О сексуальной революции в Европе
К сегодняшнему дню написаны горы литературы, исследований и мнений о причинах сексуальной революции в Европе к середине XX века. Одни увязывают эту революцию с «молодёжной» революцией в 1968 году, другие с открытием противозачаточных таблеток, сделавших женщину более или менее свободной, третьи – с мощным наступлением телевидения, Интернета, видео и даже колготок.
А были ещё и четвёртые, пятые, шестые и седьмые… Двадцатый век оказался силён на всякие социальные потрясения и открытия, на прорывные технологии. Но всё же, какое событие «запустило» маховик сексуального смерча, трепавшего западный мир и Россию почти весь ушедший век? И прежде всего его первую половину, в России – сталинский период истории.
Всё началось с мировой войны 1914 года, которая сумела загнать в окопы добрую половину мужчин из цивилизованных стран. Не профессиональные, а массовые миллионные армии призывников держали фронты, делая противоестественной жизнь в тылу.
Первая мировая вытолкнула секс из темноты на свет, потому что счет шел на миллионы. 20 миллионов солдат с обеих сторон, 10 миллионов смертей, 800 тысяч сестёр милосердия в действующих армиях, около 4 миллионов мирных граждан, вовлеченных в сражения и пострадавших от них; около 20 миллионов оставленных матерей, жён, невест, чьи сыновья, мужья и женихи на несколько лет зарылись в окопы, около 7 миллионов невест и вдов, к которым не вернулись их парни и мужчины, погибшие на фронте.
Свидетели не врут. Особенно те, кто сам был втиснут в водоворот этой похоти, как немецкий художник Ганс Грундиг:
«Женщины, повсюду было множество женщин, – у штампов, у токарных станков, у автоматов; истощённые, пожелтевшие, они выполняли свою работу без улыбки, без смеха. Пожилые мужчины, уцелевшие от последней мобилизации, стояли у своих станков в угрюмом безмолвии, работали без единой шутки. А среди них во всех цехах сновали мальчики-подростки. Только они и были в хорошем настроении. Странный мир открылся мне! Люди говорили почти исключительно о еде! Чем кормят сегодня в столовой? Где бы раздобыть несколько картофелин? Что бы обменять на продукты в воскресенье у крестьян? Не помню, шла ли когда-нибудь речь о жестокой войне. Её словно куда-то отодвинули, каждый старался о ней забыть. Но она всё-таки была здесь, незримая, зловещая, страшная для каждого из нас. Незримо присутствовало и нечто другое – нездоровое напряжение, которое исходило от женщин, стоявших у станков, и захлёстывало юношей, едва достигших шестнадцатилетнего возраста. Прошло очень немного времени, и у них появились победоносные повадки – прямо петухи в курятнике…
Однажды я случайно оказался свидетелем бурной оргии любви и соития; это произошло в обеденный перерыв на материальном складе. Словно баран перед новыми воротами, остановился я, как вкопанный, на пороге и просто не знал, куда деваться от смущения. Для меня бы, вероятно, всё на этом и кончилось; разумеется, я никому бы и словом не обмолвился. Однако так легко отделаться мне не удалось. А всё из-за Гертруды, которая с тех пор начала то и дело со мной заговаривать. «Ты никому не расскажешь?»
–«Ну конечно, не расскажу» – твердил я…
«И всё-таки ты расскажешь, – заявила она, – если только не сделаешь со мной то же, что видел на складе. Вот тогда ты и в самом деле будешь держать язык за зубами…».
Но что же было существенно в те времена? Прежде всего, голод, вгрызавшийся людям в желудок, затем любовь, которой они были лишены. Но где же, где были молодые мужчины, полные сил, блестящих способностей и дарований? Они гнили во Фландрии и на Сомме, оторванные от родины, от жён и детей. Отвратительным кривым зеркалом любви был сексуальный угар, охвативший тех, кто остался дома».
Через десять лет после войны, в начале 30‑х годов, социальный психоаналитик Вильгельм Райх, отодвинув Фрейда с его психологической теорией, обескуражил общественность понятием сексуальной энергетики.
Как сексуальное влечение, сексуальная напряженность влияют на социально-экономические процессы? По его мнению, – одной из важнейших общественных предпосылок возникновения сексуальной энергетики на социальном уровне послужило создание гигантских отраслей промышленности с огромным числом рабочих и служащих. Этот процесс и потряс до основания двух центральных столпов моралистической антисексуальной атмосферы – мелкое предприятие и семью.
Но главный удар нанесла война. Вырвав мужчин с заводов, она привела туда женщин. Мужчинам – фронт, тыл и промышленность – женщинам.
На фронте миллионы отделённых от женщин молодых мужчин каждый день ходили по грани жизни и смерти. В этом черно-белом существовании секс, забитый ожиданием смерти, становился едва ли не главным ощущением прошлой жизни и главным желанием жизни будущей, если, конечно, доведётся выжить. Война порождала желание женщины, и она же убивала его. Вернувшиеся фронтовики, истерзанные газами и пулями, осколками снарядов и мин, зачастую полностью или частично недееспособные в сексуальном смысле, не могли унять сексуальную лихорадку встретивших их женщин.
