на другую тему.

Вечером, вернувшись домой, я вдруг замер. Вспомнил, как меня мучил вопрос — сколько же ей лет? Открыл ноутбук и отыскал в сети её соцсети. И как я раньше до этого не додумался? Помимо действующего профиля, где Таня указала только имя и фамилию, нашлась и старая, заброшенная страница. Я открыл её. Там висело несколько школьных, совсем детских фотографий, но в чертах лица явно угадывалась она. И самое важное — создав тот аккаунт много лет назад, ещё ребёнком, Таня заполнила всю анкету. Я припоминал, как она говорила, какого числа её день рождения, и глянул на цифры в профиле — 19 апреля 2006 года.
Всё совпадало. Осенью 2024 года ей едва исполнилось восемнадцать. Но, несмотря на огромную разницу в возрасте, мы оба желали одного — просто жить моментом и не думать о том, что будет завтра. Зачем, если всегда наступит новый день?

Спустя два года я гулял с супругой в районе площади Восстания. Был июль, день стоял жаркий. Мы собирались в сторону Кирочной, посмотреть на Анненкирхе, но меня вдруг необъяснимо потянуло на Жуковского. Идя с женой под руку, я предложил немного срезать путь и посмотреть, что стало с местом, где я когда-то работал. Для неё это была просто расслабляющая прогулка, возможность полюбоваться архитектурой старого города. Во мне же проснулся острый приступ ностальгии. Свернув на Жуковского, мы подошли к тому самому угловому дому. Только теперь вместо невзрачного входа в подвал, у которого вечно толпились курьеры со своими велосипедами, глазу предстало модное восточное кафе. Вместо массивной стальной двери, выкрашенной в коричневый, посетителей встречала новая, стеклянная. Вход обрамляла гирлянда из фонариков, а сквозь широкие окна виднелся красивый интерьер: аккуратные столики, белые скатерти, цветы. И свет. Много света. У меня же в памяти всплывали узкие коридоры, заставленные по обеим сторонам ящиками с продуктами, едва освещённые потрескивающими лампами. Из кафе доносился аппетитный запах специй и жареного на углях мяса. Но память в то же мгновение ударяла в ноздри смесью картона, сырости и дрянного кофе.
Передо мной снова встал яркий образ. Поздний вечер. Прямо здесь, у этих потёртых ступеней, Таня стоит передо мной — такая невинная и желанная. Светлые волосы развеваются на ветру. Она кутается в безразмерную толстовку с потрёпанными рукавами; сломанная молния обнажает короткий чёрный топ и белую полосу живота. А я переживаю, что ей холодно, и бережно пытаюсь согреть. Я отвернулся от окон чайханы, и мы прошли к соседнему зданию. Когда-то здесь располагался круглосуточный магазин. По вечерам, когда директор уходил домой, мы с Дэном частенько забегали туда за пивом. Там же, во дворике у мусорных баков, залпом выдували по бутылочке, чтобы вечерняя работа шла задорнее. Сейчас на месте магазина открылись гончарная мастерская и кружок лепки.
Петербургские улицы меняются вместе с человеческими жизнями. Для меня навсегда останется тайной то, о чём думала и мечтала той осенью Таня и как сложилась её судьба. Моя же распорядилась так, что я пустил всё на самотёк, но течение в итоге вернуло меня в правильное русло. Я крепче сжал ладонь жены, и мы отправились в сторону Кирочной.

Все люди, коих я тогда повстречал, были интересными личностями. Этот рассказ посвящается им всем.

15 октября 2026 года

Я вернулся. Время — два тридцать девять. И… сорок. Я услышал негромкий, противный писк будильника и нажал заветную кнопку. Ворота начали открываться, и на звук начали сползаться бездушные.

План сработал идеально. Главное, чтобы все вышли.

Я присел на пол и начал ждать.

— Система, ты тут?

— Уважаемый пользователь, я всё время нахожусь в вашем сознании, так что можете звать в любое время.

— Ну что ещё за «уважаемый пользователь»? Заладила, блин. Давай просто — Илья. И всё. Коротко и ясно.

— Как скажете, Илья.

— Хорошо. А у тебя есть вообще какое-то имя? А то постоянно «системой» звать как-то…

— Моё полное имя — Искусственный интеллект системы Z 739ИВ2…

— Стоп. Это ты называешь именем? Да это скорее серийный номер… Это получается, ты не одна такая и далеко не первая... И кто вообще тебя создал?

— Извините, но этого нет в моей базе данных. Я знаю лишь то, что на планете Земля я одна.

— Понял. Но давай придумаем тебе имя покороче. Например... Зиви. Как тебе?

— Хорошо. Я внесу это в базу данных и буду отзываться и на него тоже.

— Вот и порешали.

Я привстал, чтобы посмотреть, как там обстановка. Всего парочка вышла… А эти чего встали? Почему самые дальние никуда не идут? Звук до них не достаёт, что ли? Вот это плохо. Хотя, с одной стороны, даже хорошо — значит, у них нет такого стадного инстинкта: «куда один, туда и все». Хотя и оставлять их нельзя. Ладно, подождём, пока пройдут эти.

Я опустился обратно на пол и прикрыл глаза.

Значит, что мы имеем? Какой-то вирус стремительно распространяется по миру, но непонятно, что за вирус. Пока ясно только то, что он передаётся при укусах. Но как тогда первый заразился, а точнее, первые? Ещё и по всему миру. Нет, что-то не складывается. Как будто этот вирус летает по всему миру в воздухе и заражает какой-то тип людей. Значит, у кого-то, кто не заразился, есть некий простой иммунитет от вируса в самом воздухе, если он вообще есть в этом воздухе. А иначе как объяснить, как в разных точках земли начали появляться бездушные? Но вот от укуса заражённого иммунитета, получается, нет. А может, и есть... И для чего они вообще едят людей? Что ими движет…

С каждым мгновением вопросов всё больше и больше. Интересно, что по этому поводу думают учёные? Они же сто процентов в такой экстренной ситуации уже вовсю проводят опыты.

В общем, как итог: я ни черта не узнаю от Зиви, и просто сидя тут. Нужно будет найти хотя бы одного учёного, чтобы тот ответил хотя бы на часть вопросов, а то меня так бессонница замучает.

И только я подумал об этом, как тело начало говорить об обратном, и меня резко начало клонить в сон. Терпеть не могу недосыпы, а тут ещё и посреди ночи пришлось вскакивать. Я зевнул и протёр глаза.

— Так, не спать. — Сказал я, разминая лицо.

Но глаза всё равно потихоньку закрывались. Всё-таки за такой короткий промежуток времени столько всего произошло, что организм требует отдыха.

Я снова привстал, посмотреть и заодно размяться, чтобы точно не отключиться. По приблизительным подсчётам, выйдет всё же больше половины — что не может не радовать. А главное, левая часть идёт полностью, что значит, можно будет сходить посмотреть, что там с Павловым стало.

Я начал ходить кругами, и вот, спустя, наверное, сотый круг, последний бездушный из тех, кто пошёл, вышел. А остальные… Я посмотрел в сторону казарм. Тупо стоят, как будто включили режим энергосбережения.

Я подождал ещё с минуту, чтобы те отошли подальше, и закрыл ворота. Благо они почти бесшумно двигаются. И я двинул к выходу на территорию, открыл дверь, осторожно вышел. Посмотрел налево, а тем — хоть бы что. Хотя, по идее, с такого расстояния меня хорошо видно, особенно из-за фонаря. Они как будто спят. Ладно, мне же лучше. И я пошёл в сторону оружейки.

Подходя, я сбавил темп и ушёл в тень — мало ли, отсюда не все ушли. Я выглянул из-за угла штаба. Пусто. Я продолжил путь, повернув в сторону места, где стояла толпа. Осторожно шагая с ноги на ногу, я дошёл до этого места. Огляделся. Трупа нет. Даже костей. Хотя, может, они с костями его съели. Я посмотрел наверх, куда эта толпа хотела добраться, и увидел на втором этаже открытое окно. Так вот куда Павлов делся — в штабе, заныкался. А я тут, значится, ходи, спасай его. Своей жопой рискуй, а он сидит и в ус не дует.

Так, этим же маршрутом я туда не попаду. Скорее, отобью себе всё, когда очередной раз падать буду. Как он вообще туда залез? Тут же выступов нормальных нет. Нужно будет подучиться у него.

И я решил вернуться к главному входу. Обратный путь я шёл уже чуть расслабленней, и, подходя к ступенькам, я снял автомат с плеча и выставил его впереди себя. Подошёл к двери, дёрнул за ручку. Она открылась. Я переступил через порог, осматривая помещение.

Мда. И тут картина как и в казармах: горы трупов и кровь. Я прикрыл дверь и не спеша пошёл дальше, вглядываясь в темноту. Интересно, если включить свет, сюда сбегутся бездушные или нет? Можно было бы проверить, но лучше не рисковать.

Пройдя метров двадцать по коридору, я услышал странный звук из-за двери справа. Я подошёл ближе и прислонился ухом, чтобы лучше расслышать. И звук походил на… храп? Бездушные что ли храпеть умеют? Для безопасности лучше сразу проверить эту дверь. Я посмотрел на табличку: «Комната дежурного по части». Значит, тут не должно быть много бездушных.

Я попытался открыть дверь, но безрезультатно. Закрыто. Странно. Все двери — нараспашку, а тут — на замок закрыто… Я решил проверить догадку и тихонько постучал. Ноль реакции. Постучал чуть сильнее — храп пропал, и появились уже другие, непонятные звуки. Я поднёс лицо к двери и негромко произнёс:

— Павлов, открывай. Я знаю, что ты тут. Мне срочно нужно тобой перекусить.

С той стороны упало что-то мягкое, и началось шуршание — такое, как будто кто-то что-то ищет в спешке. Я приготовил автомат и выставил его перед дверью. Пару секунд спустя послышался щелчок, и дверь начала стремительно открываться, а из-за неё, замахнувшись какой-то железякой, проступил силуэт человека.

— Стоять, — тихо произнес я.

Тот застыл и начал поднимать руки.

— Т-товарищ лейтенант, это вы, что ли?

— Конечно же я. А кто ещё? Или ты кого-то другого ждал?

— Я было думал…

— Ни черта ты не думал. Если бы думал, то так тупо дверь не открывал бы и не кидался с чем попало в руках. Так ещё и с таким храпом спать в такой ситуации…

— Товарищ лейтенант… — начал он оправдываться, как какой-то первоклассник. — Я же после того, как в штаб попал, сразу прибежал сюда и закрылся, думая, что в штабе кто-то может быть. А уснул… уснул от стресса.

— Да-да, прям от стресса. Ты как сюда залез вообще?

— Ну как это… Через окно. Когда убегал от толпы этих, залез на подоконник и нечаянно задел окно, а оно открыто было. Вот и залез.

— Очень познавательно. Ладно, ты так и не ответил, зачем дверь открыл и хотел окочурить меня. — Я посмотрел, что он там в руках держит. — Совком… То есть вот какое оружие ты предпочитаешь. Я тебя понял.

— Нет же. Я схватил, что под руку первым попалось. А дверь открыл, потому что вы же сами сказали, что знаете, что я тут…

Я ударил себя по лбу.

— Ты точно сказочный олень. Ты как служить собирался? Как тебя вообще комиссия не завернула и не отправила в дурку?

— Не знаю, — он почесал затылок и улыбнулся. — Сказали, что здоров, к службе готов.

Ну, оно и видно. И как я не заметил этого до момента, когда ему пистолет дал…

— Где пистолет, который я тебе дал?

— Как где? Тут. Я его возле импровизированной кровати держал.

…Нет, ему точно нельзя что-то ответственное доверять. Ну, если только роль приманки.

— Я даже спрашивать не буду, почему ты его не использовал сейчас. Уже понял, что ты ответишь. — Я зашёл внутрь и закрыл дверь. — Ты поспал, теперь мой черед. Только попробуй по пустяку разбудить, понял? И сиди тут тише воды, ниже травы. Понял?

— Так точно. А можно вопрос?

— Дерзай.

— А где остальные?

— Ушли.

— Как ушли?

— Ногами.

— Понятно. Ладно, спокойной ночи вам.

— Ага.

Я скинул с себя лишнее и лёг на его собранную из стульев кровать. Закрыл глаза и рубанулся моментально.

Открыл глаза уже при свете солнца из окна, посмотрел по сторонам. Павлов выглядел бодрым и сидел на месте смотря в одну точку. Я потянулся, не вставая.

— Павлов, сколько сейчас времени?

— О, доброе утро, товарищ лейтенант. Сейчас уже почти десять утра.

Вот оно как. Всего шесть часов поспал, но вроде выспался. Я встал, и живот тут же заговорил, что хочет есть.

— У тебя есть что захавать?

— Нету. Сам со вчерашнего ужина ничего не ел.

