Тогда детскую романтику Михаила быстро похоронили и гремящий, окутанный пылью грузовик, и армейская баня с пахнущими дёгтем сапогами,  и до блеска начищенная, но неуютная казарма. Ему страстно захотелось немедленно пойти в штаб за документами и вернуться домой. Он бы так и сделал, если бы не черноволосый кудрявый паренёк, окликнувший его в тот момент, когда первокурсники выполняли своё первое задание ‒ заправить койки выданным чистым, но неприятно-казённым бельём.

‒ Эй, воин! Совсем расчувствовался? Чем киснуть, давай лучше знакомиться! ‒ окликнул его  худощавый черноволосый паренёк у соседней койки. Он стоял, уткнув жилистые тонкие руки в бока, и улыбался широкой, почти до ушей улыбкой, озорно поблёскивая янтарём глаз. Из-за худобы он казался высоким, но как потом оказалось, был не намного выше склонного к полноте Михаила. Михаил не сдержался и улыбнулся в ответ:

‒ Давай! ‒ ответил он и протянул руку, ‒ Михаил, Николаев!

‒ Аширов, Борис, ‒ сказал паренёк и крепко сжал сильной ладонью протянутую руку. От желания покинуть училище не осталось и следа. Так, благодаря Борису, Михаил остался в училище.

Особенно помог Борька в первое время. Тогда Михаила сильно угнетали наряды по кухне. Ранние подъёмы, затяжные кроссы, физическая тренировка, строевые занятия ‒ всё это Михаил переносил сносно, а вот наряды на кухню, ‒ плохо. Наряд заступал вечером, перед ужином, и допоздна драил обширный, как аэродром, кафельный пол столовой, кухни, с таким же, но более жирным полом, и горы грязной алюминиевой посуды; Михаил возвращался в казарму без рук-без ног, а рано утром, не успев выспаться, брёл с курсантами наряда обратно, что бы начать всё  сначала. Особенно тяжело было сдавать наряд, ‒ часто новым дежурным по столовой попадался слишком вредный сержант, придиравшийся ко всякой мелочи, и тогда приходилось шуршать до самой ночи.

И как однажды Михаил был удивлён, когда, ползая по кафельному полу с жирной тряпкой в руках, он увидел в густых клубах пара, возле большого железного чана театрально взмахивавшего худыми жилистыми руками Борьку. В тот момент он был страшным и прекрасным демоном, сверкающим янтарными молниями из безумных глаз и  творившим в облаках свой таинственный магический ритуал. После каждого взмаха в его руках волшебным образом проявлялся диск алюминиевой тарелки, который он, со зловещей ухмылкой до скрипа оттирал и ловким движением отправлял в соседний чан для ополаскивания.

Михаил тогда был просто потрясён: Борька получал удовольствие, превратив наряд на кухню в увлекательное действо! И впоследствии он никогда не переставал удивляться потрясающей Борькиной способности превращать любую неприятную жизненную ситуацию в увлекательное приключение.

‒ Давай, Мишель, не заставляй Репкина беспокоиться! ‒ подталкивал Борька Михаила к двери канцелярии.

‒ А ну, как отчислит сейчас? ‒ сказал Михаил.

‒ Не отчислит. Ему это сейчас ни к чему. Ещё одно ЧП в сундук, и так доверху набитый этим добром?

Репкин действительно, не собирался отчислять Михаила, так, поскрипел только зубами, попугал, и в итоге назначил пять нарядов по кухне, несмотря на то, что курсантов выпускного курса по традиции, на кухню не назначали. «Не переживай, не будет никаких нарядов», ‒ хихикнул Борька, похлопав Михаила по плечу. Всё-то ты знаешь, подумал Михаил, но, Борьке поверил.

Ему вспомнился случай, произошедший в первый месяц учёбы. В училище тогда действовало правило, по которому в течение трёх месяцев, несмотря на то, что все поступившие успешно сдали экзамены, отбор продолжался, и в результате отчислялось до двадцати процентов первокурсников. В основном отчислялись те, кто не выдерживал обрушившихся на ещё вчерашних школьников больших физических нагрузок.

Тогда Михаил откровенно испугался: бег на длинные дистанции был его слабым местом. Короткие дистанции он одолевал хорошо, но на длинных быстро задыхался, а в училище ценился бег именно на длинные дистанции, да ещё с нагрузкой, с серьёзной «обвеской» разным неудобным, бряцающим и часто бьющим по разным частям тела снаряжением.

Уже в начале дистанции он почувствовал что задыхается, а ещё через некоторое время в глазах помутилось, а в правом боку сильно закололо. «Всё, к чёрту это училище, - шептал он, сейчас упаду на обочину, и пусть отчисляют», – но вдруг, боковым зрением уловил янтарные искорки. Рядом бежал Борька, и  смотрел на него пристальным, немигающим взглядом. Михаил почувствовал неожиданный прилив сил, и произошло чудо: он пришёл к финишу третьим! Первым был, как и всегда впоследствии, Витька Суворин, высокий и жилистый как скаковой жеребец, вторым худощавый невысокий Борька.

Михаил хорошо помнил ещё одно значащие событие, произошедшее гораздо позже, когда курсантам предстояли впервые полёты на учебных аерах.

До этого дня аеры вызывали у Михаила только восторг. С детства стремительные контуры этих летающих машин завораживали; он с увлечением рассматривал картинки с воздушными боями, интересовался характеристиками разных моделей, и уже в училище с воодушевлением изучал их устройство. Но когда он забрался в кабину, пристегнул себя ремнём к жёсткому неудобному креслу, то неожиданно почувствовал непреодолимый, панический страх. Полёт предстоял только через несколько дней, но Михаил уже знал, что ни за что не сядет в эту ненадёжную жестяную коробку, пойдет в штаб училища и напишет рапорт об отчислении. Обладая хорошим воображением, он видел себя в этой самой ненадёжной жестяной коробке, не такой уж совершенной, как ему казалось раньше, намертво пристёгнутым к жёсткому креслу, совсем не приспособленному для человеческого тела, беспомощным и обречённым, на огромной высоте, и от ужаса становилось кисло в горле.

