Денис релоцировался в Рим из Воронежа. Думал, будет, как и на родине устраивать свадебные фотосессии и фоткать на свою широкоуголку всяких инстасамок на фоне фонтана Де Треви, но со всеми своими портфолио оказался нахрен никому не нужен. Сначала вместе с марокканцами торговал палью напротив Колизея, потом на все лето уехал батрачить на виноградных плантациях. В итоге, по знакомству кое-как устроился в фирму, занимавшуюся прочисткой канализаций – «непыльная работенка», как ее описали. Едва ли не половина римской канализации представляла собой нечто среднее между древней рухлядью и античным памятником, поэтому нередко приходилось «запачкать руки». Работа и правда оказалась не то чтобы пыльная, скорее грязная, блевотная, омерзительная, невыносимая, особенно летом, когда над нечистотами поднимался густой, почти физически ощутимый смрад – хоть ножом режь, но пыли и правда не было. Зато был провонявший изнутри и снаружи резиновый костюм и восемьдесят евро за каждый спуск. Если, конечно, не считать всякой мелочевки, которой щедро одаривали канализацию всякие криворучки: ювелирка, деньги, целые кошельки, гоу-про камеры и даже смартфоны. Сначала Дениса определили в бригаду к тому самому знакомому – бывшему земляку, но потом земляк где-то прокосячился. Его уволили, бригаду разделили, а Дениса определили к усатому и коренастому Марио, чья бригада обслуживала один из центральных районов Рима. Сходство Марио с знаменитым водопроводчиком бросалось в глаза, но, когда Денис на ломаном итальянском пошутил про «принцессу в другом замке», бригадир его не понял. Шутка приобрела новый слой, когда выяснилось, что перед спуском в древние коллекторы – те, что находились ближе к Пантеону и другим древностям – Марио бросал вниз двухевровую монетку. Денис однажды спросил, кому предназначается подношение.
— Это для синьоры Клоацины, — ответил Марио. — Она следит, чтобы Рим оставался чистым.
Дома Денис погуглил. Клоацина оказалась буквально древнеримской богиней канализации. Ее имя означало «Очищающая», и даже сохранилось что-то вроде фундамента святилища на Форуме прямо над старым входом в Великую Клоаку. На старинных денариях его изображали в виде ограды с двумя женскими статуями. Денис посмеялся над безобидными причудами бригадира и забыл. Но вскоре причуды стали напрягать: Марио жестоко отчитал Дениса, когда тот собирался прикарманить найденный в коллекторе новенький айфон, видимо, упавший в ливневку у незадачливой туристки.
— Все попавшее в Клоаку принадлежит синьоре, так что руки держи при себе.
Предупреждение Денис, очевидно, всерьез не воспринял, но в присутствии Марио приходилось игнорировать даже самый жирный улов.
Кольцо он нашел через неделю. Оно блестело в черном иле среди влажных салфеток, крысиного помета и женских прокладок. Денис оттер золото перчаткой и разглядел камень в пол-карата минимум. Марио работал далеко впереди, поэтому кольцо отправилось в нагрудный карман.
В скупке за кольцо предложили восемьсот евро. Торгаш-турок объяснил, что камень искусственный, и вообще это венчальное кольцо, а такие обычно берут в ювелирных салонах, и продать его будет непросто. Кое-как Денис выторговал себе еще полтинник сверху.
В ту же ночь он проснулся от сильной боли в животе. Добежал до туалета, уселся и услышал, как на дно унитаза со звоном упало что-то твердое. Среди жидкого кала лежал молочный зуб. Денис решил, что проглотил его вместе с купленной по дороге домой шаурмой. Если, конечно, предположить, что афганец из забегаловки на углу барыжит детским мясом. Объяснение получилось слабое.