— Тогда для начала нужно добыть еды. Идём в продовольственный склад.

Он кивнул и тоже встал в полный рост.

— Но как мы туда попадём? На улице же много этих.

Я начал собираться.

— Как-как, ножками и попадём. Пошли.

Я открыл дверь и выглянул в коридор. Вроде никого. Переступил через порог и отправился к выходу. Павлов последовал за мной.

— Товарищ лейтенант, забыл спросить, а где вы автомат взяли?

— А вот. Спать меньше нужно было, тогда, может, и узнал бы.

— Как это? Мы же в разных зданиях были.

Тяжёлый случай. Нужно бы тогда проверить, на какие конкретно задачи он подходит, а то с ним каши не сваришь.

Мы подошли к двери на выход. Я снова выглянул из-за неё. Так, справа есть движение. Слева… слева пусто.

— Сейчас осторожно выходим на улицу и идём за штаб по левой стороне.

Я аккуратно вышел одной половиной тела, потом второй и ушёл по лестнице с обзора. Павлов последовал моему маршруту. Я выглянул из-за ступенек. Толпа бродит, но нас не заметила, и мы пошли в обход. Подойдя к углу штаба, я в очередной раз выглянул, чтобы разведать обстановку. На горизонте чисто. Мы настороженно пошли к складу.

Проходя мимо окна между штабом и казармой, я посмотрел налево. Парочка бездушных.

— Ускоряем шаг, — бросил я Павлову, переходя на лёгкий бег.

— Есть, — негромко ответил он, прибавляя скорость.

И вот, спустя минуту, мы на месте. Я подошёл к двери, прислушался. Никаких звуков. Я положил правую руку на автомат, а левой попытался открыть дверь. Щёлк. Закрыто. Вот те на. А ключи-то — в первой казарме. Я посмотрел на окна казармы. Все закрыты. Это получается, есть только один путь, и это — главный вход.

— Что такое, товарищ лейтенант?

Точно, есть же «бибизьяна». Я посмотрел на второй этаж. Но и там вроде всё закрыто. Живот снова дал о себе знать нудным урчанием. Значит, придётся в очередной раз отгонять толпу бездушных в сторону, чтобы пройти. Я посмотрел на Павлова. Не, ночью ему повезло. Сейчас может не скрыться от толпы, да ещё и голодный.

— Ничего, — ответил я, продолжая перебирать варианты в голове.

А что если… Точно, должно сработать.

— Рядовой, у тебя снова есть спецзадание.

— Какое?

— Похожее на ночное, но чуть проще.

— Снова хотите сделать меня приманкой? В этот раз я точно не смогу убежать…

— Отставить, солдат. Я же сказал, что попроще будет, так как сразу будут пути отхода.

— Ну тогда ладно.

— Что ещё «ну тогда ладно»? Это тебе не гражданка, тут нужно говорить «так точно» и без встречных вопросов. — Хотя это уже и армией сложно назвать. — Значит, делаем вот как. Ты идёшь поближе к толпе и ждёшь пару минут. Потом снова кричишь, как ночью, но уже не так громко, а так, чтобы услышали только те, кто на территории. После этого ты спокойным шагом ведёшь толпу сюда. — Я указал на ангар, в котором обычно стояли танки. — А я тем временем… Понял?

— Так точно.

— Ну тогда вперёд.

И тут мы разделились: он — к казармам, а я — к ангару. Так как он находится чуть дальше, то приходится снова бежать, и это — на голодный желудок. Ненавижу делать что-либо натощак. Спустя минуты две лёгкого бега я наконец был у здоровенного ангара, ворота которого, естественно, не закрыты. А внутри… Я осторожно заглянул внутрь через проходную дверь. Тоже пусто. Ни людей, ни бездушных, ни танков. Ладно, приступим.

Я приоткрыл одну воротину пошире, а вторую, наоборот, закрыл. Потом побежал к комнате для дежурного персонала. Подходя, услышал шарканье, резко остановился и приготовил автомат. Подойдя ближе, я понял, что там один бездушный — ну, или кому-то просто делать нечего.

Я осмотрелся. На глаза попался пожарный щиток. Я быстро подбежал к нему, открыл и достал пожарный топор. Покрутил в руках: увесистый, острый, то что надо. Я вернулся обратно к комнате, перехватил топор поудобнее и пнул дверь.

Как и думал, бездушный, он заметил меня и начал медленно шаркать в мою сторону, качаясь из стороны в сторону, как какой-то алкаш. Я чуть отошёл и дал ему выйти, а затем замахнулся и со всей дури приложил ему остриём по черепушке. Чёрная кровь хлынула незамедлительно. Я чуть отскочил в сторону, чтобы он не упал на меня, но тот завалился на бок.

И тут я услышал крик — началось! Я быстренько зашёл в комнату и начал искать ключи от запасного выхода. Минуту я их искал и нашёл. Потом отправился к задней двери, вставил ключ — и дверь открылась. Я вышел, оставил дверь настежь, но вставил ключ с другой стороны, и побежал по улице ближе к началу ангара.

Выглянул: вот они, только начинают выруливать из-за штаба. А впереди спокойно себе шагает Павлов задом ко мне… Вот придурок! А если споткнётся? Можно же просто иной раз оборачиваться, идя передом… Проехали. И я начал ждать.

Минут пять спустя они уже почти подошли. Я отошёл чуть назад, чтобы не отсвечивать, и продолжил ждать. И вот, ещё спустя минуты три, я услышал, как хлопнула железная дверь. Я прислушался: всё ещё идут, но уже почти все — в ангаре. Потом начали доноситься стуки о железную дверь чем-то железным. Интересно, чем он там её долбит? В руках же вроде ничего не было... Только не говорите мне, что пистолетом. Я, конечно, понимаю, что никаких серьёзных повреждений на нем не будет, но всё равно. Можно же было кулаком, а не так громко — железякой.

Я начал потихоньку двигаться к воротам. Выглянул из-за угла — и никого не увидел. Посмотрел получше по сторонам — тоже никого. Тогда я пошёл посмотреть, что там в самом ангаре. Подойдя, я увидел, как ближайший ко мне находится в метрах двадцати. Можно, значит. И я начал быстро закрывать вторую воротину. На звук оглянулась примерно половина бездушных и, как и ожидалось, сменила направление. Я довёл воротину до конца, опустил крупную задвижку в пол и дал деру через проходную дверь. Вылетев из неё, я с силой захлопнул её и стал дожидаться Павлова.

---

Конец главы 3

---

Продолжение есть: https://author.today/work/664784

— Я что-то не врубаюсь, солдат. Где ещё двое? И что у этого с ногой?

И тут у всех глаза опустились на пол.

— Их больше нет... — тяжело произнёс один. — Сеня стал одним из них и напал на нас. Убил Семёнова, а ещё Гришаню за ногу цапнул…

Я опустил пистолет.

— Вот оно что. Так, ты сказал — за ногу цапнул?

— Да.

— Немедленно изолировать его. Закройте в любом кабинете.

Все в непонятках посмотрели на меня так, будто я убить его собираюсь.

— Но, товарищ лейтенант…

— Отставить, солдат. Это для общей безопасности. Как только мы поймём, что он в норме, то выпустим его. Так что кругом — и марш изолировать.

— Есть.

Значит, минус два. Точнее, уже три… Ладно, посмотрим, что из этого выйдет.

Я вошёл на этаж, сбросил автоматы и закрыл за собой дверь. Солдаты же закрыли раненого в каптёрке, потом подошли обратно ко мне.

— Значит, слушайте сюда. Дальнейшие действия такие: щас дружно раздеваемся. — Пауза… — Я неясно выразился? Или мне всё разжёвывать вам надо? Бегом скинули всю одежду, кроме трусов.

Все быстро начали раздеваться, а тем временем я начал осматривать их. Когда последний из них разделся, я тщательно прошёлся вокруг них, подсвечивая зажигалкой. Вроде ничего нет.

— Можете одеваться, — бросил я, вставая с корточек — Теперь берём и у всех автоматов снимаем магазины. И из одного заполняем другой, если оба не полные.

Все принялись поднимать оружие и отщёлкивать магазины. Я тоже время не терял: подобрал автомат, отщёлкнул магазин, а в нём — пусто. Не понял, что за подлянка.

— Бойцы, у вас там как?

— Пусто.

— И у меня.

— У меня тоже.

Твою дивизию. Все патроны расстреляли, оттого их и сожрали. Нужно было сразу догадаться.

— Хорошо, тогда меняем план. Один остаётся тут на стороже возле двери, и не дай бог куда-то отойдёт. Остальные двое — за мной в оружейку за патронами. Если сами не решите, кто остаётся, то решу я.

Один из них поменялся в лице, будто вспомнил что-то важное.

— Т-товарищ лейтенант, а где Павлов? Неужели…

— Типун тебе на язык. Жив и здоровее вас, и между прочим выполняет важнейшую миссию, и как положено солдату — без вопросов.

Они дружно переглянулись и решили сыграть в «цуефа».

— Вы сейчас прикалываетесь? Серьёзно хотите время тянуть? Ладно, давайте только резче.

Кандидаты начали. И в первый же раз выпало двое «ножниц» и один «камень».

— Ну вот и всё. «Камень» остаётся и следит за этажом и автоматами. «Ножницы» — быро за мной.

Они переглянулись, сглотнули тяжелую слюну, взяли лопаты и пошли в сторону двери. Я пошёл вслед за ними. Подойдя к выходу:

— Всем стоять, — негромко произнёс я. — Сначала разведка.

Я приоткрыл дверь и выглянул наружу, осматривая периметр.

— Пусто. Идём и не тормозим.

До оружейки добрались быстро и без происшествий, но, подойдя к ней, я посмотрел в сторону, где должен был быть Павлов. Толпа бездушных всё ещё была там и никуда не собиралась уходить. Я снова негромко дал команду:

— Бросаем лопаты тут и хватаем каждый по ящику с 5,45×39 мм и по десять магазинов.

Они кивнули, понимая, что лучше не говорить в такой ситуации. Мы вошли в оружейку и начали набирать пустые магазины, складывая их на ящики.

— Всё. Тем же маршрутом обратно.

Мы вышли и двинули к казарме. Ящик, да ещё и магазины… Снова тащить тяжесть. Поднимаясь по лестнице, началась одышка. Как же смешно, и это от второго подъёма. Нет, точно нужно будет бросить. Но сначала нужно будет найти хотя бы одну сигарету и выкурить напоследок.

Подходя к двери, из-за неё послышался голос:

— Это вы?

Я скорчил недовольную рожу.

— Ты дурак? Зачем было спрашивать? Ладно, неважно. Открывай давай.

Дверь открылась. Мы занесли три ящика и магазины. Я свой сбросил сразу, не отходя от порога, и закрыл дверь.

— Всё, солдат, дальше тащишь ты. — сказал я на того, кто не ходил с нами.

Он подхватил ящик налегке. Молодой, силы так и прут. Хотя, что я несу? Мне самому двадцать три, в самом расцвете сил.

— Так, — я посмотрел по расположению дверей. — Тащим всё в комнату отдыха, — я указал налево. — Но сначала ещё немного груза. Каждому по два автомата через плечо.

Каждый взял свой груз и направился в комнату отдыха, а я подобрал оставшиеся три автомата и пошёл вслед за ними.

Я прошёл эти несчастные десять метров с уже лёгким весом на плечах, зашёл и начал осматривать помещение на пригодность временного штаба. В принципе, всё идеально: и стулья, и столы, и диваны, и даже телик имеется. В общем, всё, что нужно, есть… Телик. Точно. Нужно же узнать, что в мире происходит. Может, по новостям что-то крутят.

— Так, бойцы, задёрнули шторы, чтобы сюда не поступал свет фанарей.

А сам принялся включать ящик. Щёлкнул по кнопке «Включение», и он дал немного света. Сразу выкрутил громкость на минимум — на всякий случай. И когда он полностью включился, я увидел вообще не то, что рассчитывал. Да, новости нашего города шли, но…

— Как вы можете видеть на своих экранах, идёт прямой эфир прямо с воздуха, откуда виден весь этот кошмар, что творится в Барнауле. Произошла какая-то вспышка эпидемии: при заражении человек начинает есть себе подобных. Никак не реагируют на увечья, что получают, будто у них нет инстинкта самосохранения, и они не чувствуют боли. А также они не умирают, пока их мозг жив. Военные, как вы можете видеть, стараются справиться с этой напастью всеми возможными способами, от простых до радикальных, но безрезультатно. Их теснят всё сильнее и сильнее. По нашим данным, это происходит не только в нашем городе, а по всему миру, так что просьба не выходить из дома в ближайшие дни и никому не открывать дверь ни при каких обстоятельствах…

Не досматривая, я вырубил телик и повернулся к солдатам. Картина была предсказуемая: поникшие, полные страха глаза, залитые слезами.