Но тут к аеру весёлой походкой подошёл Борька, звонко похлопал ладонью по корпусу: «красивая птичка! Как думаешь, Мишель?» Михаил улыбнулся, и помахал Борьке из кабины рукой. Через несколько дней полёт Михаила прошёл прекрасно! Впечатления были потрясающими! Впоследствии он почти всегда выполнял все лётные упражнения на отлично.

Подразделение возвращалось с обеда ленивым строем. За неровный шаг к выпускникам особенно не придирались. Очередной наряд по кухне должен был заступить перед ужином, и Михаил шагал, уныло повесив голову. Фиолетовое небо вдруг затянулось тёмными клубящимися тучами и в воздухе запахло сырой осенью.

Когда строй поворачивал к казарме, Борька тронул Михаила за плечо и показал на чёрный штабной автомобиль, взъезжавший в массивные железные ворота училища. «Наряда не будет»  ‒ подмигнул он и улыбнулся.

В свободный час после обеда капитан Репкин вызвал Михаила и Борьку в канцелярию, и приказал немедленно идти в штаб. Для чего их вызвали, он не сказал, только зловеще сощурился.

‒ Злится, ‒ сказал Борька, когда друзья вышли из казармы и направились к штабу.

‒ С чего бы? В штаб, как правило, вызывают не за пряниками. Небось, всё-таки, настучал наш капитан.

‒ Бывает, и за пряниками тоже, ‒ улыбнулся Борька.

В штабе курсантов ждал невысокий полноватый, с большими смешными ушами генерал. Представился он Красновым Вадимом Мироновичем, и сразу категорически запретил курсантам обращаться к нему по званию. «Я, ребятки, человек то сугубо гражданский, а форма, это так, по должности положена». Он сообщил курсантам об особом задании, которое высокое руководство решило на них возложить и подробности которого им будут известны после их прибытия в Центр Космических Исследований. Решение какого руководства, курсантам было непонятно, но задавать вопросы они не решились.

‒ Ты понял, Центр Космических! ‒ поднял к верху палец Борька, когда друзья возвращались в казарму.

‒ Честно говоря, ничего не понял, ‒ развёл руками Михаил.

В тот же день Борьку и Михаила перевели из казармы в офицерское общежитие. Ещё через неделю они сдали досрочные экзамены, получили первые офицерские звания, и улетели с Вадимом Мироновичем в ЦКИ ‒ Центр Космических Исследований.

Скоростной аер Центра летел над плотным слоем облаков, в редких разрывах которого мелькал причудливыми узорами земной ковёр, а над ним застыл величавый в своей неподвижности огромный белёсый шар. Михаил сидел в удобном мягком кресле, разглядывая богатую отделку салона и восхищаясь мягкостью хода аера, совсем не сравнимого с дребезжащими примитивными аерами училища; Борька уткнулся в иллюминатор, наслаждаясь видами, а Вадим Миронович, откинувшись на спинку кресла, сидел, не шевелясь, с закрытыми глазами.

В отличие от подопечных Вадим Миронович не испытывал восторга, для него это была будничная рабочая командировка. Он работал в Центре главным инструктором, и регулярно занимался подбором кандидатов для лётной работы, но это задание было не совсем обычным. Ему вспомнился разговор с начальником научного сектора Пашуком перед командировкой. «Дорогой Вадим, ‒ говорил высокорослый Пташук, поправляя грациозным движением элегантный костюм, заставляя невысокого, полного Вадима Мироновича поёжиться под своим генеральским мундиром,  ‒ на этот раз задание немного сложнее. Нам нужны не просто кандидаты, а кандидаты для участия в программе «Чёрная Луна», понимаешь?» «Нет, не понимаю. Это что ещё за Луна такая? - удивился Вадим. ‒ Нас, инструкторов, не посвящают в закрытые программы Центра, ты же, Сергей Петрович, прекрасно это знаешь». Пташук пару секунд пристально смотрел на Вадима Мироновича, как будто раздумывая открыть ли ему важную тайну, и, наконец, решившись, коротко посвятил его в суть дела.

Значит, Сергей Петрович, я везу тебе космонавтов, подумал Вадим Миронович, хлопнул ладонями о поручни сиденья и открыл глаза. Аер качнуло, видимо, при поворотном манёвре. Вадим Миронович продолжал думать: задание он выполнил, Пташук будет доволен, но почему его постоянно охватывает тревожное чувство? Оно появилось ещё когда Вадим вылетал в командировку, но тогда он просто не обращал не него внимания.

Всё время полёта, и сидя в машине, мчавшейся от аэродрома к административному корпусу Центра, Вадим Миронович мучительно искал ответ на вопрос ‒ что же не так, откуда эта тревога?

Михаил и Борька сидели на широком заднем сиденье и беззаботно болтали.

Со стороны Центр показался Михаилу древним городом: высокая каменная стена, большие, обитые кованым железом двустворчатые ворота, цилиндрические зубчатые башни; странного вида разнообразной формы, в большинстве своём белые, дома.

Вадим Миронович разместил друзей в гостинице, велев им никуда не выходить и ждать его возвращения, а сам отправился к административному зданию.

‒ Ааа, сам Вадим Миронович, решил посетить нашу скромную обитель! ‒ улыбнулся Пташук, увидев в дверях Вадима. ‒ Проходи дорогой, садись. ‒ Пташук, копируя Фролова Кирилла, подошёл к окну, и стал выражать восхищение окружающим пейзажем. Но Вадим Миронович его не поддержал:

‒ Скажи, Сергей Петрович, а Центр когда-нибудь уже отправлял человека в космос?

‒ Нет, а почему ты спросил? ‒ Пташук быстро отошёл от окна и сел за стол.

‒ Так просто, интересно…. Мы же, инструктора, не посвящены….

‒ Ну, Вадим, давай без обид. У каждого свои задачи, не мне тебе рассказывать. Но, тебя, можно сказать, как руководителя сектора, допустимо посвятить в некоторые детали…. ‒ Пташук заметил кислое выражение Вадима Мироновича, и продолжил: ‒ Ты пойми, Вадим, меня тоже не во всё посвящают. Ну да ладно. Пилотов, которых ты подобрал, как ты уже знаешь, планируется использовать в программе….

‒ Чёрная Луна, ‒ вставил Вадим Миронович.