«Когда я был в итальянской армии, меня изрешетили шрапнелью, и мне пришлось провести некоторое время в урологическом отделении. Там я навидался этих несчастных – у них всё было разорвано. Большинство пострадало от пехотных мин, которые были устроены так, чтобы разорвать всё между ног. Непреложная теория гласит: ничто не может эффективнее и быстрее вывести солдата из строя, чем расстрел его яиц» – так рассказывал Эрнест Хемингуэй, великий американский писатель, о своих ощущениях войны.
Пехотной миной по гениталиям – это изобретение всё той же, Первой мировой, по театрам сражений которой Хемингуэй таскался в своём санитарном автомобиле.
Потом он эти ощущения связал с героем своего лучшего, по моему мнению, романа «Фиеста. И восходит солнце» Джейком Барнсом. Тот страдал от физической боли и сексуального бессилия при огромной любви к героине этого романа леди Эшли.
Светлый и печальный роман. Читателям, возможно, неизвестно, но Хемингуэй так вжился в образ Барнса, что, искренне любя свою вторую жену Поли́н, совершенно не мог заниматься с ней любовью, как Барнс не мог проделывать это с леди Эшли.
А Хемингуэю, как и Барнсу, было от роду всего 25 лет. Но преодолеть этот синдром ему не помогли ни врачи, ни даже ежедневный стакан крови из свежей телячьей печени по утрам.
И тогда любящая жена сказала просто: «Сходи в церковь, помолись». Атеист Хемингуэй так и сделал. Вернулся, обнял Полин, и все получилось – мощно и чисто.
А Джейку Барнсу, солдату Первой мировой, не помогло ничего. Ему осталась только боль, окрашенная любовью и переданная великим писателем так, что её ощущаешь, как свою. Война разбудила эту любовь, и она же сделала её несчастной – любовь без наслаждения сексом.
Такова война – она и разбудит, она и накажет. Боль, страдание, секс и смерть. Если не смерть, то часто искалеченная жизнь. Об этом, например, сохранилось много документов в архивах французской контрразведки: «25 процентов французских солдат, побывавших в отпуске в Париже, заразились венерическими болезнями». Власти разражались сентенциями о патриотизме: «Солдат, заболевший сифилисом, – не боец», призывали к осторожности, напоминали о семье.
Какая семья?! Разбуженное фронтом желание не знало границ. Никакие увещевания не помогали. Тогда моралистов подвинули в сторону, а ситуацию отдали на откуп врачам. По их совету солдат вооружили ртутной мазью. Сексуальный накал становился жарче, но заболеваемость только по Парижу снизилась до 5 процентов.
Из Первой мировой войны Европа вышла другой. Военная отрава изменила мироощущение мужчин и женщин, пределы доступного, границы любви, наслаждения и боли. Оставшиеся в живых потащили это в мирную жизнь. Эрнест Хемингуэй, Эрих Ремарк, Ричард Олдингтон писали о потерянном поколении, изувеченном войной. Антивоенный настрой этого поколения потом тихо растворялся в омуте разврата. Чувства к женщине все чаще окрашивались в цвета грязи, пошлости, хулиганства плоти.
Второй роман Хемингуэя после «Фиесты» – «Прощай, оружие!» вполне можно было бы назвать «Прощай, любовь!». Любовь кончается, и наступает пустота нарастающего греха. Хемингуэй находился на вершине славы, но его психологическое состояние было далеко от благополучия. Кроме того, что значительную часть жизни он страдал от алкогольной зависимости, были и другие диагнозы – от биполярного психоза и травматического повреждения мозга до нарциссического расстройства личности (так называемое патологическое самолюбование).
В результате писателя поместили в психиатрическую клинику, где после 15 сеансов электросудорожной терапии он совершенно утратил память и способность формулировать мысли. А вскоре после выписки, в июле 1961 года, Хемингуэй застрелился из своего любимого ружья. Вот такой печальный конец гения.
Любовь, отравленную ядом изощрённой сексуальности, породила послевоенная Европа. Сексуальная энергетика нашла для себя выход в сексуальных контактов вне семейного и любовного поля.
В России ситуация сложилась ещё более экстремальная. После Первой мировой, а затем ещё и Гражданской войн (шесть лет боевых действий!) женщин в стране стало на 4 миллиона больше, чем мужчин. Причём, женщин в расцвете лет. Они-то и стали центром сексуальной напряженности в обществе.
И власть большевиков придала этой напряженности идейную заостренность, обёрнутую в псевдотеоретические изыскания. Теоретиком выступила заметный деятель Российской коммунистической партии Александра Михайловна Коллонтай. Из-под её пера вышел целый свод работ по социологии секса. Ещё в дореволюционной эмиграции, предвосхищая Вильгельма Райха, она сочиняет «Социальные основы женского вопроса».
Вот как выглядит квинтэссенция идей Александры Михайловны:
«Для классовых задач пролетариата совершенно безразлично, принимает ли любовь формы длительно оформленного союза или выражается в виде преходящей связи. Идеология рабочего класса не ставит таких формальных границ любви».
Были потом ещё и течения вроде «Долой стыд!», участниками которого были даже некоторые представители партийной верхушки, не считавшие зазорным ходить по улицам в чём мать родила. А Маяковский с Бурлюком прогуливались по черноморским набережным в компании с девицей лёгкого поведения. на которой из предметов туалета была только красная лента через плечо с надписью «Долой стыд!».
Всё это было. И хотя в дальнейшем произошли некоторые корректировки поведения «народных масс», полностью вернуться к прошлому оказалось невозможным.
Следы сексуальной революции видны повсюду.