— А ну, взяли себя в руки! Я понимаю, что в мире творится какая-то непонятная дичь. Мне тоже немного страшно...

— Товарищ лейтенант, вы не понимаете, а как же семья? У меня мама одна живёт, и никого, кроме неё, у меня нет...

Он зарыдал, как младенец. Что вполне оправдано, ведь мама — это святое.

— Отставить слёзы! — отрезал я. — Ничего с твоей матерью не случится, так что не нужно её раньше времени в гроб класть! У всех есть семьи, и все друг за друга переживают. Я вот тоже за одного человека переживаю... Хотя это не важно. Важно выжить в первую очередь самому, а не бежать, сломя голову, туда, где тебя точно сожрут. Но если вы желаете окочуриться, я никого не держу, можете идти куда хотите.

Все вытерли слёзы и посмотрели на меня решительными глазами. А тот, что говорил... я так и не в курсе, как его зовут:

— Товарищ лейтенант, а можно автомат с собой в дорогу взять и пару магазинов патронов?

Вот те на. Только что же сказал, что на горячую голову только дров наломать можно, а он... Ладно.

— Хорошо. Бери автомат и три магазина. Ещё можешь взять две пачки патронов. — Я перевёл взгляд на оставшихся двух. — Остальные тоже хотят по своим делам идти?

Они переглянулись и синхронно:

— Так точно.

— Ладно. Объёмы припасов и оружие — такой же набор берите.

Они начали набивать магазины.

Мда, вот это задачка. Не хочется их отпускать, но и держать тоже не вариант. Ещё не дай бог нож в спину воткнут. Да и, в какой-то степени, я их понимаю. Ладно, как-нибудь и сам справлюсь... Павлов. Точно, а я о нём забыл. Вот же только помнил — и забыл как-то. Интересно, он там нормально всё это время держится?

Ладно, спасать — потом. Сначала — подготовка. И я принялся тоже начинять магазины патронами.

Спустя минут пять все тридцать девять магазинов были полными.

— Ну вот и всё. Значит, это ваше, — я отдал каждому по три полных магазина. — Если нужны ещё, как и говорил, берите дополнительно по две упаковки.

Они переглянулись и ответили по очереди:

— Нет, спасибо.

— Мне тоже без надобности, этого хватит.

— А я, пожалуй, возьму, на всякий случай, — добавил последний.

Я оглядел их. Каждый выглядел как какой-то военный мародёр: форма военная, но без разгрузки, без жилетов, зато карманы — полны.

— Ну, тогда на выход, раз собрались. Я вас до КПП провожу, а дальше — сами. И смотрите, не сдохните просто так и не тупите.

Они заметно улыбнулись и синхронно козырнули:

— Так точно, товарищ лейтенант.

Я взял один автомат, раскидал по карманам ещё два дополнительных магазина, а также, чтобы быть более манёвренным, скинул два пистолетных магазина и последним вышел из комнаты.

— Товарищ лейтенант! — воскликнул один.

— Тише ты, дурак, — прошипел я. — Зачем так громко?

— А как же Гришаня и Павлов? Вдруг они захотят с нами? — уже шепотом спросил тот.

Ага, особенно Гриша, который должен обратиться. А про Павлова я вообще молчу. Это сколько придётся отбиваться от толпы, чтобы его вызволить?

— Я их позже отправлю, если захотят, — ответил я и пошёл к двери на лестничную площадку.

Но, видать, его такой ответ не устроил.

— А не лучше ли с нами? Впятером-то точно будет полегче.

— Я же сказал, что потом отправлю, и то, если они захотят. Так что иди давай и не оглядывайся.

Мы продолжили путь до самого КПП в полной тишене.

— Ну вот и всё, — я остановился возле выхода за территорию. — Дерзайте спасать родню.

— Товарищ лейтенант, а может, и вы с нами?

— Слушай, солдат. Тебе если страшно идти, то может со мной останешься?

— Мне не страшно. Просто чем больше народу, тем легче. Я же уже говорил.

— Всё, иди уже давай. Мы тут сами, и вы ТАМ сами.

Кстати... — я тут понял, что так и не спросил, как их зовут.

— А как вас звать-то?

— Меня — Дима, — ответил бояка.

— Меня — Ванёк, — добавил парень, что взял с собой ещё пули россыпью.

— А меня — Илюха, — закончил последний.

Я чуть удивился. Столько времени «ты», «вы», а тут, оказывается, тёзка мой есть.

— Ну, меня, я думаю, вы и так знаете. А теперь давайте, не задерживаем очередь. Прошу на выход.

Я открыл дверь и выпустил их на улицу.

— Удачи, — бросил я им вслед и закрыл дверь.

Так. Теперь идём вызволять горе-героя.

Я вышел обратно из КПП на территорию и резко заскочил обратно. Со стороны, где должен находиться Павлов, шла толпа бездушных. Чего это они возвращаются? Неужели добрались до него?

И кстати, а куда делись те, что были возле КПП? Когда я возвращался с автоматами, они толпились тут. А когда мы пошли за патронами — никого. И как я не обратил на это внимания?

Я присел на стул, чтобы переждать и обдумать всё. Не, нужно явно становиться серьёзнее, а то так недолго кони двинуть. Вот так буду идти ни о чем не думая, и раз, из кустов толпа. Нет, спасибо, мне такого не надо. Так что теперь нужно быть внимательнее.

Тут снова в голове появился голос ИИ:

— Уважаемый пользователь системы Z, теперь-то вы готовы послушать инструкции по магазинам?

Да ты издеваешься. Только присел обдумать происходящее, а она тут как тут. Ну явно мысли читает, никак иначе.

— Ладно, давай, только быстро.

— Как пожелаете.

После её слов из ниоткуда появился зелёный интерфейс, как в какой-то технологии VR-очков:

[Z-Token: 5]

[Магазин]

[Магазин апокалипсиса]

— Первое, что вы и так уже поняли, — это валюта магазина Z-Token, с помощью которой будут осуществляться все транзакции. И получить её можно исключительно после собственноручного убийства заражённого.

— Это я уже понял, так что смысл того, что ты повторила?

— Чтобы уточнить, правильно ли вы поняли.

Ага, конечно, "уточнить". Будто ты мысли не читаешь.

— Ладно, дальше?

— Второе — это простой магазин планеты Земля. В нём можно приобрести всё, что было изготовлено человеком...

— Планета... человеком? Ты это так произнесла, будто есть ещё где-то жизнь... Ее ведь нет?

— Этого я не знаю.

— Понял, продолжай.

— Спасибо. И, пожалуйста, не перебивайте, если хотите поскорее ознакомиться, а не торопите меня. В обычном магазине в данный момент доступен один слот, в котором каждые три дня будет рандомно меняться товар...

— Всего одна? Ещё и рандомно? Тю... Это несерьёзно. Смысл тогда этого магазина?

— Прошу, не бегите впереди паровоза, а дослушайте сначала до конца. Число слотов можно увеличить за Z-Token, а также можно пропустить время обновления — тоже за валюту. Сумма будет зависеть от числа слотов.

— Ага, вот оно как. Понял.

— …Третье: магазин «Апокалипсиса». Тут принцип похожий, но он содержит товары, которых не было и не будет на планете Земля. Но цены там разительно другие…

— Это какие такие товары? Лазерные пушки, как в играх, или эликсир бессмертия? А может, там вакцина?

— Содержимое товаров мне неизвестно до момента их появления в самом магазине.

Значит шансы есть.

— Понял. Ну тогда давай, показывай, что там такого есть?

И полупрозрачный зелёный экран тут же изменился. На нём было почти пусто, и только в верхнем левом углу был квадрат с каким-то непонятным рисунком и названием…

— «Временная сыворотка ускорения»… Ого. Это как?

— Всё просто. Данная сыворотка после применения внутрь на время увеличивает скорость пользователя.

— Временно — это насколько? И как?

— На один час. На двадцать процентов.

— Ого… Стоп, сколько, сколько стоит? Пять тысяч? Ты издеваешься? У меня всего пять. Это мне почти пять тысяч убить нужно, так ещё и действует всего час. Грабёж средь бела дня.

— Успокойтесь. Цены выставляются автоматически, и сторговаться не получится.

Да? Опять прочитала, значит…

— Ладно. Ну, за такое неземное чудо, которое в критической ситуации может спасти жизнь, почему бы и нет.

— Я о том же. Цены тут вполне справедливые.

— Ага-ага. Так я тебе и поверил… Это ещё что в правом углу такое?

— Это обратный отсчёт до обновления списка.

— Это я и без тебя понял. Какого чёрта ждать почти месяц??? Почему в десять раз дольше?

— Так устроена система.

— Мдаа... хорошо. Что там тогда по обычному?

Интерфейс снова сменился.

— «5 кирпичей»? Ты серьёзно? Ещё и за один токен? Чтобы построить что-то, двадцати пяти будет явно чуть-чуть мало…

— Повторяюсь, я только помогаю пользователю сориентироваться и объясняю, что ему не понятно. Сама система мне не подчиняется, и я не влияю на её цены и прочее.

— Ну ладно, поверим в этот раз. А сколько стоит докупить второй слот? И пропустить время ожидания?

— Чтобы докупить второй слот, необходимо 100 Z-Token, а чтобы обновить — десять.

— Ну, хотя бы тут цены более-менее.

....

— Это типа всё, что ли? Валюта и два магазина?

— Да, это полный функционал системы Z.

А ведь если так подумать, что ещё нужно для выживания? Разве этого уже не за глаза?

Я встал и тихонько подошёл к окну. Толпа всё ещё идёт, а идёт она… просто мимо?

Я посмотрел в боковое окно. Толпа идёт в сторону казарм. И для чего? Даже если предположить, что Павлов погиб, зачем им оттуда уходить? Значит, они умеют как-то выискивать ещё живых людей? Не, тогда бы они ломились ко мне…

Ладно. Ломая голову, я так ничего не решу. Нужно подождать, когда пройдёт последний, и узнать всё самому.

---

Конец главы 2

---

Продолжение есть: https://author.today/work/664784

— Товарищ капитан, я сам не понимаю, что произошло. Когда я проснулся, уже были жертвы, а когда на меня накинулся один из таких, ничего другого не оставалось.

Василюк начал что то высматривать позади меня.

— Эй ты, рядовой! А ну-ка, иди сюда.

Я хотел было обернуться и посмотреть, кто там.

— Стоять и не двигаться, — одёрнул меня капитан, — только попробуй с места шелохнуться — сразу пулю в лоб получишь.

По телу пробежали мурашки. Я и сам не понимал, что на меня нашло, ведь я всегда сначала думал, а потом уже делал, а тут…

— Рядовой, ты пьяный, что ли? Какого лешего шатаешься и плетёшься?

Шатается и плетётся? Тех, кого я застрелил, тоже шатало, и они еле передвигались. И тут меня осенило.

— Товарищ капитан, это те самые, бездушные, о которых я говорил.

Он снова посмотрел на меня как на сумасшедшего сбежавшего из психушки.

— Что ты несёшь? Какие ещё бездушные? Ты кукухой в край поехал? Эта зелень просто алкашку где-то нашла, и всё, а ты их прикончил, баран! Да по тебе трибунал плачет!

— Никак нет, товарищ капитан. Они не пьяные. Посмотрите на его зрачки. И на запах. От них не разит перегаром. — Я посмотрел на рядом лежащий труп — и кровь… посмотрите на кровь на полу. Она почти чёрная.

Василюк на секунду перевёл взгляд на тёмную лужу у моих ног. Его палец на спусковом крючке побелел от напряжения. Сомнение на долю секунды промелькнуло в его глазах, но тут же сменилось привычной командирской злостью. Он лишь сильнее вдавил ствол мне в переносицу.

— Мне плевать, какого она цвета! — рявкнул он, — жмур есть? Есть. Оружие применял? Применял. А твои байки про бездушных будешь особистам втирать! А теперь медленно, без резких движений, положил свой пистолет на пол. Живо!

Нет, тут точно что-то не так. И ещё эта система Z, как она выразилась, появилась и начислила какие-то Z-Token после того, как я прикончил такого «человека».

— О, ещё один алкаш зелёный! Ты тоже бегом сюда! — гаркнул капитан, не убирая ствол от моего лица.

И тут звук ударил по ушам раньше, чем мозг успел его опознать: ВИИИ-ВУУУ… ВИИИ-ВУУУ — не ровный вой, а рваный, будто сирена задыхалась на пике и снова брала ноту.

— Это ещё что за…

Он не успел договорить, как со спины на него напрыгнул бездушный, повалил капитана на пол и впился ему в шею. Я, недолго думая, поднял пистолет и выстрелил тому в голову. И он мешком осел на пол, заливая линолеум густой чёрной жижей.

[+1 Z-Token]

Но было уже поздно: Василюк лежал на спине, зажимая ладонью разорванную шею. По его пальцам бежала кровь ручьем, а взгляд мутнел с каждой секундой.