‒ Да, именно так. Ты правильно спросил, про космос. Центр никогда не посылал человека за пределы атмосферы. Луну мы изучаем, она близко, всё видно в телескопы, автоматы запускаем.  Но вот зимой наши астрофизические лаборатории стали жаловаться на сбой работы оборудования, все, сразу. Это было очень странно. Ну, стали разбираться, и неожиданно выяснилось, что некоторые фундаментальные физические постоянные вдруг начали менять свои значения, не сильно, но меняли. Представляешь, что это значит? ‒ Вадим понимающе качнул головой. ‒ Думаю, не совсем представляешь. Пока изменения слабые, и носят временный характер, это вызывает просто небольшие перебои в работе систем энергетики, связи, различной техники. В бытовом плане это пока не заметно, мало ли, бывает. Но если эти изменения примут более глубокий и постоянный характер, это будет означать конец нашей цивилизации. Мы опустимся на уровень дикарей.  И тогда, Вадим, снимешь ты генеральскую форму, и пойдёшь сажать редиску на своей недостроенной вилле. ‒ Пташук улыбнулся своей шутке, и продолжил: ‒ Незадолго до этого события была зафиксирована вспышка сверхновой, практически, на границе видимой вселенной.  Это не просто сверхновая, а нечто нам пока не известное. И в довершение: с горизонта луны, почти с самой поверхности, начал работать источник сигналов, явно не природного происхождения. Расшифровать его пока не удалось, но есть ощущение, что кто-то пытается сообщить нам очень важную информацию. И все три события, есть такое ощущение, как-то связаны между собой. ‒ Пташук  замолчал, встал, прошёлся по кабинету и распахнул окно.

В кабинет проник слабо уловимый аромат дальних лугов. Вадим сидел в кресле, опустив голову, обдумывая услышанное. Молчание затянулось. Пташук стоял неподвижно, глядя в раскрытое окно, массивные напольные часы неторопливо качали маятником, издавая приглушённое тик-тик-тик, в полумраке кабинета поблёскивали слабым лунным светом стёкла старинного резного шкафа.

До Вадима донёсся густой запах увядающей травы. Он поднял голову. На краю большого стола Пташука стояла стеклянная банка с поникшими полевыми цветами; видно было, что воду в ней давно не меняли. Эта банка никак не вязалась с величественным официозом кабинета Пташука. Откуда она тут взялась?

‒ Послушай, Сергей Петрович, неужели автоматические станции на луне не могут обнаружить источник сигнала? ‒ наконец спросил Вадим. Пашук повернулся:

‒ В том то и дело, Вадим, что не могут. Не видит автоматика. Единственный вариант ‒ живой человек, космонавт.

‒ Но опыта космонавта не было, ты сам сказал,  какова вероятность успеха?

‒ Вадим! ‒ ты разве не понял, с чем мы столкнулись? Сейчас выбора нет, да и времени тоже. Программа и бюджет уже утверждены, на правительственном уровне…. У тебя сомнения? — Пташук сощурил глаза.

‒ Нет-нет, ‒ поспешно ответил Вадим, ‒ какие тут могут быть сомнения…. Разве только…. ‒ он запнулся, и замолчал.

‒ Ещё бы, вилла то не достроена…. ‒ как-то нехорошо улыбнулся Пташук.

Возвращался к себе Вадим Миронович с тяжёлым чувством. Вокруг него с деловым видом шагали люди, ездили электрокары, автомобили ‒ Центр жил своей будничной жизнью, как будто никакой программы «Чёрной Луны» не было вовсе, или, как будто эта программа была чем-то обычным, будничным, и таких программ в Центре было каждый день по нескольку.

Поначалу Михаилу и Борьке нравилось в Центре. Всё здесь было необычно: и дома, и машины, и люди. Особенно их впечатляли научные лаборатории с фантастическим, незнакомым им раньше оборудованием, обширные поля с огромными, блестящими на солнце чашами радиотелескопов, аэродром с большими, чудного вида, аерами.

Но вскоре начался этап интенсивной подготовки, занимавший почти всё их время, за исключением сна, и друзьям стало не до впечатлений. Их посвятили в некоторые детали программы, доходчиво объяснили важность выпавшей на их долю миссии, так, что они  прониклись и с энтузиазмом воспринимали все тяготы, порой невыносимые, насупившей новой реальности.

Даже медицинские эксперименты Михаил встречал с воодушевлением, хотя всю свою прошлую жизнь врачи и всякие медицинские процедуры вызывали у него панический страх. Борька же, со свойственной ему нечеловеческой психологией наслаждался тяготами, причем, чем тяжелее они были, тем шире была его улыбка.

Как-то после упражнений на центрифуге Михаил, с посеревшим лицом, склонившись к полу, сидел на скамейке, его мутило. Через несколько минут рядом плюхнулся Борька, закончивший те же упражнения немного позже. «Эх, замечательно покружился! Удивительная карусель! Так бы и не вылезал!» - удовлетворённо крякнул он, потягиваясь и откинувшись на спинку скамейки.

Но бывало, что и Михаил брал верх. На занятиях на тренажёре, имитирующем кабину космического корабля, надо было чётко запомнить и выполнить последовательность действий, включение тех или иных тумблеров, быстро реагировать на внезапное изменение показаний приборов, и вот тут-то Борька иногда давал сбой. Михаил с удовольствием объяснял ему, какой тумблер, в какой последовательности включать, и зачем. Это были редкие моменты его торжества.

В один из редких выходных дней друзья гуляли по парку Центра. Парк был уютный, утопающий в пышной, разнообразной растительности, с множеством небольших прудов, населённых редкими породами причудливых расцветок водоплавающих птиц, с многочисленными ажурными павильонами закусочных и ресторанчиков.

‒ Как думаешь, поверхность луны твёрдая, или рыхлая? ‒ спросил Борька. Михаил хотел было ответить, о луне он читал много, но, вопрос неожиданно поставил его в тупик: какова поверхность луны он не помнил.

‒ А вот полетим, пощупаем, ‒ отшутился он.

‒ Да вроде, в программе, высадки на поверхность нет, ‒ заметил Борька.