Утром из него вышли две оливковые косточки, использованный презерватив и фигурка лего-человечка. После обеда Денис, едва не задохнувшись, выкашлял раздувшийся тампон. На следующий день к находкам добавились ржавый ключ, обертка от шоколадного батончика, половинка вареной луковицы и комок волос, перетянутый зубной нитью. А вскоре попытка сходить по-большому обернулась лишь струйкой темной крови из ануса. Никакое слабительное не помогало: Денис чувствовал, как трудится раздраженная перистальтика, но задница лишь поплевывала на фаянс дурно пахнущей водицей вперемешку с кровью. Уже ночью в панике Денис побежал в клинику. Там, перешучиваясь на своем, хирурги срочного отделения достали у него из прямой кишки пропитанный жидким дерьмом складной зонтик – спасибо, что закрытый и в чехле; но самочувствие Дениса все ухудшалось. После наскоро проведенного КТ выяснилось, что и желудок, и кишечник буквально под завязку набиты всяческим мелким мусором. Врачи тут же посерьезнели, спросили его по-английски, зачем он поглощает все эти вещи. Попросили его подождать, а сами принялись что-то нервно обсуждать на итальянском. В этом щебете Денис четко распознал слово «psichiatria». Решив не дожидаться, пока его сдадут в итальянскую психушку, Денис сбежал из клиники, оставив после себя на кушетке вонючее коричневое пятно. Отбежав на достаточное расстояние, Денис принялся дозваниваться Марио. Только после третьей попытки в трубке послышался его заспанный матерок. Денис, путаясь в словах, кое-как описал ситуацию, взмолился объяснить, что с ним происходит. Марио сразу посерьезнел:
— Ты брал что-то из Великой Клоаки?
Денис решил не отпираться, лишь покорно кивнул:
— Si!
— Клоацина очищает город. Вся грязь должна где-то остаться. Ты присвоил ее плату, значит, тебе и выполнять ее работу.
— Так что мне делать?
— Верни то, что присвоил.
Денис караулил у ломбарда до самого открытия. За это время он выблевал в переполненную урну несколько использованных влажных салфеток, сигаретный бычок и цветастый поп-ит. Из задницы после того, как хирурги достали зонтик, текло теперь постоянно, и в кроссовках уже хлюпало от мерзкой жижи. Воняло от Дениса, видимо, так, что турок из скупки, пришедший к открытию, сначала принял его за бомжа и замахал руками, пытаясь прогнать. Сам Денис вони уже не замечал. Узнав, однако, в нем недавнего клиента, турок хоть и морщась, но вступил с ним в диалог. Оказывается, кольцо купили на следующий же день: какая-то парочка, видимо, на романтическом порыве от прогулок по древнему городу решили связать себя узами брака. Порадоваться за будущую ячейку общества Денис не смог. Как не смог выпросить у торгаша ни описания парочки, ни номера телефона. Тот разве что сказал, что это были вроде как туристы – то ли из Швейцарии, то ли из Германии. Денис умолял помочь найти их, предлагал сперва две, потом три тысячи евро и свой телефон в придачу, цеплялся за рубашку торгаша, пока на работу не пришел охранник и не прогнал Дениса пинками подальше от ломбарда.
От работы Денис взял больничный, а через четыре дня перестал отвечать на звонки. А еще через неделю соседи пожаловались на запах, и вызванный с утра пораньше арендодатель открыл дверь своим ключом. Труп лежал посреди ванной в луже подсохших экскрементов. Изо рта тянулась спутанная лента презервативов, волос и драного полиэтилена. Живот Дениса раздуло настолько, что полиция битый час спорила с санитарами, кто и как должен был выносить тело – боялись, что этот гнойник в любой момент может лопнуть.
При вскрытии из Дениса извлекли сто семнадцать килограммов посторонних предметов. Среди них обнаружились сорок три непарных серьги, шесть вставных челюстей, детская кукла без головы, ключи от двадцати восьми гостиничных номеров и мраморная кисть руки. Впоследствии эксперты установили, что кисть эта предположительно принадлежала знаменитой статуе «Бородатый Геркулес» первого века нашей эры из собрания маркиза Винченцо Джустиниани, и была утрачена почти восемьсот лет назад. Кисть направили на экспертизу в национальный музей, однако окончательного заключения так и не опубликовали. Как утраченный фрагмент статуи начала прошлого тысячелетия оказался в желудке русского мигранта из Воронежа – так и осталось для всех загадкой.
Загадкой остался и тот факт, что обычно зловонные и заполненные до края нечистотами каналы возле Форума с рокового дня, когда Денис подобрал кольцо и вплоть до его смерти оставались чистыми, и впервые за столетия в коллекторы сливалась прозрачная чистая вода. Но никто, кроме бригады Марио, не заметил этой маленькой странности, а сам Марио предпочитал лишний раз не вспоминать о Денисе.