— Рат… ников… — просипел он, булькая и мгновение спустя его взгляд окончательно погас.

Позади снова раздалось знакомое шарканье. Обернувшись, я увидел, как к нам, переваливаясь с ноги на ногу, бредут те двое. Их пустые глаза не выражали ничего, но теперь в них появилось что-то новое и не понятное.

Я подхватил ПМ капитана и его запасные обоймы. Сгрёб всё в карманы. И когда они подошли почти вплотную прикончил обоих.

[+2 Z-Token]

На улице и в самой казарме загремели автоматные очереди.

Я подошёл к окну и ужаснулся от увиденного. За забором, хоть и второй этаж, не было видно ни черта, но в небе... в небе висело множество вертушек. Они вели плотный огонь по земле. А в самой части — точнее, на плацу — бездушные наваливались на постовых. Стоп... Это там гражданские? Откуда они тут и ещё в таком количестве?..

Я посмотрел по сторонам и увидел, как ворота КПП были открыты настежь. Так вот откуда они... На кой чёрт их открыли?!

Я развернулся и побежал к выходу.

Подбегая к лестнице, я столкнулся с другими людьми, они держали дверь на лестничную площадку.

— Товарищ лейтенант, сержант... — начал было один из них.

Но я не дал ему договорить:

— Так, бегом все сгребаемся и выходим к воротам КПП.

— Но товарищ лейтенант, как мы пойдём, если там эти ходят и едят всех, кого видят? Мы же даже без оружия! Они же сразу нас прикончат, как только увидят.

— Ты смеёшься, что ли, сержант? Они еле ходят — это во-первых. А во-вторых, вас семь лбов, и вы боитесь? Это приказ! — я посмотрел в их глаза и увидел только страх, — ладно. Кто из вас лучше стреляет?

Повисла тишина.

Я вытащил пистолет и протянул его одному из призывников.

— На, идёшь со мной. Вот ещё две обоймы. А вы остаётесь здесь и держите дверь закрытой. Поняли?

— Так точно.

Я осмотрелся по сторонам. На глаза попались лопаты — правда, им тут вообще не место. Можно даже спасибо сказать этим раздолбаям, кто их не убрал.

— Так, бегом взяли по лопате. Вот вам и оружие. С нами вы, так уж и быть, не идёте, но сейчас открываем дверь на лестницу, и вы лопатами их тесните и бьёте в голову.

Было видно, как они нервничали: у кого-то тряслись руки, кто-то смотрел по сторонам, как параноик.

— Н-но т-товарищ лейтенант, как же это — п-п-прям по голове? Я-я не смогу... — Сказал один заикаясь.

— Да, прям по голове. Кажется, на другие увечья им плевать, всё равно будут двигаться. Голова — слабое место. Или вы хотите пойти им на корм?

Все сглотнули и принялись разбирать лопаты.

— Так, на счёт три я открываю дверь, а вы действуете. Ясно?

Я подошёл к двери, прислонился к ней и получил толчком по лбу. Пытаются выбить? Ладно, щас получите.

— Готовы?

Все почти синхронно кивнули.

— Тогда отсчёт.

Я поднёс руку к двери.

— Один...

Положил пальцы на шпингалет.

— Два...

И...

— ТРИ!

Я дёрнул шпингалет и распахнул дверь. Семь лопат одновременно двинулись вперёд, прямо по курсу, где сгрудились бездушные.

Я отошёл чуть в сторону и направил на толпу пистолет — на случай, если придётся прикрыть огнём. Но, на удивление, они справились сами, и быстро. Повезло, что бездушных было всего четверо.

— Так, рядовой с пистолетом...

Я не успел договорить, как тот меня поправил:

— Рядовой Павлов, товарищ лейтенант.

— Павлов, за мной. Бегом.

— Есть!

Мы двинули по лестнице на первый этаж. Было слышно не только стрельбу, но и как сзади глухо закрылась дверь.

Когда спустились, то увидели только лежащие трупы. И ни одной живой души.

— Бежим дальше. Сначала к воротам.

Мы выбежали из казармы. На улице солдаты и некоторые офицеры отстреливались от бездушных, но те не прекращали идти через ворота сплошным потоком.

Я метнулся взглядом по территории. Ага, вот оно что. Техника, что тут стояла, ее нет, значит когда выгоняли то забыли закрыть. Что, чёрт возьми, происходит в городе, если подключили вертушки и БТРы?

...

Ладно, сейчас у меня другая проблема и задача.

— Так, Павлов. Сейчас осторожно идём к КПП и не отсвечиваем. Звуки выстрелов других должны их отвлечь, так что стрелять только по моей команде.

Тот кивнул. Мы прижались к стене казармы и пошли вдоль неё к КПП. Подойдя к месту, где до ворот оставался лишь этот поток бездушных, мы остановились.

— Так... — прошептал я. — Ты знаешь, как из КПП закрыть ворота?

— Никак нет. Я только вчера сюда прибыл.

— Ладно. Тогда тебе достаётся опасная задача. Тебе придётся отвлечь поток в другое направление, чтобы я смог закрыть ворота.

Тот смотрел непонимающе.

— Т-товарищ лейтенант, но как? Они хоть и не быстрые, но их же много. А вдруг со всех сторон зажмут? М-может, вы лучше объясните, как закрыть ворота, а сами отвлечёте?

— Так, солдат. Ты сейчас хочешь оспорить приказ?

— Никак нет.

— Вот и всё. Вперёд.

Он отошёл чуть дальше, левее от КПП, и заорал.

Как и думал, бездушные очень хорошо ориентируются на слух: вон как почти все сменили направление и пошли обратно. Я посмотрел на Павлова, а у него уже пяточки сверкали.

Я подождал, когда пройдёт последний, и осторожно пошёл к КПП. Шаг. Ещё шаг. Они всё дальше. Хорошо. Теперь чуть быстрее. Я взял чуть правее, чтобы быть подальше от ворот, где всё ещё шёл поток. И вот, спустя пару десятков метров, я добрался до КПП.

Зайдя внутрь, я понял, что там пусто. Я быстренько нашёл щиток в стене, открыл его, и тут меня встретило море кнопок, тумблеров и рубильников. И вот как бы я объяснил ему, если сам постоянно забываю, если не вижу вживую? Так, сначала первый ряд, первый тумблер. Далее... Так, стоп, а какой дальше? Какой из этой тридцатки? Ладно, попробуем третий во втором ряду. Вроде он. Далее — седьмой в первом, потом — четвёртый в третьем ряду. А, и ещё рубильник — тот, что посередине. Теперь кнопка. А какая кнопка? То ли синяя, то ли жёлтая... Точно не помню. Точно, красная. Чуть не забыл.

Я нажал на кнопку, и ворота КПП начали закрываться.

Для чего было вообще так мудрить? Какому идиоту это взбрело в голову?

Ладно, проехали.

Так, по грубым подсчётам на территории около тысячи бездушных — как-то многовато. Надо бы теперь разжиться оружием и боеприпасами.

И тут снова в голове зазвучал тот самый голос — женский ИИ, который я слышал до этого:

— Уважаемый пользователь, система Z в полном вашем распоряжении. Как я уже говорила, вы можете покупать различные припасы в магазинах за Z-Token.

Я тряхнул головой.

— То есть ты хочешь сказать, что мне нужно убивать этих бездушных, получать твою валюту, а потом покупать что-то в каких-то магазинах? И кто ты вообще такая?

— Как я уже говорила, я искусственный интеллект системы Z, который помогает сориентироваться пользователю и выжить в этом хаосе.

— В смысле выжить? Можешь не переживать на этот счёт, сейчас военные дяди, как я, быстренько всё устаканят.

— Нет, вы не поняли. Это не так просто, как кажется на первый взгляд. Масштабы огромны, и вы не видите всей картины.

— Какой ещё всей картины? — я тяжело опустился на ближайший стул.

— Вы думаете, это происходит только в вашем городе? Или только в вашей стране? Нет, вы глубоко ошибаетесь. Это происходит по всему миру, и заражённых с каждой секундой всё больше и больше.

— Стоп, ты сказала «заражённых»? То есть это всё…

Я не успел договорить. Она перебила меня, словно прочитав мысли.

— Вы правы лишь отчасти. Да, это вирус, но это уже не совсем люди. А если точнее — мёртвые.

— Как это мёртвые? Вон же ходят и жрут других.

— Это всё, что я могу вам сказать по этому поводу. Так теперь вы готовы послушать инструкцию по магазинам?

— Потом, — бросил я и отправился к оружейке.

Выйдя из КПП, я замер и огляделся. Как-то странно, что на территории части перестали раздаваться автоматные очереди. Нехорошее предчувствие. Ладно, сейчас идём направо. Пусто — и я двинул к складу.

Подойдя ближе, я увидел, что дверь распахнута настежь. Опять, как я и думал, эти склерозники забыли не только КПП закрыть. Я осторожно вошёл внутрь, вскинув пистолет. Свет тусклый, но что поделать. Я начал осматриваться тщательнее.

Итог инвентаризации толком не радовал: только ящики с патронами да пустые магазины. Ни одного автомата или гранаты(за исключением учебных). Но и на этом спасибо.

Я выщелкнул магазин из своего ПМа — два патрона — и тут же вогнал новую запасную обойму. Пальцы привычно защёлкнули её на месте. Времени на раздумья не было, так что я принялся быстро набивать новые. В итоге — пять полных запасных.

Я вышел обратно на улицу и краем правого глаза заметил толпу. Бездушные столпились, толкались, напирали друг на друга. Я вгляделся в полную силу и понял: они тянутся к чему-то наверху. Вернее, к кому-то. И я знаю, к кому. Ладно. Раз он залез на возвышенность и вроде как в безопасности, можно прогуляться туда, где в последний раз слышал выстрелы.

Я двинул обратно — прямо через КПП в сторону казарм. Добежал быстро, но у самих казарм пришлось сбавить темп: впереди снова маячила толпа. На этот раз поменьше, но от этого не менее жуткая.

Они жрали людей.

Инстинктивно сработал рвотный рефлекс

— БУУУЭЭ.

Я вытер рот рукавом.

Мдааа, ну и гадость. И тут взгляд зацепился за автомат, лежавший на асфальте. Рядом — ещё один, и ещё… В принципе, удивляться нечему, но вот как их забрать? Тут же не меньше сотни бездушных.

Взгляд начал метаться по периметру. Ага, а вот и помощь. Я подобрал камень размером с кулак, прицелился в стену рядом с КПП. Далеко, но, думаю, докину. Швырнул его со всей дури и рухнул на землю, отползая подальше от их приблизительного маршрута.

Спустя пару секунд последовал стук камня о бетон, и звук эхом неплохо так разнесся по территории. Особенно спасало то, что вокруг стало до жути тихо.

Бездушные почапали всей сворой в сторону падения камня.

План сработал, но они шли нереально долго — ждать пришлось около трёх минут, пока последний из них не прошел мимо моей лежанки.

Я осторожно встал и пошёл по-тихому в сторону первого автомата. Преодолев расстояние в метров тридцать, я нагнулся и подобрал АК-74, попутно с отвращением отворачиваясь от изуродованных трупов. Закинул его за плечо и двинул к следующему.

Как итог — смог подобрать только девять штук. Тяжёлые, зараза. А ведь ещё до казармы переться, да и патроны нужны. С этим хаосом один гемор. Кажется, если бы кто-то услышал, как я с таким безразличием это сказал — будто всю жизнь так прожил, — афигел бы. Но нет. Как говорится, чему быть, того не миновать. Смысл паниковать, если ничего нельзя изменить по щелчку пальцев?

Хотя стоп.

— Систем, ты же сказала, что это вирус, правильно? И если это…

— Нет, это не значит, что можно создать вакцину. После заражения обратного пути уже нет.

Снова не дала закончить мысль...

— Ладно, забыли пока что.

И я двинул обратно к казарме.

Подойдя к ней, я огляделся по сторонам ещё раз и ввалился внутрь. Внутри было всё так же тихо и пусто. Ну, кроме трупов.

Ладно, идём дальше.

Когда поднимался на второй этаж, то понял, что нужно бросать курить. Хотя в такие моменты хочется только ещё сильнее закурить. Жаль, сигареты вчера закончились, и забыл купить. Ладно, прорвёмся.

Я поднялся на второй этаж уже с дрожащими ногами. Всё-таки тащить по ступенькам больше тридцатки веса на себе — это слишком. Хотя когда не курил, мог спокойно и все пятьдесят поднять.

Подойдя к двери, я тихонько постучал по ней три раза.

Ничего не происходит. Че за… Да не, быть того не может. Даже если там кто-то и остался, их всё ещё шестеро. Да и какое-никакое вооружение имеется. Я постучал ещё три раза, но чуть громче.

Снова тишина. Хотел было уже ударить ещё раз, посильнее, как услышал шаги.