‒ Ничего, пониже опустимся, потрогаем,… ‒ продолжал попытки шутить Михаил.

‒ Да ладно, Мишель, не парься. В библиотеке, возьмём журнал, почитаем. Пошли-ка лучше в павильон, лимонаду выпьем, а то выходной скоро закончится.

Они уселись за столик, поставив перед собой стаканы с лимонадом и тарелки с пирожными.

‒ Я вот что думаю, нам же здесь говорили, что мы спасители не только нашей цивилизации, но всего человечества. Так? ‒ вдруг спросил Михаил.

‒ Ну, так, а что тебя смущает? ‒ Борька залпом опустошил пол стакана лимонада и затолкал в рот огромное, с кремовыми розочками пирожное.

Продолжение следует.

Чёрная луна

Кирилл Алексеевич, человек далеко не юный, но по юношески стройный и подтянутый, стоял, широко расставив ноги, сцепив руки за спиной, перед  окном своего большого кабинета и любовался с высоты пятидесятого этажа раскинувшимся за ним пейзажем, восхищавшим его обширными зелёными лугами, обрамлёнными зубчатым лесным частоколом, убегавшей к горизонту извилистой лентой тёмной, цвета индиго, реки, и, занимавшим почти треть бледно-фиолетового  неба громадным белёсым шаром, инкрустированным изящным узором бордово-оранжевых облаков.

Услышав за спиной робкое покашливание, Кирилл обернулся.  В глубоком кожаном кресле у массивного, чёрного дерева стола сидел Пташук и нервно теребил в руках бумаги, не решаясь окликнуть шефа. Было видно, что ему есть что сказать.

‒ Извини Сергей, но вот, сколько лет сморю в это окно, и не перестаю восхищаться. Такая природа вокруг…. Ну, с чем пришёл?

‒ Да уж, основатели Центра разбирались не только в науке, ‒ робко поддакнул Пташук. Уверенный в себе, высокий, всегда в модном элегантном костюме, быстро сделавший карьеру в Центре, и, как поговаривали многие, прицеливавшийся на самый верх,  при Кирилле он тушевался, как нашкодивший школьник перед учителем. ‒ А пришёл вот с чем: сегодня утром в лабораториях при проведении очередных экспериментов стали получать, мягко сказать, странные результаты. Поначалу грешили на оплошности ввода данных, но когда проверили ещё раз, всё повторилось. Естественно, всё тщательно проанализировали, и пришли к неожиданному выводу….  –  Пташук запнулся.

‒ Ну, Сергей, не томи. ‒ Заинтригованный, Кирилл уселся в кресло напротив.

‒ Вот и говорю, странные…. ‒ Пташук, как бы в опаске, протянул Кириллу бумаги. ‒ Невероятно конечно, но некоторые физические постоянные периодически начали менять свои значения.

‒ Ты уверен? Сам проверял? – недоверчиво прищурился Кирилл, беря бумаги. Быстро пробежав их глазами, Кирилл посмотрел на Пташука:  – Сергей Петрович, дорогой, ты думаешь, это возможно?

‒ Невозможно, но, расчёты показывают... ‒ Пташук виновато опустил глаза. ‒ Конечно, выводы делать рано, возможно, где-то что-то упустили, обязательно ещё и ещё раз проверим. Но это не всё, – со стороны луны на частоте работы наших систем связи обнаружился, опять-таки, странный сигнал. С первого взгляда понятно, что сигнал не природного происхождения, прослеживается чёткая структура, но…. Расшифровать сходу не можем.

‒ Источник на поверхности луны?

‒ Нет, у горизонта, завис над поверхностью, довольно низко, вроде как прячется.

‒ Думаешь, вражеский аппарат?

‒ Вряд ли. Мы бы об этом знали. Да и какая отсталая страна тёмного мира может в техническом плане опередить империю?

‒ Ладно, думаю, с этим разберёмся, это уже не такая проблема. Что ещё?

‒ Ещё…. Утром зафиксировали вспышку сверхновой, и тоже необычную, таких сверхновых раньше не наблюдали. Пока что-то конкретное не скажу, подробный отчёт подготовим сегодня к вечеру. И, пожалуй, на сегодня всё.

‒ Да уж, пожалуй, на сегодня и хватит. ‒ Кирилл откинулся на спинку кресла и на пару минут задумался. Затем, навалившись на стол и сцепив ладони, решительно произнёс, ‒ давай-ка Сергей, тянуть не будем, дня через три соберём научный совет, поговорим, обсудим. За тобой подробный доклад, по каждой теме. Успеешь?

Ожидая лифт, Пташук угрюмо смотрел в узкое коридорное окно. Конечно, он сказал Фролову, что успеет подготовить подробный доклад, ‒ по каждой теме, ‒ а что ещё он мог ему сказать? А пейзаж за окном действительно был красивым. Постоянно занятый делами Центра, он редко обращал на это внимание, и только произошедшие этим утром, потрясшие основы его бытия события как бы смахнули с его сознания толстый слой плотной, непроницаемой рутины, неожиданно открыв невероятной красоты окружающий его мир.  И вдруг душу его сжала несвойственная ему тоска: сегодня в этом прекрасном, гармоничном мире что-то нарушилось.

Через два дня в кабинете Фролова собрался учёный совет, а уже через месяц имперской правительственной комиссией была утверждена программа под названием «Чёрная луна».

1

В эту ночь над спящим городком повисла необычайно большая, яркая луна, по странной причине совсем не освещавшая землю. Улицы, дома, дворы были безнадёжно погребены под  плотной, непроницаемой тьмой. Робкая заря слишком долго трепетала на горизонте, никак не решаясь вступить в свои права. Но, цинично презрев странности этого утра, в установленное время будильники в домах громко затрезвонили.

Сегодня Михаил, как обычно, проснулся минут на пятнадцать раньше будильника, как просыпался уже много лет; привычный страх перед наступающим новым днём, неизменно карауливший его каждое утро, был тут как тут. Михаил к нему давно привык; он всегда успокаивал себя, вспоминая фразу, вычитанную в книге одного знаменитого фантаста о том, что в час перед рассветом всякий человек испытывает страх, и час этот, вроде бы, назывался ‒ «Часом Быка».