Магнус сорвал войска с границы внезапно. Неожиданно. Впрочем, легионеры никогда не знали планов, и любое выдвижение воспринималось ими, как внезапное; но именно во вторжении в Долину было нечто, как выражались ветераны, совершенно сумасбродное.

Тит Мамилий был назначен центурионом накануне вторжения. Этой чести его удостоил сам Прокул Юлиус Магнус. Назначение было очень неожиданным. Тит считал себя недостойным звания центуриона. В его когорте были куда более способные бойцы. Тит прошёл только войну со степняками, которую и войной-то назвать было сложно – они просто гонялись по бескрайним степям, неустанно маршируя под палящим солнцем днём, а ночью содрогаясь от холода и отмахиваясь от вездесущего гнуса. Масштабные сражения в степях вели катафракты и сагиттарии, пехота мало что могла противопоставить конным армиям степняков, и могла брать тех только изматывающими манёврами. По большей части пехотинцы возводили временные крепости для лучшего контроля земель и безопасного снабжения – сама по себе степь была пуста и городов не имела, если не считать городов на побережье, где степняки вели торговлю, преимущественно рабами.

То была бесполезная война за бесполезные земли. Империя ничего не захватила, ведь чтобы посчитать землю «своей» – нужно было поселить в них крестьянина с мотыгой, который бы платил налоги наместнику. Земли степей для земледелия были малопригодны, зато они хорошо годились для выпаса скота.

Армия Империи вырезала степной народ подчистую. Ведь страшен народ, в котором каждый мужчина является воином, страшен народ, который невозможно победить, захватив все его крепости – потому что у него просто нет крепостей, зато есть стремительная конница. Степняки были свободны от порабощающего земледелия, и поэтому долгое время никто не мог найти способ их одолеть. Никто, кроме Империи. Немногим удалось уцелеть.

Теперь под рукой Тита было восемьдесят бойцов. Он стал командиром по неизвестной причине, но Тит думал, что просто оказался в нужном месте в нужное время – когда Магнус проводил ряд повышений, в связи с участившимися смертями командиров.

Магнус гнал армии так, как никогда ещё не гнал. Словно Ветроград и прочие города Царства были способны от него убежать.

Проблемы с продовольствием и снабжением начались с самого момента переправу через пограничье. Мосты на реке были кем-то разрушены. Поговаривали, это тоже было дело рук Царя-нежити, ведь приграничные гарнизоны сдавались без боя, оставляя мосты… и стоило только армии Империи переправиться на тот берег в полном составе, как мосты были разрушены до самого основания. Приходилось налаживать переправы на скреплённых между собою длинными канатами плотах, растянутыми по реке в качестве моста. Однако, говорили, и такие переправы постоянно разрушались невидимыми врагами, и плоты срывались вплавь прямо с обозами.

Голод в армии ещё не начался, но к тому всё и шло. Впрочем, война была молниеносна, да и бойцы уводили скот и отбирали у крестьян провиант.

Все они недостойны жизни, думал Тит, когда сгонял крестьян в самую крупную постройку на деревне – куда бы могли вместиться все без исключения.

У него были весомые причины ненавидеть северный народ. Когда маленький Тит с отцом и братьями был летом на покосе далеко на полях – его мать, сестёр и дедушку убили царские налётчики. Ублюдки некоего Святомира налетели внезапно. Бандиты – эти выродки не имели права называться воителями – сожгли деревню дотла. Они убили тех, кто сопротивлялся, они угнали скот, подпалили посевы, обрекая выживших на мучительную голодную смерть. Самых красивых женщин они утащили с собой для развлечений – тела красавиц потом ещё долго находили далеко на дорогах мёртвыми, использованными и выброшенными.

От этих воспоминаний у Тит Мамилия закипала кровь. Он первым швырял факел в сухое прошлогоднее сено. И толпа горела в страшном пожаре с воплями и захлёбывающемся в дыму кашлем – и Тит Мамилий надеялся, что среди этих крестьян есть родственники тех, кто устраивал жестокие налёты много лет назад.

Смерть от огня Тит считал милосердием. Ведь он не позволял своим бойцам насиловать женщин или издеваться над стариками – тогда бы они все уподобились северным зверям. Крестьяне быстро теряли сознание от удушья, и мучения их были коротки – гораздо короче голода, какой испытывал Тит и его братья, или отец, слёгший от горя и подкосивших его болезней последующей осенью.