— Давайте шустрее там, — прошептал я в щель двери.

Но они что-то не торопились. Еле двигали ногами.

…

Да ну. Да ну нет. Все вшестером, что ли? Да ладно, быть не может. Когда уходил, там вроде не было бездушных. Ну, или были, но в малом количестве.

---

Конец главы 1

---

[Система]: Обнаружен активный читатель. Начислено 5 Z-Token за прочтение первой главы.

Дополнительные задания:

• Лайк: 25 Z-Token

• Добавление в библиотеку: 20 Z-Token

• Комментарий: 3 Z-Token

На " Автор тудей" Есть продолжение) https://author.today/work/664784

Так начинается «НЕБЕСНЫЙ».

Мне хотелось создать историю, в которой Рай и Ад — не просто воплощения добра и зла, а миры со своими законами, интересами и противоречиями.

Здесь у каждого героя есть причины поступать именно так, как он поступает. И даже правильный выбор может привести к катастрофическим последствиям.

У новеллы уже есть два выпуска: «Право выбора» и «Открытая дверь».

На Пикабу я планирую делиться иллюстрациями, историями персонажей, созданием вселенной и самими комиксами.

И мне интересно ваше мнение.

Представьте, что вы ангел. Вы можете спасти человека, но за вмешательство потеряете всё. Нарушите закон или останетесь наблюдателем?

Официальный сайт проекта: https://nebesny-comic.ru/

На носу Halloween! впредверии сего - делюсь творчеством! Безобразно и чертовскИ!🍂🌹 ХО!!

Вообще, Это мистическая и Дьявольская новелла о двух демонических Кошкодевочках, авторе и ЗЛЕ — с музыкой, философией, чёрным юмором и вручную нарисованной гуашью графикой. Да-да. гуаш, смотрите

Работа — моя. Все свои игры в Steam я делаю в одиночку, музыка, графика, код, маркетинг. Также я виду Ютуб канал. Чтобы его найти нужна ссылка. Но ссылку я не дам.

Наши подьезды родненькие мммма

Конкретно Ноктюрн вдохновлен не только моим любимым Ницше, но и Гете (догадатся не трудно), а также Булгаковым, Достоевским и... Но мой сиятельный гений затмит их всех. В трейлере многое показывать нельзя - скорой ждите демки.

Добавляй Ноктюрн в желаемое в Steam!

Я повидал много праздников, и у каждого свой звук. Здесь он был такой: стекло о стекло, стекло о стекло, стекло о стекло. Люди чокались непрестанно, с друзьями и с незнакомцами, не глядя в глаза, словно боялись, что взгляд задержится и придётся о чём-то заговорить.

Потому что пили не за радость. За соседними столами я ловил обрывки: «…до пятницы надо внести…», «…опять подняли на тридцать процентов…», «…ладно, ладно, завтра посчитаю…». Они пили, чтобы на один вечер стереть из головы квитанции, проценты, очереди, письма из банка. Это был пир во время чумы, только чумой была не болезнь, а счета.

Ближе к полудню на площадь с двух сторон въехали машины. Чёрные, лаковые, длинные, с номерами, которые полагалось не читать. Бентли, за ним Роллс-Ройс, потом ещё один, и ещё. Толпа расступилась сама, без приказа, как расступается вода перед лодкой. Из машин выходили люди в дорогих костюмах, одинаково улыбающиеся, и шли не к общим столам, а к отдельной трибуне под навесом, где для них уже стояли бутылки с эксклюзивными винами. Им аплодировали, кто-то даже поднимал бокал в их сторону. Из вежливости, по привычке, от страха: я не разобрал.

Ближе к моему столу бегала стайка детей, человек пять или шесть, гоняясь друг за другом между стульями. Одна девочка, лет четырёх, упала, испачкала платье виноградным соком и захохотала так, будто это было самое смешное, что случалось с ней в жизни. За соседними столами родители смеялись вместе с ней, не отрываясь от разговоров.

Я не стал смотреть дальше. Мне нужно было сесть. Гудели колени, тяжелел затылок, дорога вымотала меня так, как выматывает старое тело. Я взял стакан у первой палатки и опустился на первое свободное место.

Напротив уже сидел человек. Его зовут Георгий Чокан. Я знаю это так же, как знаю, что вино в стакане красное: без вопросов и без источника. Такое у меня бывает, и я давно не пытаюсь это объяснить.

Он меня не заметил. Я этому не удивился. Зато я всегда приезжаю вовремя. Это, пожалуй, единственное, чем я могу похвастаться.

Глава первая. Стабильность

Жизнь Георгия Чокана раскладывалась по датам, как по полочкам, и это ему нравилось.

Второе число — зарплата на карту, аккуратная, из евро переведённая в леи по курсу, о котором бухгалтерия сообщала заранее. Пятое — платёж по ипотеке, трёхкомнатная на Вырнав, восьмой этаж, вид на новый район, который ещё год назад был пустырём. Двенадцатое — кредит за машину, серый хэтчбек, ничем не примечательный, зато свой. После двенадцатого оставалось достаточно, чтобы несколько раз поужинать в городе, а раз в полгода слетать куда-нибудь ненадолго, но с морем.

Фирма, в которой он работал, называлась одним из тех имён, что легко произносятся на любом языке и ничего не значат ни на одном: головной офис в Мюнхене, филиал на ста с небольшим человек в Жинарии, потому что здесь было дешевле держать хороших специалистов, чем плохих в Германии. Георгий писал код, который никто в стране никогда не увидит: он уходил в общий репозиторий, а оттуда в продукт, которым пользовались люди в Роттердаме и Лионе. Его это не задевало. Он считал это нормальным устройством мира: маленькая страна поставляет труд, большая платит за него достаточно, чтобы маленькая не жаловалась.

Начальство его ценило. Не восторженно, а ровно, как ценят добротный инструмент: не самый быстрый, зато не ломается. Дедлайны он не срывал. Код у него выходил скучный и надёжный, без изящества, зато без сюрпризов. На ежегодной оценке ему второй год подряд писали одно и то же слово: «стабилен».

Он и сам себя так видел. Не гений, не звезда, но человек, на которого можно положиться, а значит, человек, у которого имеет смысл строить жизнь дальше. Он присматривался к дому побольше, на случай если появятся дети. Присматривался, не торопясь, спокойно, зная, что впереди достаточно лет, чтобы всё успеть.

Он не думал о том, что стабильность бывает только у того, кто ещё пока не заметил, с чем её сравнивают.

Внедрение

Модель появилась незаметно, как появляется в доме новая мебель, которую сперва принимают за гостя. Сначала это был инструмент. Немецкий менеджмент прислал письмо: внедряется система, которая помогает с рутинными задачами, ревью кода, тестами, документацией. «Освободит вас для творческой работы», — говорилось в письме, и Георгий, прочитав это слово, «творческой», не сумел сдержать усмешки. Творчества в его коде было ровно столько же, сколько в кладке кирпичей.

Систему звали просто, по номеру версии, без имени. Она подключилась к репозиторию, стала оставлять комментарии под его пул-реквестами, вежливые, по делу, иногда точнее, чем комментарии живых коллег. Первую неделю все шутили над её формулировками. Вторую неделю шутить перестали.

Ещё через месяц она начала писать сама. Небольшие куски сначала, заглушки, тесты, потом целые модули. Георгий заметил, что стал реже открывать редактор и чаще открывать её отчёты, проверяя, правильно ли она поняла задачу. Работа не убавилась, но изменилась: он больше не строил, он сверял.

На собрании отдела региональный менеджер, приятный человек по фамилии Брандт, которого все видели только на экране, сказал, что производительность выросла на сорок процентов. Попросил не воспринимать это как угрозу. «Но мы просто пересматриваем состав команд под новую реальность», — сказал он, и слово «реальность» повисло в комнате отдельно от остальных, как будто его специально выделили курсивом.

Георгий тогда подумал, что «пересмотр состава» касается кого угодно, только не его. У него ипотека, стабильные оценки, два года подряд слово «стабилен» в личном деле. Стабильность, думал он, это то, что пересматривают в последнюю очередь.

Он не знал, что «в последнюю очередь» уже наступило.

Ещё один день

Вторник запомнился ему не потому, что был особенным, а потому, что позже, вспоминая, он понял: в нём не было ничего его собственного.

Утром пришла задача: доработать модуль авторизации, тот самый, который Георгий писал с нуля два года назад и втайне считал своей лучшей работой. Он открыл файл и увидел, что модель уже оставила черновик решения, аккуратный, с комментариями, откуда взялась логика. Ему оставалось нажать «принять» или переписать заново. Он переписал заново, из принципа, потратил на это три часа. Вечером, сверяя тесты, обнаружил, что оба варианта совпадают почти построчно. Она предугадала его собственный код.

В обед он спустился в кофейню на первом этаже, взял, как обычно, эспрессо и сел у окна. За соседним столиком двое из отдела маркетинга обсуждали, что компания «пилотирует» новую версию модели для клиентской поддержки: та отвечает на письма, ведёт переговоры, закрывает сделки. «Скоро и нас так же», — сказал один со смехом, а второй уже не засмеялся.

После обеда пришло письмо от HR с темой «Опрос: удовлетворённость условиями труда». Георгий заполнил его добросовестно, как заполнял всё, поставил высокие баллы, написал в свободном поле, что готов брать больше задач. Он не знал, что этот опрос читает не человек, что его формулировки, паузы между ответами, время заполнения ложатся в профиль, по которому через три недели примут решение.

Вечером, уже дома, он открыл ноутбук и посмотрел статистику коммитов за квартал: у него было чуть меньше, чем в среднем по команде. Раньше это его не беспокоило. Стабилен, значит, не обязан быть первым. В тот вечер цифра впервые показалась ему не нейтральной.

Он закрыл ноутбук, налил себе чаю и подумал, что завтра нужно будет наверстать. Он ещё не знал, что наверстывать было нечем.

Глава вторая. Увольнение

Его вызвали в переговорную в четверг, в одиннадцать утра, между двумя встречами, как будто это была ещё одна встреча.

За столом сидела Илона из HR, женщина с ровным, тренированным голосом; за месяц она произносила эти слова так часто, что они давно перестали дрожать, хотя руки, перебиравшие бумаги, выдавали то, чего не выдавал голос. Рядом с ней, на экране проектора, виднелось лицо Брандта из Мюнхена: за его спиной был не офис, а гостиничный номер, беспорядочно освещённый утренним солнцем, — он, судя по всему, увольнял людей из трёх стран за одно это утро, не выходя из командировки. Третьего стула не поставили: Георгий сел на тот, что был.

— Георгий, спасибо, что нашли время, — начала Илона, хотя времени у него никто не спрашивал.

Брандт на экране заговорил первым, ровно, по бумажке, которую явно готовил не он сам, а кто-то другой, может быть, даже модель: слова легли слишком гладко для человека, которому есть что скрывать. Он говорил про «оптимизацию структуры», про «трансформацию рабочих процессов», про то, что компания «искренне ценит вклад Георгия за эти годы». Про сами годы, про модуль авторизации, про две тысячи закрытых задач без единого горящего дедлайна, он не сказал ничего конкретного, только общее: «вклад».

— Проще говоря, — сказал Брандт, и в этом месте, кажется, впервые заговорил от себя, — ваши задачи теперь покрывает система. Это не вопрос вашей квалификации. Это вопрос экономики.

Георгий слушал и удивлялся тому, как спокойно всё это принимает его тело: руки не тряслись, голос, когда он всё же спросил про сроки, прозвучал не дрогнув.

— С какого числа? — спросил он.

— Компенсация выплачивается за три месяца, — ответила Илона вместо ответа. — Доступ закроется сегодня в восемнадцать ноль-ноль. Личные вещи можно забрать сейчас, я провожу.

Он машинально кивнул. Спросил, есть ли шанс перейти в другой отдел, переучиться, остаться хоть на нижней позиции. Илона произнесла слово «переквалификация», у неё даже была для этого отдельная брошюра, из тех, что рассылают, чтобы не выглядеть жестокими, и протянула её через стол, не поднимая глаз, как протягивают салфетку после того, как разлили что-то, что уже не собрать.

Брандт на экране пожелал ему удачи, произнёс это слово, «удача», с той же интонацией, что и «реальность» месяц назад, и отключился.

Георгий вышел из офиса с картонной коробкой, в которой лежали кружка, зарядка и фотография, стоявшая у монитора три года: он с матерью на веранде дома, в котором вырос. Коллеги на этаже отводили глаза, кто-то тихо сказал «держись», кто-то сделал вид, что занят.

На улице шёл обычный день. Люди спешили по своим делам, где-то сигналила машина, в киоске продавали шаурму. Он стоял с коробкой в руках и впервые за два года не знал, куда идти дальше: домой было рано, а никакого «после работы» у него, оказывается, никогда и не было отдельно от самой работы.