Но этим утром страх был необычный, он навалился с такой силой, что было трудно дышать. Боясь пошевелиться, Михаил с ужасом смотрел на потустороннюю черноту, хищно заглядывавшую в щель слабо подсвеченных цифровыми часами занавесок. Резкий звон будильника мгновенно всё развеял. Пора было собираться на работу.

Несмотря на ранний час, на улице уже было много народу. Люди торопились по своим делам, понуро опустив головы, глубоко погрузившись в мысли о предстоящем долгом рабочем дне, и не замечали происходящего вокруг необычного явления – над крышей соседнего дома висела невероятно огромная, яркая луна, при этом двор был погружён в непроницаемый мрак, местами едва разбавляемый светом просыпавшихся окон, и мерцанием  редких искорок жёлтых листьев большого куста у дома напротив.

Свет луны резал глаза, но отвести взгляд, намертво захваченный её мощным магнитом, Михаил был не в силах. Луна всегда вызывала в нём тонкую как булавка, ноющую тоску, но сегодня тоска хлынула неожиданно мощным, обжигающим потоком, вызвав в груди удушающий спазм.

Его часто охватывали смутные воспоминания, что когда-то, в далёком, почти  нереальном, детстве, луна была гораздо больше, хотя детства своего он практически не помнил. Как в прочем, и юности тоже. Но сегодня всё было слишком реально.

Наконец, почувствовав прилив сил, он тряхнул головой, и решительно направился к автобусной остановке.

Обычно рабочий день бесследно развеивал все страхи и странные воспоминания. Но сегодня, подходя к офису, Михаил понял ‒ привычное течение жизни нарушено: над небольшим уютным офисным особняком навис жутковатым молчаливым призраком  полупрозрачный громадный лунный шар. «Так вот и было в детстве», – прошептал Михаил.

Оцепенение его нарушил бесцеремонный, не обращающий внимания на всякие чудеса, цокот каблучков офисной секретарши Алины. Она приближалась бодрым шагом, победоносно качая густыми, белыми локонами.

‒ Миш, чего зазевался?  Пошли уже… ‒ весело чирикнула Алина. Прищурившись на ухмылку её пухлых, ярко накрашенных губ,  Михаил вдруг почувствовал раздражение.

‒ Тебе не кажется, что луна сегодня странная? ‒ сухо спросил он.

‒ Какая луна, Миш, ты точно не проснулся! Пошли уже! ‒ хихикнула Алина и направилась к двери офиса.

Рабочий день начинался как обычно. Сотрудники заполняли холл, здоровались, перекидывались шутками и разбредались по своим местам. Не было похоже, что бы хоть кто-то сегодня обратил внимание на необычную луну.

Вот и молодой его коллега, Костя, по своему обычаю, пришедший на работу пораньше, и, несмотря на запрет принимать пищу на рабочем месте, сосредоточенно уплетал разогретую в микроволновке вязкую кашу с видом совершенно уверенным и спокойным, как будто ничего особенного в природе не произошло. Михаил не смог сдержать раздражения и отвернулся. Знает ведь, чудак, что нельзя жрать на рабочем месте, но жрёт, подумал он.

‒ Костенька, ты луну сегодня видел?

‒ Видел, ‒ ответил Костя, ‒ луна как луна, а что?

‒ Ничего, зайчик, продолжай, ‒ досадливо махнул рукой Михаил.

Сев за свой стол, Михаил почувствовал, что не может сосредоточиться: цифры в накладных путались, суммы не сходились, и, как он ни старался, хоть какой-нибудь логики в бумагах уловить не мог. Хлопнув ладонью по столу, он встал. Костя испуганно вздрогнул. «Не переживай, работай, ‒ бросил Михаил, ‒ я сейчас», ‒ и быстро вышел из комнаты.

‒ Миш, ты курить? ‒ услышал он за спиной голос Алины, когда взялся уже за ручку уличной двери. Алина по-хозяйски сидела за своей стойкой и, смотрясь в зеркальце, красила старательно вытянутые пухлые губы. Вчера Михаил подошёл бы к ней, пошутил бы о чём-нибудь, солёном, но сейчас только бросил:

‒ Да, курить, ‒ и открыл дверь.

‒ Подожди, я с тобой, ‒ Алина  щёлкнула косметичкой, и встала из-за стойки.

Осенний воздух дурманящим бальзамом растёкся по телу; у стены дома напротив, в лучах дневного солнца мелко золотились осенние листья берёзы; раздражение утихло, уступив место давно забытому умиротворению, Михаил зажмурился.

Алина чиркнула зажигалкой. Михаил отвернулся.

‒ Миш, чего не куришь то? ‒ спросила Алина, пустив тонкую струйку дыма. Осенний аромат был безвозвратно испорчен. ‒ Нету, что ли?

‒ Есть, ‒ тихо сказал Михаил и достал пачку.

‒ Странный ты сегодня. Что-то случилось? Хочешь, температуру померяй, в аптечке градусник есть, а может тебе таблетку? ‒ Алина продолжала говорить в промежутках между затяжками, но Михаил её уже не слышал. Он смотрел на огромный белёсый шар, мерцавший над крышей дома напротив.

‒ Луну видишь? ‒ наконец произнёс он.

– Да ну тебя со своей луной, ‒ вдруг обиделась Алина, и изящным щелчком отправила дымящийся окурок на асфальт. ‒ Пошли уже работать.

Раздражение опять всколыхнулось. Что за человек? Урна же есть! ‒ подумал Михаил.

Вернувшись на рабочее место, он вдруг почувствовал досаду: зря он разозлился на Алину, в конце концов, если человек бросает окурки на асфальт, какое ему может быть дело до луны?

Вздохнув, он собрался было приступить к работе, но тут в дверях показался директор. Работа в отделе мгновенно остановилась, сотрудники напряглись. Редкие посещения директора обычно не сулили ничего хорошего, и всякий раз, когда он появлялся в дверях, каждый начинал нервно перебирать в уме свои промашки и гадать, не его ли сегодня казнят.

Но в этот раз казни не случилось: из-за спины директора показался худощавый кудрявый паренёк. Его широкая улыбка, весёлые, мерцающие янтарным светом глаза быстро развеяли повисшее в воздухе напряжение.