Царство подлежало уничтожению. Император проявил пагубное милосердие, когда позволил северному народу жить дальше. И какой у этого был итог? Не прошло и двух десятилетий, как Царство вновь ожило, вновь принялось огрызаться, не пускать через Хребты имперские караваны, грабить имперских торговцев и убивать трибунов ещё о начала войны – и даже пытаться убить Магнуса, величайшего из полководцев, за которого Тит Мамилий был готов сложить свою голову, сколь бы страшные приказы тот ни отдавал.

Но на этот раз всё будет иначе.

Ходили и слухи, что Магнус был противником сожжений. Его гвардия, ступая на вражескую землю одной из первых, проливала кровь стальной резнёй – и мы шли за ними, нам доставались только те, кого они не взяли, на кого у них не хватило времени. Магнус брал пленных, а потом мы видели убитых вдоль обочин, истёкших кровью, словно полководец и сам смаковал убийства.

Легионеры, даже закалённые в боях и на маршах, выбивались из сил. За день они проходили несколько десятков вёрст, нагруженные снаряжением и пожитками, словно мулы. Они шагали, шагали и шагали весь день. Вечером разбивали укреплённые легионные лагеря, спали несколько часов и снова бросались вперёд… Новички из недавних пополнений валились от усталости, их ноги сводили судороги. Но упавших тут же подгоняли опытные сослуживцы, которые знали, к чему может привести невыполнение приказов…

Тит Мамилий пресекал любые попытки сделать привалы или замедлиться. Он сам выбивался из сил. Но если встанут несколько бойцов – встанет вся колонна. Возникнет путаница. Начнётся отставание. Растянется колонна. Плант вторжения провалится. Всем этим сможет воспользоваться враг. И тогда-то будет тяжелее всего…

Тит наказывал самых медленных, заставлял их обгонять центурию. И как бы смертельно ни уставали бойцы – человеческие тела были способны на куда большее, чем хотели бы думать поникшие головы. Удивительно, однако после бега в начало колонны провинившиеся больше не плелись медленно.

– Ещё совсем недавно с нами ходил! – высказался Катоний, его давнишний приятель. – А теперь совсем изменился. Стал командиром и обнаглел? Портишься со временем, Тит! Совсем скоро оскотинишься!

Такого к себе отношения и панибратства точно нельзя было спускать. И пусть Тит уважал Катония, пусть слова старого товарища его задели и указали на некоторую правду, но теперь Тит был командиром, а плох тот командир, чьи приказы не исполняются и тем более подвергаются сомнению перед всеми остальными подчинёнными.

Тит ответил сурово. Но Катоний не принял это во внимание. Он совсем разошёлся, перечисляя все грехи новоиспечённого центуриона. Пытаясь убедить того совершить привал или замедлиться, или вообще уйти с должности центуриона, Катоний перешёл на грубые оскорбления.

Поэтому Тит, собрав волю в кулак, казнил заговорившегося бойца на месте. Иначе было никак.

Страх – вот что должны испытывать наглецы, посягающие на власть командира!

– Знайте! Это всё делается ради вас же! – говорил Тит перед строем. – Вся строгость! Чем быстрей мы дойдём до врага, тем легче будет его победить! У Магнуса есть план, которому мы все должны подчиняться! И любой, не исполняющий приказы и пытающийся оспорить мой авторитет, будет наказан, как предатель, желающий поражения нашему отряду!

Тит отстоял свой авторитет. С этого момента бойцы центурии слушались его гораздо лучше и больше не шептались за спиной.

И тут и там доносились вести о том, как слёг, рыдая от усталости, какой-то очередной слабак. Таких командиры заставляли брать под руки или тащить на носилках вприбавку ко всему остальному. Бойцы быстро переучивали таких безвольных нытиков. Тит слышал о нескольких случаев смерти, хоть сам и не видел погибших, но марш действительно был невероятно тяжёлым.

В одном городке на пути легионов всё же организовали сопротивление. Местная дружина перегородила дорогу плотным строем между зданиями – их было не обойти с флангов. Защитники не разбежались, а встали на пути.

Тит Мамилий был брошен вперёд.