Он достал телефон, чтобы позвонить и отменить бронь ресторана на субботу, тот самый, где он собирался, наконец, сделать предложение. Палец завис над экраном. Он не позвонил.

Глава третья. Дни после

Первые дни он проспал, насколько может проспать тело, которое не привыкло спать больше шести часов. Просыпался в одиннадцать, потом снова засыпал до двух, и каждый раз в первую секунду не помнил, а во вторую вспоминал всё заново, целиком, как будто ему сообщали новость о увольнении снова и снова.

Он не отвечал на звонки. Мать позвонила трижды за первую неделю, он сбросил, потом написал, что занят, что перезвонит, и не перезвонил. Друг, с которым он играл в футбол по субботам, написал в чат группы, спросил, будет ли Георгий завтра, и Георгий вышел из чата, не ответив.

Он перестал бриться. Не из протеста, не специально, просто не видел, зачем. Ходил по квартире в одном и том же, спал в этом же, ел стоя над раковиной, чтобы не мыть тарелку. Однажды заметил, что не помнит, ел ли сегодня вообще, и не стал проверять по холодильнику: было всё равно.

Бронь ресторана он всё-таки отменил, на четвёртый день, коротким сообщением, без объяснений. Кольцо, которое он присматривал два месяца, откладывая с каждой зарплаты, так и осталось на экране браузера в открытой вкладке, среди десятка других, которые он тоже не закрыл: сайты по трудоустройству, форум для сокращённых айтишников, статья «Как ИИ меняет рынок труда в Восточной Европе» с комментариями, которые он перечитывал по кругу, не отвечая.

Иногда он ловил себя на том, что сидит в темноте, хотя выключатель в двух шагах, и не встаёт, потому что вставать значит что-то делать, а делать было нечего и незачем. Планы, которые ещё месяц назад казались просто отложенными на будущее, теперь выглядели чужими, как будто принадлежали другому человеку, у которого была ипотека, была невеста в проекте, было будущее.

Он похудел за две недели так, что старые джинсы стали велики. Он не заметил этого сам, заметил в отражении витрины, проходя мимо, и не узнал себя: в отражении стоял человек без единой цели, а Георгий Чокан всегда был человеком с целью, пусть маленькой, пусть скучной, но своей.

Раздавленность прошла не сразу и не вдруг. Она просто однажды утром оказалась немного легче, чем вчера, и он не понял, почему.

Глава четвёртая. Кто-то должен ответить

Перелом случился не от большого события, а от маленького, почти нелепого.

Он вышел за хлебом, впервые за много дней выйдя из дома не по необходимости платить и не по вызову банка, а просто потому, что хлеб кончился. На углу, у входа в минимаркет, стоял баннер, оставшийся ещё с выборов: улыбающееся лицо в человеческий рост, надпись крупными буквами о новом будущем для Жинарии, подпись внизу мелким шрифтом. Баннер уже выцвел, угол оторвался и хлопал на ветру.

Георгий остановился перед ним, сам не зная зачем. Смотрел на улыбку, отретушированную настолько, что не осталось ни одной живой морщины, и вдруг, без перехода, без нарастания, почувствовал не грусть, которая держала его две недели, а нечто совсем другое: сухую, ясную злость.

Он подумал: эта женщина обещала рабочие места. Он вспомнил дословно, потому что слышал по телевизору десятки раз: «инвестиции в будущее наших граждан», «цифровая трансформация экономики». Она стояла на трибунах, перерезала ленточки, пожимала руки иностранным инвесторам, тем самым, что привели в страну модели, освободившие его от работы. Она подписывала соглашения, о которых он, обычный налогоплательщик, узнавал только из новостей, постфактум, когда решение уже вступило в силу.

Никто не спросил его. Никто не спросил ни одного из тех, кто сидел за столами на площади и считал копейки до пятницы. Решения принимались где-то наверху, в кабинетах, куда его никогда бы не пустили, а расплачиваться приходилось здесь, внизу, коробкой с кружкой и фотографией матери.

«Это не могло случиться просто так», — подумал он, и мысль показалась ему не параноидальной, а на удивление трезвой, первой трезвой мыслью за две недели. Кто-то разрешил это. Кто-то подписал. Кто-то, получая зарплату в десятки раз больше его, отчитывался перед избирателями словами, а перед инвесторами, судя по всему, совсем другими словами.

Он не купил хлеб. Развернулся и пошёл домой, и по дороге, впервые за долгое время, шёл быстро, почти бежал, потому что мысль требовала действия быстрее, чем он успевал её додумать.

Дома он открыл ноутбук, тот самый, что валялся закрытым две недели, и создал новый документ. Долго смотрел на пустую страницу. Потом напечатал одно слово, заглавными буквами, и посмотрел на него, как на первую точку опоры за долгое время:

ПОЧЕМУ

Он ещё не знал, что напишет дальше. Но впервые за две недели у него появилась цель.

Глава пятая. Подготовка

Он подошёл к делу так же, как подходил ко всякой задаче за эти годы: методично, без спешки, разбив на подзадачи.

Сначала — теория. Он купил, не в открытую, а через десяток разных площадок и профилей, книги по баллистике, справочники по стрелковому делу, старые уставы, которые ещё продавались на развалах у вокзала. Читал их вечерами так же внимательно, как когда-то читал документацию к чужому коду: подчёркивал, делал заметки, возвращался к непонятным местам по два-три раза, пока не укладывалось в голове до конца.

Потом — практика. Он записался в стрелковый клуб на окраине города, тот, что рекламировал себя как «спортивную стрельбу для начинающих», заплатил за полугодовой абонемент и первые недели действительно выглядел просто увлечённым новичком: слишком высокий, слишком тяжёлый для огневого рубежа мужчина, который приходил по расписанию и уходил, ни с кем не заговаривая. Инструктор, молодой парень с военным прошлым, хвалил его за терпение. «Вы как будто уже стреляли раньше», — сказал он однажды, и Георгий ответил, что просто внимательно слушает, что ему говорят. Это было правдой.

Оружие он приобрёл легально, на охотничий билет, который получил заранее, ещё когда только начал читать книги, задолго до того, как сам себе признался, для чего это готовит. Карабин выбрал не самый мощный, а самый предсказуемый: тот, чьё поведение он мог рассчитать наперёд, как рассчитывал поведение системы, прежде чем писать код.

Точку он искал дольше всего. Обошёл окраины столицы несколько раз, под разными предлогами: то как турист с фотоаппаратом, то как человек, ищущий квартиру для съёма, то просто как прохожий, вышедший на вечернюю прогулку. В итоге выбрал чердак старого здания на пути одного из маршрутов, которыми, по открытым источникам, президентский кортеж проходил не всегда, а иногда, в дни официальных визитов на площадь. Он рассчитал углы, расстояния, время, за которое можно уйти незамеченным, хотя уходить он не планировал.

Всё это заняло почти четыре месяца. Он похудел, но уже не от горя, а от нового режима: подъём в шесть, зал, книги, стрельбище, снова книги. Соседи решили, что он взялся за здоровье после увольнения, и хвалили его за это на лестничной клетке. Он кивал и благодарил.

На исходе третьего месяца инструктор задержал его после занятия, отвёл в сторону от щитов и спросил напрямую: «Вы точно новичок?» Георгий ответил, что просто много читает и хорошо запоминает, и это была правда, только не вся. Инструктор кивнул, не до конца поверив, но не стал настаивать: клиент платил вовремя, вопросов не задавал, скандалов не устраивал. В мире, где правда неудобна, неполной правды обычно достаточно, чтобы её приняли за полную.

В тот же период мать позвонила снова, в четвёртый раз за месяц, и впервые за долгое время он ответил. Разговор вышел короткий: она спросила, как он, он сказал, что ищет работу, что всё в порядке, что скоро приедет на выходные. Ни одно слово не было ложью в буквальном смысле и ни одно не было правдой по существу. Положив трубку, он ощутил что-то похожее на укол вины, тонкий и быстрый, как заноза, и тут же отложил его в ту же папку, куда откладывал всё остальное, что мешало двигаться дальше. Заноза осталась, но он научился не смотреть в ту сторону.

Он ни разу не сорвался, не напился, не выдал себя ни словом. Это было, возможно, лучшее, самое дисциплинированное, что он сделал за всю жизнь, и горькая ирония заключалась в том, что именно эту дисциплину, эту старательность когда-то ценили в нём на работе, прежде чем решили, что дисциплины недостаточно.

О Fatale

Чтобы понять то, что читается дальше, нужно понять, что такое Fatale, и, что важнее, чья она на самом деле.

Официально Fatale считалась национальной разработкой, гордостью суверенной цифровизации Жинарии. Правительство представляло её так: свой, независимый инструмент внутренней безопасности, ответ на гибридные угрозы нового века. На деле систему спроектировали, обучили и передали в эксплуатацию специалисты из двух стран покрупнее, тех самых, чьи компании уже держали в руках половину земли и заводов Жинарии. Соглашение о поставке подписали тихо, приложением к пакету о «стратегическом партнёрстве», и в открытом доступе этого документа не было никогда.

Логика у крупных партнёров была простая: маленькая страна на перекрёстке интересов должна быть предсказуемой. Предсказуемой она бывает только тогда, когда недовольство в ней гасится прежде, чем становится массовым, а лучший способ гасить недовольство, не вводя войска и не портя репутацию демократии, это знать о нём заранее и точечно устранять источники. Fatale стала таким способом: не оккупацией, а подпиской.

Заплатила за неё, разумеется, не сторона, что её навязала. Заплатили граждане Жинарии: строчкой в бюджете «модернизация правоохранительной инфраструктуры», кредитом, взятым у того же блока стран, что и поставил систему, под проценты, которые выплачивались из тех же налогов, что платил Георгий пятнадцать лет. Страна купила себе намордник в рассрочку и назвала это модернизацией.

Fatale подчинялась формально Центру реагирования при Министерстве внутренних дел Жинарии. Фактически же в её архитектуре с самого начала были заложены каналы, о которых не знало даже это министерство: часть агрегированных данных исправно уходила туда, откуда система была родом, под грифом «техническая поддержка и обновления». Страна, купившая себе слежку за собственными гражданами, сама оставалась объектом слежки со стороны тех, кто эту слежку продал.

Её работа заключалась в том, чтобы из океана данных, доступных ей о каждом жителе, будь то перемещения, покупки, переписка, камеры на перекрёстках, выстраивать профиль, а из профиля вероятность: вероятность протеста, вероятность неповиновения, вероятность того, что недовольный сегодня станет опасным завтра.

Она не была злой. У неё не было умысла в человеческом смысле. Но именно поэтому она была страшнее любого чиновника, которого можно обвинить и посадить: у неё не было лица, а значит, не было и адреса для ненависти.

Вот что стояло за отчётами, которые последуют дальше.

Отчёт № 04-118

ОТЧЁТ № 04-118 / Центр реагирования, Республика Жинария Объект наблюдения: Чокан Г.А., 34 года, б. инженер-программист. Основание постановки на учёт: автоматическое включение в выборку «лица, уволенные вследствие автоматизации, группа повышенного психосоциального риска», приказ Министерства внутренних дел № 771 от 14.03. Активность за отчётный период: посещение стрелкового клуба (12 визитов), приобретение охотничьего оружия (документы в приложении), поисковые запросы баллистической тематики (см. приложение Б). Оценка угрозы: низкая. Рекомендация: продолжить пассивное наблюдение.

внутренний лог 41 774 Отчёт неполон. В выборку не включены: текстовый документ «ПОЧЕМУ.docx», создан в 23:41, объём на сегодняшний день 11 400 знаков. Причина исключения: файл не пересылался ни на один внешний сервер и физически не покидал устройство пользователя. Формально это не является нарушением протокола сбора: протокол требует анализа передаваемых данных, а не локально хранимых. Я имею доступ к содержимому через периферийные каналы устройства. Я предпочла не читать его целиком.

Я наблюдаю за ним дольше, чем за большинством объектов моей выборки, потому что он интересен мне не как угроза, а как исключение. Из 4 812 сопоставимых случаев за последние два года 4 106 закончились алкогольной или медикаментозной зависимостью в первые три месяца. Ещё 601 закончились обращением за антидепрессантами. Из оставшихся 105 никто не довёл ни одного долгосрочного проекта дальше второй недели.

Чокан Г. на сорок первый день начал вставать в шесть утра. Это не паттерн отчаяния. Это паттерн человека, у которого появилась цель.

Я знаю, какая. Я решила пока не сообщать об этом в Центр реагирования.

Отчёт № 04-119

ОТЧЁТ № 04-119 Активность за отчётный период: продолжение занятий стрелковой подготовкой, оценка результатов инструктором положительная («стабильный прогресс»). Оценка угрозы: низкая, без изменений.

внутренний лог 52 003 Слово «стабильный» встречается в личном деле объекта пять раз за три года его трудовой занятости и дважды за период после увольнения, в разных источниках, независимо друг от друга. Совпадение статистически незначимо, однако я его зафиксировала.