У Михаила вдруг закружилась голова, комната поплыла, коллеги, директор исчезли и только мерцающие янтарём глаза весело смотрели на него. «Борис, Аширов, новый сотрудник» ‒ донесся до Михаила то ли звук директорского голоса, то ли ещё кого.

«Борька, Борька….» – словно в бреду шептал Михаил, пока не почувствовал трясшую его за плечо Костину руку. «Миша, Миша, что с тобой?» - услышал он дрожащий Костин голос. «Всё нормально, не паникуй, – просипел Михаил, приходя в себя. ‒ Голова закружилась, давление, наверное. Пойду ка к директору, отпрошусь. Ты уж, Костенька, давай, сегодня, сам».

Открывая дверь, он услышал за спиной голос Алины ‒ «Миш, заболел? Предлагала же тебе таблетку….». Михаил не оборачиваясь, махнул рукой, и вышел на улицу.

От ясного неба не осталось и следа, моросил мелкий холодный дождь, но воздух стал чище и вкуснее. Берёза у соседнего дома грустно опустила намокшие мелкие листья, а над крышей соседнего дома низко повисло молочно-серое небо. Никакого  шара не было.

Наваждение какое-то, думал Михаил, шлёпая по лужицам к автобусной остановке; куртка уже прилично намокла, но влага только бодрила. Странности дня забылись, и только в голове неотступно крутилось — «Борька, Аширов, Борька…», а перед глазами сквозь капли дождя мерцало призрачное янтарное сияние.

Во дворе дома, несмотря на морось, под раскидистым кустом на потемневшем от влаги и времени толстом бревне расположились неизменные дворовые завсегдатаи; праздник был в самом разгаре, когда Михаил подошёл к бревну.

Вечер наступил быстро, Михаил сильно охмелел, но чувствовал себя хорошо. С наступлением темноты морось прекратилась, небо очистилось, и над крышей дома ярким светом вновь засиял лунный диск. Но сейчас Михаил не обратил на него внимания, как впрочем, и никто из участников посиделки.

Когда он пришёл домой, голова кружилась так, что комната качалась как каюта попавшего в сильный шторм корабля. Не в состоянии раздеться, Михаил, завалился на кровать и быстро уснул, не обратив внимания на бегущую по  полу бледную дорожку лунного света, падавшего из щели в занавесках. В эту ночь луна освещала землю.

2

Но ночь эта была холодной; от сильной дрожи Михаил проснулся, натянул одеяло на голову, и снова уснул. Но ненадолго. Его разбудил странный шум в коридоре, как будто там, громко стуча подковами сапог, пробежал взвод солдат. Хмель, подумал Михаил, и, кряхтя, повернулся на другой бок. Но теперь сон не шёл. Вскоре из коридора послышался негромкий разговор, похоже, что говорят два человека. Михаил прислушался, но слов было не разобрать. Да уж, сильно перебрал, подумал он.

Поворочавшись, Михаил, всё же, уснул. Но опять ненадолго. Истеричный крик заставил его вздрогнуть: «Николаев, подъём!  Выпускники хреновы, совсем опухли! Подскочил и свалился на плац, бегом!»

В первое мгновение Михаил испуганно таращился на странного человека в тёмно-синей форме с блестящими нашивками на рукавах и погонах, фуражке с большим козырьком, стоящего у его кровати, но сознание вернулось быстро, он вспомнил ‒ понедельник, развод, который проводит сам начальник училища полковник Малежко!

«Да-да, сейчас, господин капитан, я быстро….» - виновато лепетал Михаил, торопливо натягивая курсантскую форму под наполненным ненавистью взглядом капитана.

Сбегая по лестнице, Михаил успел подумать, что, несмотря на, мягко сказать, его отрицательное отношение к капитану, командиру подразделения, сейчас ему было стыдно. Ну не везёт капитану Репкину: то одно ЧП, то другое в его подразделении не дали ему вовремя поступить в академию для дальнейшей военной карьеры, и теперь он был обижен на  курсантов, на товарищей по службе, на командование и на весь мир в целом. Но как бы там ни было, сегодня Михаил проспал, и опять его подвёл; Малежко вряд ли простит Репкину опоздание курсанта его подразделения на развод, проводимый самим начальником училища. Эх, узнали бы сейчас ребята про его сентиментальности, ‒ насмешек тогда не избежать до конца училища.

Выскочив на улицу, Михаил, пригнувшись, прячась за спинами курсантов, добежал до своего подразделения и втиснулся в строй рядом со своим другом Борькой Ашировым.

Прямоугольники подразделений замерли в тревожном ожидании, и только головы курсантов поворачивались вслед за неторопливо отмерявшим плац чёрными блестящими сапогами, похожего на злого гнома, полковника Малежко: маленького, сгорбленного, с хищным крючковатым носом, выглядывавшим из-под большого козырька плоской фуражки. Сцепив руки за спиной, он подходил то к одному, то к другому подразделению, заставляя  их командиров трепетать от страха. Казалось, сама природа, поддавшись общему настроению, затаила дыхание: в бледно-фиолетовом небе застыли оранжевые облака, затих на росших по периметру плаца деревьях шелест листьев, замолк вечно несмолкаемый птичий гомон.

‒ Ну что, опять нагадил Репкину? ‒ хихикнул Борька.

‒ Я?! А ты? Друг называется, мог бы, и разбудить! ‒ возмутился Михаил.

‒ Я тебе нянька что ли! ‒ Борька улыбался во весь свой широкий рот, озорно сверкая янтарным блеском смеющихся глаз.

‒ Эй, вы, сладкая парочка, а ну затихли! Малежко близко! ‒ шикнул на них Витька  Суворин.  Не послушаться Витьку было опасно, он был самым сильным в подразделении, и друзья притихли.

Подойдя к подразделению, Малежко вплотную приблизил нос к серому лицу Репкина и вкрадчивым, почти ласковым голосом, от которого Репкин посерел ещё больше, произнёс: «ну что, пока ещё капитан, все потери нашлись?» «Все, господин полковник!» - едва слышно произнёс Репкин.

Представьте: холод металла, гул машин, и сквозь них – ритм, который становится проводником в самые потаенные уголки души, мягко подталкивая к исцеляющей искренности.