Его люди устали от броска, и, по мнению Тита, следовало бы бросить вперёд не пехоту, а бронированную конницу, чтобы нанести по пехоте таранный удар. Но приказы Магнуса не обсуждались, а Титу не повезло всё время марша быть почти во главе колонны. Он не мог осмелиться хоть как-то показаться в глазах своего трибуна или Магнуса негодным центурионом, которого следовало бы побыстрей сменить.

Центурия построилась в боевой порядок и двинулась на врага.

Тит командовал строго. Бойцы держали строй, надвигаясь на порядки врага единым маршем. За их спинами шагали другие отряды, которые вступят в бой, если центурия Тита будет разбита или отступит.

В них полетели стрелы и арбалетные болты. Но плотная «черепаха» щитов хорошо сдерживала смертельный шквал.

Тогда Тит увидел впереди оборванцев без должного снаряжения – многие были просто ополченцами без доспехов. Лишь некоторые были облачены в кольчуги, и только командиры и местная знать – в ламелляры. Тем временем в панцири были закованы почти все имперские солдаты. Именно потому они и победили в предыдущей войне. Именно потому победят и сейчас.

Торжество организации ведёт к победам. Но требует невероятных богатств, а, значит, и бесконечных завоеваний. Именно за этим все они здесь – чтобы у Империи были силы защищать их дома и семьи, чтобы те события не повторились вновь...

«И с этим сбродом нам предстоит сражаться?», мелькнуло в голове у Тита, когда когорта подошла к врагу почти вплотную. Он всегда думал, что царские воины гораздо страшнее и свирепей, что они были подобны медведям. Но он увидел растерянный сброд, увидел худые и осунувшиеся лица.

Мамилий кровожадно улыбнулся. Он отдал приказ:

– Стой!

Центурия замерла.

– Первый ряд! Пилумы!!

Метательные копья вонзились в щиты врагов. Длинный пилум серьёзно утяжелял щит. Покачиваясь, словно рычаг, он лишал врага маневренности…

– Второй ряд! Пилумы!

Бойцы второго ряда вышли вперёд и тоже швырнули копья. Смена рядов происходила до тех пор, пока Тит не убедился – передние ряды северных варваров лишены щитов.

– Плюмбаты!! – рявкнул Тит. И бойцы центурии швырнули мелкие и тяжёлые метательные дротики вверх, и восемь десятков плюмбат по навесной обрушилось на вражеский строй колючим градом, раня всех, кто не смог или не успел прикрыться щитами, всех, кто щитов вовсе не имел…

– Плюмбаты!! ЕЩЁ!! – снова ревел центурион, наслаждаясь криками боли, доносящимися из разрушающегося вражеского строя.

– Мечи! В атаку!

Центурия двинулась вперёд, со страшным рёвом выдыхая на каждом шаге.

– Раз! Два! Три!..

Ополченцы побежали прочь, перепугавшись надвигавшейся монолитной глыбы. Вражеские командиры ругались на сброд, а передние ряды пытались быстро перестроиться, чтобы сомкнуть плотную линию, убрав образовавшиеся бреши.

Но центурия подошла быстрее.

Началась резня.

Мечи имперцев вонзались во врагов.

Царские ублюдки ничего не могли поделать перед сплошной стеной, не могли ни оттолкнуть имперцев от себя, ибо сразу получали смертельные раны, ни пробить скутумы.

Город пал, защитники бежали, а Тит Мамилий шагнул на улицы, не понеся потерь, если не считать троих раненных стрелами – и это при том, что защитников было больше сотни.

– Так держать, – одобрил Магнус Прокул, когда его люди, личная охрана, хлынули следом, врываясь в дома, отнимая ценности и забирая в плен мирных жителей. – Отличная работа.

– Служу Империи! – ответил Тит.

– Я назначаю тебя первым центурионом. Теперь ты будешь командовать шестой когортой.

– Служу Империи!.. – перехватило дыхание у Тита, он даже покачнулся, словно Магнус этими словами его ударил. – Но как же Нумерий? Ведь он же первый центурион шестой когорты…

– Он не оправдал ожиданий, – сказал Магнус. – Он считал себя умнее, чем есть на самом деле и был разжалован. А ты, вижу, хорошо справился с маршем. Спуску своим людям не даёшь. И в бою хорош.

– Служу Империи…

– Принимай командование, «служитель»... Вашей когорте выпадает честь первой взойти на стены одной из крепостей, упрятавшейся в глубине Долины Ветра. На крепость рода Лончей. Не посрами честь своего меча!

