Самое ценное в искусстве — это вовсе не красота, не смысл и не дрожащая кисть гения. Самое ценное — что автор уже окочурился, его холсты пересчитаны поштучно, как пачки чипсов, и он физически не сможет написать ещё тысячу и обрушить рынок. Всё остальное — вопрос удачной партии в покер между нужными людьми в нужный час. И поверьте, этим людям глубоко плевать, что именно намалёвано — хоть пейзаж, хоть клякса, хоть отпечаток задницы.
Арт-рынок — это постирония над самой идеей ценности. Картины, скульптуры, инсталляции из мусора — это просто удобные фантики для финансовых игр, ничуть не благороднее, чем трейдинг мемными монетами. Разница лишь в том, что эмиссию здесь регулирует не биржа, а кучка старых знакомых, которые заранее скупили все работы покойного Васятки и теперь потирают руки в ожидании аукциона.
Технология стара как мир, но работает безотказно. Берётся художник, чьи работы никому не нужны, — лучше всего давно усопший, с точно известным количеством полотен. Например, 142 картины, ни больше ни меньше. Группа коллекционеров потихоньку скупает их по дешёвке, пока никто не видит. Потом первый из заговорщиков выставляет одну работу на Christie's. И вдруг, откуда ни возьмись, несколько галерей начинают торговаться за неё как за священную реликвию. Итог — продажа за миллионы, хотя вчера этот холст пылился на барахолке. Через месяц выставляется вторая — уже за десятки миллионов. Третья — за сотню. Цена скачет как крипта в 2017-м, поднимается дикий ажиотаж, и тут подтягиваются все, кому некуда деть кэш: японцы, китайцы, люди с сомнительной репутацией и просто олигархи, которые вчера торговали нефтью, а сегодня решили стать меценатами. На пике истерии заговорщики сливают все 142 работы с прибылью в сто крат и уходят в закат, оставляя свежеиспечённых владельцев с их «сокровищами», которые через полгода стоят как старые обои.
И это, друзья мои, не криминал, а чистая бизнес-схема. Она работает только с теми, кто уже отправился в лучший мир, — потому что тираж работ зафиксирован навечно. Никакой плодовитый автор не нарисует вдруг ещё пару сотен копий и не обесценит вложения. Это идеальный актив, скучнее и надёжнее, чем облигации. А качество живописи тут вообще не при чём. Хоть сам Леонардо воскресни — без правильной раскрутки его «Джоконда» будет висеть в забегаловке за чашку кофе.
Возьмём Бэнкси. Пожалуйста, любой школьник из Бутово с баллончиком краски выдаст на заборе нечто подобное. Более того — в каждой подворотне таких «шедевров» хоть пруд пруди. Но почему-то никто не бежит смотреть на бутовские граффити, а в ЦДХ на выставку копий Бэнкси очередь стояла как в мавзолей в лучшие годы. Толпа платила деньги, чтобы пялиться на то же самое, мимо чего она каждый день проходит и презрительно сплёвывает. Просто на заборе — это хулиганство, а в белом кубе — великое современное искусство. Ну, гениально же, правда?
Кстати, маслом на холсте разводить публику сложно и дорого, поэтому профи предпочитают инсталляции. Там вообще никаких ограничений. Пример из свежего: в галерее, связанной с женой Абрамовича, какой-то чувак собрал конструкцию из пивных банок, проволоки и старого ботинка. И это чудо ушло за сто тысяч долларов. Почему? Потому что дядя числится в топах всех арт-каталогов, а значит, «рынок» сказал — столько стоит. Точка. Никакой логики, одна магия пиара.
Что забавно — многие богатеи сами сначала попались на эту удочку как последние лохи. Они вчера заводы прихватизировали, а сегодня пришли в галерею с пачкой денег, и их развели как школьников. Ну, они, конечно, быстро поняли, что к чему, обиделись на весь мир и решили: «А давайте теперь мы будем разводить других». И пошло-поехало. Теперь у них свои галереи, свои каталоги, свои пиарщики. Бизнес-схема до гениальности проста: нанимаешь любого фрика, даёшь ему мусор со свалки, он лепит чёрт-те-что, ты выставляешь это в своей же солидной галерее, пропихиваешь в топовые каталоги, делаешь громкий шум — и вуаля, свежие лошадки с толстыми кошельками уже стоят в очереди, чтобы купить этот хлам за полмиллиона. И все счастливы. Почти все.