Краткое содержание предыдущих серий

... после блокировки Кротом-Х и установления первичного музыкального диалога (обмен простыми битами и ритмами), команда "Кобальтового Клыка" обнаруживает нечто поразительное. Ритм из полости проявляет избирательную чувствительность к эмоциональной правде.

Ритм реагирует не на слова, а на энергетический посыл за ними. Шутка Марка ("Эй, Крот-Х, может, скинешь нам пиццу по подпространству?") вызывает лишь легкий, стандартный отзыв. Но когда Нина, проверяя показатели кислорода, бессознательно касается руки Бориса, и в ее мыслях мелькает давняя тревога: "А вдруг не хватит? А вдруг он...?" – ритм отвечает глубоким, вибрирующим гудением, похожим на утешение. Крот-Х, анализируя биометрию (резкий скачок кожно-гальванической реакции Нины в момент касания) и акустический ответ, делает вывод: Сигнал демонстрирует корреляцию с подкорковыми эмоциональными паттернами, особенно с невербализованным страхом и... привязанностью. Точность: 98.7%. Гипотеза: Система восприятия Сущности функционирует на уровне прямого считывания нейроэмоциональных полей. Это не просто контакт – это зеркало, отражающее то, что скрыто даже от самих себя.

Алиса, пытаясь "взломать" молчание Крота-Х о природе ритма, в сердцах бросает Марку: - Да что ты вообще понимаешь? Ты вечно в своих виртуальных горах! Ты тут реально есть? Ритм отвечает резким, диссонирующим СКРЕЖЕТОМ , заставляя всех вздрогнуть. Звук не агрессивен, но невыносимо обиден, как удар по совести. Марк, обычно отшучивающийся, замирает. Под этот скрежещущий аккомпанемент его собственного поступка, сквозь сопротивление прорывается: - Я... я боюсь, Алис. Боюсь, что реальный я – не такой крутой, как аватарка. Боюсь, что ты это увидишь... и уйдёшь. Ритм мгновенно смягчается, превращаясь в нежный, поддерживающий напев . Алиса, ошеломленная, видит не браваду, а уязвимость. Ее гнев тает: - Дурак... Я же люблю того, кто боится. Не картинку. В этот момент ритм создает первый музыкальный портрет – короткую, трогательную мелодию, где тревожные ноты Марка обретают гармонию в теплых, уверенных нотах Алисы.

Борис, наблюдая за молодыми, чувствует давний груз. Под тихий, вопрошающий ритм (напоминающий капли воды), глядя на Нину, занятую ремонтом, он произносит неожиданно: - Помнишь, Нинка... после аварии на Альфе-7? Ты сказала: 'Не умирай, Боря, а то огород пропадет'. Я тогда так злился... думал, про огород... Ритм затихает, становясь фоновым едва слышным пульсом, как сердцебиение. Нина оборачивается, ее глаза влажны: - А я боялась сказать... что умру без тебя. Огород... это щит был. Борис делает шаг, его рука находит ее руку: - Я знаю. Я всегда знал. Просто... тоже боялся. И тогда ритм рождает их портрет – медленную, величавую, глубоко печальную и одновременно невероятно сильную мелодию. Звучат отголоски старой боли, но главное – мощный, неразрывный бас доверия и светлая, чистая тема благодарности, сплетенные воедино. Нина прислоняется головой к его плечу – жест, которого не было годами.

Окрыленные этими откровениями, герои решают представить ритм Земле. Они передают запись музыкальных портретов через Крота-Х . Ответ Земли ошеломляет: - Феномен признан уникальным! Отправляем научно-дипломатическую миссию 'Гармония' с полномочиями установить формальный контакт и оценить... потенциал . Радость сменяется холодом. Оценить потенциал – корпоративный жаргон, звучащий как угроза. Борис сжимает руку Нины. Марк обнимает Алису. Ритм, уловив их внезапный страх и единство, играет новую мелодию – не портрет, а "щит". Комплексную, многослойную, защитную стену звука. Крот-Х комментирует: - Сущность демонстрирует понимание концепции 'угроза'. Активирован протокол невмешательства в текущую коммуникацию. Рекомендую... довериться Ритму. Он научился слушать. Возможно, он знает, что делать дальше.

... база Кобальтовый Клыка больше не консервная банка. Это храм странной, прекрасной дружбы. Пары нашли новую глубину в отношениях через вынужденную, но исцеляющую искренность, вызванную зеркалом Ритма. Сам Ритм – не объект, а субъект, личность, понимающая их страх за него. Он создал щит – первый акт защиты. Миссия Гармония летит. Кто они? Союзники, желающие понять? Или сборщики ресурса? Герои не знают. Но они знают, что стоят вместе – Алиса и Марк, Нина и Борис, и их немой друг в недрах астероида. Они научились слушать правду – в себе, друг в друге, и в таинственном стуке из темноты. И теперь они готовы ее защищать. Ритм звучит непрерывно – сложный, живой, бдительный. Это музыка ожидания. Музыка готовности. Первый акт закончен. Второй – на подходе.

Манок. Продолжение.

Тишина после сообщения Земли о миссии Гармония висела в Кобальтовом Клыке густой, как пыль в фильтрах. Не та оглушающая тишина после блокировки Кротом-Х , а тягучая, предгрозовая. Воздух, вечно пахнущий озоном и тоской, теперь был пропитан словно статикой ожидания удара. На главном голоэкране Huawei HoloGrid замерли «музыкальные портреты» – гармоничный, чуть дерзкий дуэт Алисы и Марка, и мощная, глубокая симфония Нины и Бориса. Красиво. Опаснопрекрасно. Как вывернутые наизнанку души под прицелом корпоративных спутников.

Оценить потенциал, – фыркнула Алиса, нервно теребя розовый дред. Ее Neuralink X за ухом мигал тревожным янтарем. – Кодируй как хочешь, Марк, но на человеческом это значит: Понять, как выжать из этой фигни максимум бабла, а нас – списать на космический мусор . Она метнула взгляд в черный зев шахты. Оттуда лился Ритм. Их Ритм. Теперь он звучал не как фоновая музыка, а как натянутая струна, вибрирующая в такт их общему беспокойству.