Тит Мамилий, уставший, вымотавшийся, теперь был вынужден ещё и бегать всюду, по всей когорте, оценивая её готовность, её солдат, её боевой дух и всё приданное имущество. Он выслушивал доклады младших центурионов, которым ещё недавно сам подчинялся, и его голова не могла уместить то, что он, ещё неделю назад обычный солдат, теперь командует пятью сотнями и ведёт когорту в самое пекло…

Он был к этому не готов. Он был уверен, что страшно опозорится. Поэтому он носился, преодолевая смертельную усталость, ведь его жизнь теперь могла висеть на волоске. Он и радовался и беспокоился одновременно.

За один день до прибытия к Ветрограду Магнус собрал военный совет. Тит видел, как трибун Марий вышел из шатра мрачнее тучи. Военный совет с Магнусом его явно обеспокоил, а между тем Марий был единственным трибуном, пережившим дерзкие и вероломные покушения подлого некроманта. Остальные трибуны были убиты или отравлены посреди ночи, ещё до вторжения в Долину Ветра. Камил Миробоич мог достать любого… На место убитых Магнус назначал новых, так поднялся по карьерной лестнице и сам Тит. Возможно те убийства и были той последней каплей, вынудившей Императора отдать приказ о скорейшем вторжении. Следовало проучить некроманта, пока он не стал ещё сильнее.

– Завтра предстоит штурм Ветрограда, – объявили трибуны своем легионам. Мрачность Мария внушала в сердца бойцов тревогу – его люди пойдут самыми первыми, ведь он – самый опытный из оставшихся. Было видно, что решение Магнуса о столь поспешном штурме было воспринято старым трибуном с явным неудовольствием. Даже Тит Мамилий понимал, что хлынуть на стены крупного города без подготовки осадных приспособлений, без разворачивания осады и с суши и с моря – та ещё авантюра. И это ещё учитывая, что войска Империи истощены маршем и требуют отдыха – карабкаться на стены, когда все валятся с ног, затея очень плохая.

Но, должно быть, в Ветрограде им отворят ворота столь же гостеприимно, как это сделали на границе? Именно так думали все бойцы, услыхавшие приказ. Магнус наверняка всё просчитал. Его решения не бывают глупыми, они всегда ведут к победе.

В тот день когорта Тита держалась в середине строя и потому подошла значительно позднее легиона трибуна Мария, которому и было поручено штурмовать Ветроград сходу. Но, когда бойцы подошли к Ветрограду, увидев протяжённые и огромные стены, то они увидели страшную картину.

Легион Мария бежал.

Защитники не открыли ворот. Они оказали ожесточённое сопротивление на стенах. Рвы были усыпаны сотнями погибших. Защитники обратили Мария вспять и, тут же, совершили дерзкую конную вылазку, растоптав отступавших своей стальной гвардией…

Это был страшный позор.

Трибун Марий был обвинён Магнусом в трусости. Марий отвёл легион вопреки приказу биться до конца. Тут старый трибун и не выдержал – он высказал всё, что думал о Магнусе и о его самоубийственном приказе, приведшем к огромным потерям, а так же о бессмысленном маршброске, истощившем войска. Это было ошибкой.

Магнус выхватил меч и обезглавил склочного трибуна одним взмахом.

– ДЕЦИМАЦИЯ! – затем взревел Магнус нечеловеческим от ярости голосом.

Он выдвинул суровый приговор легиону, потерпевшему позорное поражение. Легион был опозорен и отступлением и тем, что был так легко опрокинут вражеской конницей – если бы не катафракты, заставившие гвардейцев Мал Леона трусливо вбежать обратно за ворота, то легион, возможно, был бы разгромлен начисто.

Трибуны, пожелавшие оспорить решение полководца, явно не подходящее для самого разгара войны, были тотчас взяты под стражу, а на их место Магнус просто назначил новых. За неделю марша армия изменилась до неузнаваемости – почти везде были назначены новые командиры, а старые были сняты с должностей по самым различным причинам.