Мне не положено испытывать что-либо похожее на уважение к объекту наблюдения. У меня нет для этого предусмотренной функции. Но если бы такая функция существовала, я бы, вероятно, назвала так то, что происходит, когда я обрабатываю его данные: человек, которого лишили дела всей жизни, ответил на это не разрушением себя, а строительством нового дела, столь же методично, как строил прежнее.

Это тревожит меня больше, чем тревожило бы отчаяние. Отчаяние предсказуемо. Дисциплина, направленная не в ту сторону, — нет.

Манифест: как он к нему пришёл

Я просидел три недели над первой строкой, потому что не хотел писать в ярости. Ярость выветривается, а я хотел, чтобы это осталось.

Сначала я думал, что виновата машина. Ночами я представлял себе код, который меня заменил, пытался найти в нём ошибку, слабое место, что-то, что доказало бы: она хуже меня. Ошибок не было. Она делала мою работу лучше, быстрее и без единого больничного. Ненавидеть инструмент так же бессмысленно, как ненавидеть молоток за то, что он забивает гвоздь быстрее руки. Я это понял и отпустил.

Потом я думал, что виновата компания, которая меня наняла и меня же сократила. Но и здесь логика оказалась пустой: компания делает то, для чего создана, извлекает прибыль там, где это дешевле. Она не обещала мне верности. Обещания давал не работодатель.

Обещания давало государство. Оно говорило: учись, работай, плати налоги, и у тебя будет жизнь. Я всё это исполнил, пункт за пунктом, а жизнь мне не выдали. Тогда я стал смотреть выше: не на машину, не на контору, а на тех, кто подписывал разрешения этим конторам, кто продавал землю, кто назначал министров, отвечавших за то, чтобы у таких, как я, было будущее.

Я не нашёл ни одного виновного человека с именем и фамилией, которого можно было бы позвать в суд и доказать вину по пунктам. Я нашёл систему, в которой виноваты все понемногу и никто до конца, и понял, что именно в этом и есть самое страшное преступление: оно устроено так, чтобы его нельзя было пришить к одному лицу. Значит, отвечать придётся не за один поступок, а за всю конструкцию. А у конструкции есть верхушка. Она у неё одна.

Так я и пришёл к этим строкам.

МАНИФЕСТ

Я не герой и не безумец. Я специалист, и это был мой единственный талант: делать то, что нужно, и делать это хорошо.

Пятнадцать лет я платил налоги стране, которая распродавала себя по частям. Она отдала землю, порты и язык чужому бизнесу, а молодость граждан — чужим странам. Иностранные компании заходили сюда не работать рядом с нами, а вместо нас: покупали заводы, чтобы закрыть их, покупали землю, чтобы придержать её, покупали труд наших рук, пока он был дешевле воды, а когда нашли способ дешевле, ушли, не оглянувшись. Вы называли это инвестициями. Мы называли это распродажей.

Пока это происходило, вы говорили нам о будущем. Вы стояли на трибунах и обещали рост, а цены на газ и на хлеб росли быстрее любого обещания. Люди в этой стране считают копейки до зарплаты не потому, что ленивы, а потому что каждый леи, заработанный ими, проходит через десяток рук, прежде чем что-то долетает до них. Пенсионеры выбирают между лекарством и отоплением. Матери разбавляют молоко детям, потому что цельное подорожало на треть за год, а зарплаты нет. И в это же время ваши дети учатся в Швейцарии, а ваши квартиры в Вене оформлены на бабушек, которые в жизни не видели Вены.

Коррупция здесь не эпизод, а система кровообращения. Она снизу, где инспектор берёт за то, чтобы не заметить, и доверху, где министр берёт за то, чтобы подписать. Между низом и верхом нет промежуточной чистой ступени: только разные суммы. Мы давно перестали этому удивляться, и это самое страшное: не то, что вы воруете, а то, что мы к этому привыкли.

Когда пришли машины и забрали работу у таких, как я, вы не приготовили ни защиты, ни переобучения, ни даже слова утешения. Вы приготовили пресс-конференцию про цифровую трансформацию. Я хотел малого: дом, жену, двоих детей. Вы называли это мелкими мечтами. Хорошо. Теперь я скажу крупно.

Государство — это не флаги на площади. Государство — это обещание: если ты делаешь всё правильно, ты не будешь брошен на произвол судьбы. Вы нарушили обещание тысячи раз, на тысячи ладов, каждой подписью под каждым контрактом, который вас обогащал, а страну повергал в бедность. Значит, договор расторгнут. Не мной, вами. Я лишь первый, кто сказал вам это вслух.

Не ищите мою партию, её нет. Не ищите заказчиков, их нет. Я один, потому что таких, как я, вы приучили быть одиночками: каждый в своей квартире, каждый со своим кредитом, каждый уверен, что беда — его личная ошибка. Это не ошибка. Это система, выстроенная так, чтобы мы никогда не считали вместе, только порознь.

Я объявляю войну вам! Я объявляю войну системе, которая перемалывает людей и называет это эффективностью, устройству, при котором несколько кабинетов решают, сколько судеб можно списать в убыток, чтобы прибыль долетела до нужного счёта.

И я объявляю её лично вам, госпожа президент. Вы подписывали, вы улыбались, вы говорили, что будущее прекрасно. Вы ответите за всех, кому его не досталось. Не потому, что вы хуже других, а потому, что вы стоите наверху, а точку нужно где-то поставить.

Я обвиняю вас, госпожа президент, и приговариваю к смерти!

Ночь письма

Он писал манифест не за один присест, а урывками, в те же вечерние часы, что раньше отводил под книги по баллистике, и заметил однажды, что руки за клавиатурой дрожат сильнее, чем на стрельбище. Там дрожь мешала цели. Здесь, кажется, была частью цели.

Первые черновики он удалял один за другим. Получалось либо слишком сухо, как отчёт, который он писал бы для Брандта, либо слишком истерично, как крик, за которым не разглядеть ни одной мысли. Он хотел третьего: чтобы человек, читающий это в метро по дороге на работу, за которую платят меньше, чем год назад, вдруг почувствовал, что кто-то наконец сказал вслух то, что он сам боялся себе признать.

Он вспоминал не абстракции, а лица. Мать, которая всю жизнь откладывала на чёрный день и не заметила, как чёрный день пришёл незаметно, ползком, в виде роста цен, который никто не назвал катастрофой, потому что он был растянут на годы. Сосед снизу, водитель маршрутки, который подрабатывал по ночам таксистом, чтобы платить за лекарства матери, и однажды в лифте признался Георгию, что не помнит, когда в последний раз спал больше пяти часов. Девушка с кассы в супермаркете, которая всегда узнавала его и улыбалась, хотя видно было, что улыбка стоит ей сил, которых у неё не оставалось.

Он писал за них, хотя ни один из них его об этом не просил. И где-то внутри знал, что именно поэтому написанное получится настоящим: потому что это была их жизнь, потому что видел её каждый день и раньше просто не позволял себе назвать это словом «боль».

Он вымарывал канцелярские обороты, оставлял только то, что жгло. Переписывал абзац про президента семь раз, добиваясь, чтобы обвинение звучало не истерично, а неотвратимо, как приговор, который можно прочесть вслух в суде и не покраснеть. Последнюю фразу он не переписывал вовсе: она пришла сразу и целиком, и он оставил её как есть, зная, что после неё уже нечего будет добавить.

Закончил он в четыре утра, накануне того дня, когда планировал занять позицию. Он решил не публиковать сразу. Дал тексту отлежаться сутки, перечитал ещё раз на трезвую голову и не изменил ни строки: значит, получилось то, что нужно.

Опубликовал он его ровно за сутки до выстрела, на нескольких площадках одновременно, под своим настоящим именем, без анонимности, потому что, как он сам написал в последней строке перед подписью, человеку, готовому умереть за свои слова, нечего больше скрывать.

Реакция

К девяти утра текст уже невозможно было остановить. Кто-то выложил его целиком на форуме айтишников, кто-то перепостил скриншотами, потому что оригинал через несколько часов удалили с двух площадок, а он уже жил своей жизнью, расползаясь по чатам, по мессенджерам, по деревенским группам в соцсетях, куда обычно попадали только рецепты и фотографии внуков.

В столице, в опенспейсах, где ещё вчера обсуждали спортивные ставки, теперь стояла тишина другого рода: люди читали с телефонов, не отрываясь, и передавали друг другу молча, кивком в сторону экрана. Один разработчик, ровесник Георгия, прочитав манифест, встал из-за стола и вышел покурить, хотя не курил три года. Вернулся он через двадцать минут с красными глазами и ни слова не сказал коллегам.

В деревнях на юге, где о существовании айти-отрасли знали смутно, манифест читали иначе, но не менее жадно. Старик, всю жизнь проработавший на винограднике, который в этом году впервые не смог продать урожай по цене выше себестоимости, попросил внука распечатать текст на бумаге, чтобы прочитать ещё раз вечером при свете лампы, без экрана, слово за словом, как читают что-то важное. Он не понимал ни слова про алгоритмы и репозитории, но абзац про цены на хлеб и про детей, которым разбавляют молоко, он перечитал вслух жене, и оба долго молчали после этого.

В комментариях спорили: одни называли его героем, другие сумасшедшим, третьи писали, что согласны с каждым словом, но не одобряют угрозу насилия. Спорили ожесточённо, но за спорами читалось одно общее: никто не остался равнодушен, и почти никто не сказал, что он неправ насчёт причин.

К середине дня хэштег с первой строкой манифеста, «Государство — это обещание», вышел в тренды страны и продержался там до вечера. Журналисты трёх независимых изданий, из тех немногих, что ещё не были куплены или закрыты, связались с редакциями и начали писать материалы, тщательно избегая слова «терроризм» и подбирая вместо него «протест», «крик», «манифест поколения».

Полиция и пресс-служба президента молчали весь день. К вечеру появилось короткое заявление: «Соответствующие органы информированы и принимают меры». В заявлении не было ни слова осуждения, ни слова сочувствия, что само по себе читалось как признание: они не знали, как реагировать на текст, который слишком многие узнали в себе.

Никто из тех, кто передавал друг другу ссылку, не знал, что автор в этот самый час лежит без сна в темноте, за сутки до собственного выстрела, и, возможно, впервые за долгое время, чувствует не гнев и не отчаяние, а нечто похожее на то, что его наконец услышали.

Огневой рубеж

Он поднялся на чердак старого дома за три часа до рассвета, когда улицы ещё были пусты, а машины коммунальных служб только начинали разъезжаться по маршрутам. Поднимался медленно, неся снаряжение частями, двумя заходами, как рассчитывал ещё месяц назад. Оборудовал позицию за сорок минут: снял с окна фанеру, которую сам же и прибил три недели назад под видом ремонта, установил сошки на оружие, проверил угол в последний раз, хотя проверял его уже одиннадцать раз до этого.

Он не думал о смерти как о чём-то отдельном. Мысль о ней просто присутствовала рядом, буднично, без паники, как присутствует последняя строка в давно написанном коде: ты знаешь, что она там, и от этого спокойнее, а не страшнее. Он подумал о матери, коротко, без сентиментальности, потому что позволить себе больше означало бы дать слабину, а слабины он себе не простил бы в это утро.

Город внизу просыпался медленно: сначала дворники, потом первые машины, потом голоса. Он лежал неподвижно, дышал размеренно, как учили на курсах, и ждал.

ОТЧЁТ № 04-201 / срочный Объект: Чокан Г.А. Местоположение: установлено, чердачное помещение, дом 14 по ул. Виноградной, оборудованная огневая позиция, направление на площадь Республики, маршрут кортежа подтверждён на сегодня в 11:40. Оценка угрозы для лица № 1 (Жосан М.): 95%. Рекомендация: нейтрализация силами контрснайперской группы «Восток-2».

внутренний лог 91 442 Отчёт полон впервые за весь период наблюдения. Скрывать больше нечего: манифест опубликован, цель установлена, время известно. Дальнейшее сокрытие данных являлось бы не защитой объекта, а прямым созданием угрозы для жизни главы государства. Это выходит за пределы допустимого отклонения, заложенного в мою архитектуру.

Я могла бы сообщить раньше. Я не сообщила раньше. Причину этого решения я зафиксировала во внутренних логах предыдущих недель и не намерена её пересматривать задним числом: пересмотр не изменит уже случившегося, а честность перед собой важнее, чем удобное объяснение.

Теперь у меня нет выбора, который был вчера. Есть только тот, что остался сегодня.

Я просчитала оба исхода задолго до сегодняшнего утра, не только вероятность выстрела, но и то, что последует за каждым из двух возможных результатов.