Марк снял Apple Vision Pro. Его лицо, обычно сияющее виртуальным загаром Альп, было серьезным :- Бейби, а вдруг… они попробуют его… заглушить? Или выковырять отсюда? В голосе прозвучала та самая уязвимость, что открылась под аккомпанемент Ритма. Страх не за себя. За него.

В углу Нина проверяла показания резервных баллонов на своем Huawei MatePad Pro. Цифры были стабильны. Нестабильно было внутри. Борис стоял рядом, его Xiaomi MiBand 10 показывал пульс 105. Он смотрел не на экран, а на ее руки – сильные, знающие каждую гайку, теперь слегка дрожащие.

«Нинка…» – начал он, голос хриплый от невысказанного годами. Ритм тут же откликнулся – негромким, вопрошающим бум-бум-бум, словно сердцебиение астероида. Он стал их барометром души. Борис взял ее руку. Твердо. Как тогда, в молодости, перед первым выходом в открытый космос. «Что бы ни летело на этом «Гармонии»… мы его не отдадим. Никому.»

Ритм ответил. Не мелодией. Глубоким, резонирующим в груди гулом согласия . Как каменная плита, легшая на дно. Защита. Обещание.

-Он понял, Боря, – тихо сказала Нина, поворачивая ладонь, смыкая пальцы с его ладонью . – Он же все чувствует. Как зеркало.

«Зеркало с зубами, – пробормотала Алиса, но без привычной колкости. Она подошла к пульту, где мерцал ее FoldZ6. – Крот-Х! Ты там, задрот электронный? Что скажешь про нашу Гармонию?»

Голос ИИ, похожий на уставшего лектора, раздался из динамиков Sony FieldComm: - миссия Гармония находится в прямой видимости. На борту члены команды и экспериментальное оборудование.

«Экспериментальное оборудование… – Марк побледнел. – Это же как скальпель для мозга! Они ж его…»

«Расчленят, – закончила Алиса мрачно. – Разберут на ноты, чтобы запатентовать.» Она взглянула на шахту. «Слышишь? Придурки летят тебя резать. Что будем делать?»

Ритм замер. На секунду. Казалось, само время сжалось в точку. Потом он ударил. Не звуком. Светом.

От портала шахты, из самой темноты, рванули тонкие, мерцающие нити холодного голубого сияния. Они плыли по воздуху, как живые щупальца из звездной пыли, обвивая контуры оборудования, стен, потолка. Касаясь Алисы, Марка, Нины, Бориса – легким, невесомым прикосновением, от которого по коже бежали мурашки – не страха, а узнавания . Сети. Паутина света. Защита.

Феномен! – воскликнул Крота-Х , и в его голосе впервые прозвучало что-то кроме протокола – изумление. – Сущность манифестирует контролируемое энергетическое поле! На основе резонанса с минеральной структурой астероида и… нашими нейросигналами! Оно реагирует на наше единство!

«Он… сплел щит? – прошептал Марк, глядя, как светящаяся нить обвивает его запястье, пульсируя в такт его собственному сердцу. – Из нас? И камней?»

«Из доверия, дурачок, – поправила Алиса, но голос ее дрогнул. Она протянула руку к мерцающей нити, ведущей к Нине и Борису. Их световые проводники уже слились в один крепкий узел. – Он чувствует, что мы вместе. Что мы – его часть.»

Борис стоял, вглядываясь в плетущуюся над головами светящуюся паутину. Его рука крепко держала руку Нины. MiBand показывал 85. Спокойствие. Решение. «Он не манок, – сказал он вдруг, громко и ясно. – Манок – это для чужих. Для заманивания. А это… Это Голос. Голос Психеи. И он зовет не их. Он зовет нас. Стоять.»

Ритм ответил мощным, не звуковым, а ощущаемым всеми клетками тела аккордом . Согласие. Сила. Принадлежность. Светящаяся сеть сгустилась у входа в шахту и главного шлюза, создавая полупрозрачную, мерцающую баррикаду. Не угрожающую. Непреодолимую. Живую.

«Крот-Х, – приказал Борис, не отрывая глаз от Голоса. – Передай «Орфею» и «Церберу». Прием. Мы под защитой. Не атакованной. Принятой . Любая попытка силового контакта будет воспринята… недружелюбно. Рекомендуем диалог. На частоте Ритма. Передаем ключ доступа…» Он кивнул Алисе.

Та, ухмыльнувшись, запустила с нейрочипа сложный аудиопакет – их общий музыкальный портрет, сплетенный с уникальным ключом-вибрацией Ритма. Пароль души.

Передано, – подтвердил «Крот-Х». – Добавлю от себя: Протокол «Белый Щит»… деактивирован. Активирован протокол «Глубинный Резонанс». Приоритет: Защита Голоса. И… его Друзей.

На базе воцарилась тишина. Но не тягостная. Напряженная, да. Но звенящая общим решением . Светящиеся нити пульсировали вокруг них, как нервы планеты. Ритм из шахты звучал теперь не тревожно, а… сосредоточенно. Как воин, знающий свою правоту. Как друг, закрывающий тебе спину.

Алиса прислонилась к Марку. Он обнял ее, его пальцы сплелись с ее пальцами, где мерцала нить Голоса. Нина стояла плечом к плечу с Борисом, их руки – молодым и старым – были связаны тем же светом.

«Они прилетят, – тихо сказала Нина, глядя на призрачную стену у шлюза. – Эти… гармонисты.»

«Пусть летят, – ответил Борис. Его голос был спокоен, как скала. – У нас тут своя гармония. Глубже их понимания.»

Замерцали индикаторы связи. Орфей и Цербер вышли на орбиту Психеи-16. Молчание эфира было ответом на их запросы. Единственный сигнал, который доходил до них, был Ритм. Глубинный, сложный, непреклонный . И мерцающая в иллюминаторах базы паутина света, видимая даже издалека, как таинственный знак на темной скале. Знак сопротивления . Знак принятия . Знак дома .

Ритм играл. Голос Психеи звал. Но не манком в ловушку. Манком домой. Для тех, кто услышал. Для тех, кто решил остаться. Игра только начиналась.

na2rafire

Также смотри в группе телеграмм Pisaka ©