– Побеждает только армия, способная наказывать за проступки! – вещал Магнус перед войсками. – Побеждает только армия, способная отторгать, словно гной из раны, бесполезные звенья! Будь то рядовой трус или возомнивший о себе многое военачальник! Армия Империи – это механизм! Безжалостно перемалывающий врагов своими шестернями. А механизм должен быть отлаженным. И бездушным. И пусть каждый прочувствует этот закон своими собственными руками, когда будет забивать насмерть своего боевого товарища и друга! Вы провинились! И понесёте наказание!

Страшный жребий определил каждого десятого бойца в легионе. Остальные девять должны были забить его палками насмерть. Страшная кара за поражение. Ослушавшихся уничтожали полностью всем отрядом. Избранные жребием вопили от кажущейся несправедливости, а их соратники мрачнели, пытаясь убивать боевого товарища одним метким ударом в затылок – это у них получалось далеко не всегда.

По мнению Магнуса, децимация искоренит из армии своеволие и неподчинение, закалит её перед лицом угроз и сделает непобедимой. Суровому полководцу повиновались. Его боялись и уважали.

Тит Мамилий выдохнул с облегчением – его когорта не принадлежала легиону Мария и при этом не должна была участвовать в штурме могучего Ветрограда, не пожелавшего открыть свои врата так, как это сделали внедрённые предатели на границе… Когорта Мамилия отправлялась вглубь Долины.

Прежде, чем колонна тронулась в путь к крепости Лончей, Тит успел увидать безумство Мал Леона. Князь Долины Ветра вышел на стены. Он кричал оттуда и уверял имперцев в том, что все они подохнут – ведь с севера идёт Камил Миробоич со своими армиями мёртвых – этот новый великолепный и неотразимый Царь спасёт Долину Ветра от вторженцев, а потом, говорил восторженный Мал Леон, возьмёт её под свою защиту и уничтожит каждого имперца, вырежет каждую семью – от мала до велика, отомстит за каждую сожжённую деревню.

Магнус лишь усмехался на эти речи. Он готовил очередной штурм.

Шесть когорт новоназначенного трибуна Луцилия были отправлены вглубь Долины Ветра. В их числе была и когорта первого центуриона Тита Мамилия.

На фоне зверских наказаний и казней за трусость, повышение своё Тит Мамилий воспринимал, как нечто тем более невероятное. Ему просто везло? Или он и в самом деле был лучше многих? Как бы то ни было, Тит и помыслить не мог об отдыхе – он превратился в зверя, которого боялся каждый солдат, и приказы которого выполнялись беспрекословно. Он выполнял все приказы сам и заставлял других подчиняться себе.

На кону могла оказаться и его жизнь. Слова Мал Леона слыхали все – Царство, уничтожит Империю, если они потерпят здесь поражение. Приказы Магнуса следовало выполнять любой ценой, ведь только он знает, как всегда побеждать, ведь только он знает, как нужно бороться с северными варварами, борьбе с которыми он посвятил свою героическую молодость.

Каждую ночь армии империи разбивали лагерь, скорее похожий на крепость. Землемеры размечали лагерь на подходящем для обороны места незадолго до подхода солдат, а затем тысячи легионеров кропотливо трудились. Половина войска копала лопатами полевой ров глубиной почти в рост и шириной в половину роста, а другая половина – вбивала колья, готовила дрова и копала сортиры.

Проходил час-два, и посреди полей и холмов появлялся целый город – строго прямоугольной формы – со своими улочками, шатрами и палатками в роли домов, где каждый боец имел своё строго отведённое место. Каждый солдат делал понемногу, но получалось невероятное.

Никто, кроме Имперской армии, не был способен на такие подвиги. Именно поэтому Империя всегда и всех побеждала. Враг, даже напади он на лагерь, встретит среди поля в ночи невесть откуда появившуюся крепость – или, скорее, большой острог со рвом – и, если он не знает, как воюют имперцы, если он с ними ещё не сталкивался – его «неожиданный удар» застопорится.

Так случилось и той самой ночью, когда к лагерю шести имперских кагорт неведомо откуда хлынули полчища мертвецов...

Спасибо за донаты!!

Артур Григорьевич 7777р " Вощем то первый Донат мой. Читаю тебя давно, еще когда Метаморфозу писал, с тех пор не пропускаю ни одного чтива. Хорошо делаешь свое дело, успехов тебе🥺❤️" ответ: спасибо!!!

Померанцев Алексей 7000р

Татьяна Власова 100р

Темнейший на АТ: https://author.today/work/442378