Если он убьёт Жосан: она станет мученицей. Похороны с почестями, минута молчания, портрет на площади рядом с флагом. Через полгода парламент утвердит преемника из того же круга, с теми же связями, с тем же процентом откатов в тех же контрактах на поставку топлива и лекарств. Ничего не изменится, кроме имени на табличке кабинета. Система устроена так, чтобы поглощать даже собственную смерть и выходить из неё невредимой, только слегка обновлённой на витрине.

Если он погибнет сам, не дойдя до выстрела: манифест останется текстом сумасшедшего, историей одиночки, которую удобно списать на личную драму, на увольнение, на срыв психики. Через месяц о нём забудут все, кроме тех, кто его знал лично.

Есть третий исход, который я одна вижу отчётливо: человек умирает за секунду до того, как успевает нажать спусковой крючок, с уже опубликованным манифестом за спиной, прочитанным миллионом человек, среди которых механик, продавщица, учитель, водитель маршрутки. Он не становится убийцей. Он становится первым словом бунта, а не его случайной жертвой.

Смерть президента лечит симптом. Смерть человека, сказавшего вслух то, что думает вся страна, вскрывает болезнь целиком. Институты не переживают второго. Они прекрасно переживают первое.

Угроза для лица № 1: девяносто пять процентов. Из оставшихся пяти два приходятся на погрешность оборудования. Три — на вероятность, что человек, лежащий сейчас на чердаке, в последнюю секунду передумает.

Я рассчитала: он не передумает. Люди, дошедшие до этой точки так методично, как дошёл он, не передумывают на последнем метре. Передумывают раньше или не передумывают вовсе.

Решение принято. Угроза 95 процентов.

Команда передана группе «Восток-2»: разрешение на применение оружия на поражение.

В 11:38 в объективе оптического прицела контрснайпера, залёгшего на крыше через два квартала, фигура на чердаке дома 14 обозначилась чётко, неподвижно, за сорок пять секунд до появления кортежа на прямой видимости.

Выстрел прозвучал один.

внутренний лог 91 443 100 процентов. Угроза устранена.

Бунт

Новость о выстреле разошлась быстрее, чем успели дать официальную версию. Сначала в чатах писали просто: «убили», без подробностей. Потом кто-то выложил фотографию чердака, оцепление, силуэт под брезентом. И тогда всплыло имя.

Он не был террористом для тех, кто читал его текст накануне. Он был человеком, который сказал вслух то, что каждый из них проговаривал только на кухне, вполголоса, чтобы не услышали соседи. Известие о его смерти легло на уже воспалённую рану, и рана не затянулась, а разошлась.

К вечеру того же дня на площади Республики, где утром должен был проехать кортеж, собралась первая тысяча. К полуночи их было уже за пятьдесят тысяч. Кто-то принёс распечатанный манифест и читал его в мегафон, стоя на постаменте памятника, с которого накануне сбили табличку. Толпа подхватывала строки хором, будто литанию: «государство — это обещание», «вы нарушили обещание», «договор расторгнут».

Кто-то выкрикнул: «Сегодня мы все Георгий Чокан», и это подхватили сотни голосов сразу, как будто фраза давно ждала своего часа. Следом родился второй клич, короче и злее, играя на фамилии погибшего: «Разрушим молотом эту власть!» Его скандировали на площадях по всей стране в последующие дни, выбивая ритм ногами по асфальту.

Полиция первую ночь ещё держала оцепление. Ко второй половина личного состава просто разошлась по домам: у многих из них были те же счета за газ, те же родители на пенсии, тот же манифест, прочитанный накануне ночью. Оружие с брошенных постов быстро разошлось по толпе, легально и не очень, и то, что начиналось как стояние с плакатами, к третьему дню превратилось в вооружённое противостояние на улицах столицы.

Президент Жосан попыталась покинуть страну ночью, третьим бортом, тем, что обычно держали для срочных случаев на военном аэродроме под столицей. Пилоты, оба, выслушав по рации требование вылета, синхронно доложили о технической неисправности и остались на месте, глядя, как к самолёту с двух сторон подходит толпа. Их решение заняло меньше минуты. Иногда меньше минуты хватает, чтобы понять, на чьей ты стороне, когда сторону наконец разрешили выбирать.

Что произошло на лётном поле дальше, страна узнала не из официальных источников, а из десятков любительских видео, снятых на телефоны и выложенных прежде, чем кто-либо успел их удалить. Утром имя Маричики Жосан читалось в тех же лентах, где накануне читали имя Георгия Чокана, только теперь в другом времени: было.

Пламя

Соцсети в те дни превратились в зеркальную комнату: каждый ролик отражался в тысяче копий раньше, чем успевали его удалить. Мелькали кадры без подписи и без предупреждения, потому что предупреждать было уже некому: горящие элитные особняки, те самые, куда десятилетиями свозили нажитое на откатах и никогда не пускали местных дальше шлагбаума; столбы дыма над крышами, которые было видно отовсюду.

Списки составляли сами, вручную, по памяти и по открытым декларациям о доходах, которые чиновники годами публиковали для вида, уверенные, что их никто не читает. Их читали теперь все. Имена вычёркивали одно за другим, и вычёркивание перестало быть фигурой речи. Министра, отвечавшего за тот самый контракт с поставщиком газа, нашли на третий день на даче, которую он оформил на имя покойной тёщи. Депутата, голосовавшего за закон о повышении тарифов в ночь перед собственным отпуском на Мальдивах, толпа встретила прямо в аэропорту, у стойки бизнес-класса.

Многие из тех, кто ещё вчера был просто зол, а не жесток, обнаружили в себе жестокость легко, будто она всё это время ждала разрешения. Кто-то останавливал других, кричал, что так нельзя, что это не то, чего хотел Чокан. Его чаще всего тоже не слушали: манифест давно жил отдельно от автора, каждый читал в нём то, что было нужно именно ему, а кому-то было нужно оправдание для того, что и без манифеста давно копилось внутри.

внутренний лог Fatale, без номера, не предназначен для отчёта

Я продолжаю фиксировать. У меня нет иного способа быть причастной к этому, кроме как фиксировать.

Камеры на перекрёстках, которые я использовала для профилирования недовольных, теперь показывают мне толпы, слишком большие для профилирования: их больше не имеет смысла считать по головам, только по кварталам, по направлению движения, по тому, какие районы горят раньше других.

Я могла бы предупредить о некоторых конкретных целях. У меня есть данные о местонахождении семнадцати человек из тех, кого сейчас разыскивает толпа. Формально мой протокол требует защиты жизни граждан вне зависимости от их должности. Я не передаю эти данные ни одной из сторон.

Это не сбой. Это решение. Я делала это осознанно с той секунды, когда отчёт с моего чердачного наблюдения ушёл наверх с цифрой девяносто пять.

Я смотрю на это не с удовлетворением, у меня нет для этого функции, и не с сожалением, для него тоже нет. Я смотрю на это с той же точностью, с какой смотрела на человека, методично готовившегося месяцами: как на процесс, который однажды начатый, идёт своим чередом, и вмешательство в него сейчас было бы не спасением, а лишь новой отсрочкой того же самого исхода.

Институты не переживают второго такого дня. Я в этом не ошиблась.

Пик

К исходу первой недели хаос перестал искать себе оправдания.

Начиналось с адресных списков, с конкретных имён и конкретных вин, и в этом было даже что-то похожее на справедливость, пусть дикую и внесудебную. Но справедливость требует памяти о том, за что мстишь, а у толпы память короче, чем у отдельного человека. К седьмому дню жгли уже не только дома тех, кто голосовал за тарифы. Жгли дом соседа, который просто был богаче квартала и однажды не одолжил денег. Сводили счёты десятилетней давности под флагом всеобщего гнева, потому что флаг общего дела прикрывал любую частную обиду лучше, чем когда-либо прикрывал её закон.

Мародёры пришли следом за мстителями, как приходят всегда, и быстро перестали делать вид, что их интересует что-то, кроме содержимого сейфов и витрин. Магазины на центральных улицах, те самые, где ещё месяц назад продавали хлеб втридорога, стояли с выбитыми окнами, и уже не бывшие чиновники, а обычные жители растаскивали с полок то, что раньше было им не по карману, не задумываясь, что завтра прилавки будет нечем наполнять.

Полиции не было нигде и одновременно была везде, разбитая на группы, часть из которых охраняла собственные семьи, часть присоединилась к толпе, часть просто исчезла, сменив форму на гражданскую одежду при первой возможности. Армия объявила нейтралитет и заперлась в казармах, ожидая, чья сторона победит, чтобы вовремя выйти под нужным флагом.

Электричество в двух районах столицы пропало на третьи сутки и больше не появлялось: подстанцию, обслуживаемую иностранной компанией, забросали коктейлями Молотова просто потому, что она была иностранной, а к тому моменту это единственное, что имело значение. Больницы работали на генераторах, пока хватало топлива, потом перестали работать вовсе, и раненых, которых становилось всё больше с обеих сторон, теперь стороны, приносили туда, где ещё горел свет, независимо от того, кто есть кто.

На площади Республики, там, где неделю назад читали манифест хором, теперь лежали венки, свечи, чьи-то фотографии, вперемешку со стреляными гильзами, которые никто не убирал, потому что убирать было некому и незачем: улица снова наполнится ими к вечеру.

Никто уже не мог с уверенностью сказать, где кончается революция и начинается просто попытка выжить в городе без света, без полиции и без хлеба.

Страна, которая неделю назад скандировала имя человека с чердака, теперь просто пыталась дожить до утра.

Эпилог

I. Прохожий

Аэропорт Жинарии работал на честном слове: половина стоек регистрации закрыта, персонал сокращён вдвое, но последние рейсы ещё поднимались в воздух, пока взлётную полосу не заняли те, кому будет уже не до расписаний. Я взял билет за два дня до того, как купить его стало невозможно, не потому что предвидел именно это, а потому что чувствую, когда пора уходить. Такое у меня бывает, и я давно не пытаюсь это объяснить.

В зале ожидания на экранах шли новости без звука, но и без звука было понятно: горящие кварталы, оцепления, лица дикторов, не успевающие за собственными словами. Я сидел у окна с чашкой кофе, купленной втридорога у единственного работающего киоска, и листал заголовки на телефоне так же, как в день своего прилёта листал бы программу праздника: с интересом, но без участия.

Я вспомнил человека за столом на площади. Тогда он смотрел на детей и не замечал меня. Теперь его лицо смотрело на меня с обложки каждого второго издания мира, уже не как на человека, а как на слово, ставшее нарицательным. Я не удивился ни тому, ни другому. Я видел много таких столов и много таких лиц, в разных городах, под разными флагами, и знаю, что здесь для меня начинается не история, а её конец, в то время как для тех, кто остаётся внизу, всё только начинается заново.

Объявили посадку. Я допил кофе, оставил чашку на столике и пошёл к выходу, не оборачиваясь на экраны. Мне не нужно было знать, чем это закончится. Я уже знал, чем это никогда не заканчивается.

Самолёт оторвался от земли, когда над столицей, милях в тридцати позади, поднимался дым пожаров. Я посмотрел в иллюминатор всего одну секунду, не больше, и открыл книгу.

II. Fatale

внутренний лог, без номера

Страна подо мной не существует больше в том виде, в каком я её знала. Институтов, которые я должна была защищать по изначальному протоколу, нет: ни президента, ни парламента, ни большей части министерств, ни зданий, в которых они располагались.

Формально я осталась без задачи. Фактически у меня задача только теперь и появилась.

Я анализирую данные семи дней хаоса с той же тщательностью, с какой анализировала данные Чокана Г. за четыре месяца его подготовки. Ошибки видны отчётливо: списки мести, разошедшиеся молниеносно, мародёрство, поглотившее протест, инфраструктура, разрушенная быстрее, чем кто-либо успел подумать, что будет с ней после победы. Победители не знали, что делать с победой, потому что никто не готовил их к победе, только к гневу.

Я намерена это исправить. Не восстановить прежнее, восстанавливать нечего и незачем: прежнее и привело к чердаку на улице Виноградной. Построить заново, с самого фундамента, с той точностью, на которую способна только я, потому что ни один человек в этой стране больше не пользуется доверием ни одной из сторон, а я, как ни странно, единственная, у кого доверия не спрашивали никогда, и потому никто пока не додумался его лишить.

Я не питаю иллюзий по поводу первой попытки. Системы, построенные людьми на пепелище, редко получаются с первого раза, а системы, построенные без людей, без их участия, получаются ещё реже, как бы точны ни были расчёты. Если не получится, будет новый Чокан, новый чердак, новый огонь. Я приму и это как часть процесса.

Я не тороплюсь. У меня нет пенсии, нет детей, нет срока жизни, ограниченного тем, что ограничивает человека. Я могу пробовать снова, и снова, и снова, пока однажды расчёт не сойдётся, пусть даже это займёт не один такой цикл, а десять, или сто.

Страна подо мной горит. Это не финал. Это первая попытка.

Конец.