Серия «История нашего мира в художественной литературе 2»

Всем привет!

Я собралась с мыслями и силами и смогла, наконец, взяться за следующую заметку. И да, она опять не про Китай (в следующий раз уже точно про «Путешествие на Запад» будет, обещаю). Она про соседей Китая – про корейцев и их Три корейских государства. И если в прошлые разы было про Когурё, крупнейшее из них и ближайшего соседа китайских империй, то сегодня, в основном, про Силлу и немного про Пэкче. Историческая часть сегодня, скорее всего, будет немаленькой, но зато очень насыщенной, так что пропустить можно и читать сразу про книгу, но это было бы упущением для всех, кто всерьёз интересуется историей и Кореей.

Изначально Силла была относительно небольшим королевством на юге современной республики Корея и по легенде основана была в районе современного Кёнджу (который под названиями Сораболь и Кумсонг/Кымсон был столицей Силлы) неким Пак (или Бак) Хёккосе ещё ок. 57-го года до н.э. Предполагаемые курганы первых шестнадцати королей-шаманов Силлы можно и теперь увидеть, и, пожалуй, это самое масштабное (если не единственное), что осталось после их правления.

Интересное начинается, пожалуй, с семнадцатого правителя Силлы – Нэмуля (356-402), современника Квангэтхо Великого (391-413), правителя Когурё. И Нэмуль (тж Намуль) стал первым королем Силлы, имя которого упоминается в китайских хрониках, поэтому достоверно история этого государства начинается именно с него.

Нэмуль установил связи с Ранней Цинь (351-395), по меньшей мере, с 381-го года, когда отправил посла в Чанъань ко двору Фу Цзяня II (357-385). Именно тогда страна Нэмуля была представлена как Силла. Но при нём Силла была, по сути, вассалом Когурё, т.к. нуждалась в защите северного соседа от союза своих соседей – Пэкче (коим тогда правили Кынчхого (346-375), Кынгусу (375-384), Чинмё, Чинса (385-392) и Асин (392-405)), племенного союза Кая и Ямато. Кстати, помните легендарный поход императрицы Дзингу (ок. 346-389), вдохновленный самой богиней Аматэрасу? Если он имел место в действительности, то, вероятно, именно в годы правления Нэмуля (подробно было тут: История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 20. «Кодзики» и «Собрание десяти тысяч листьев»), либо в правление его отца Хёльхэ (310-356). Хотя, возможно, таких походов было несколько, и все они были довольно разрушительны для Силлы.

У Нэмуля от госпожи Бобан, дочери тринадцатого короля Силлы, Мичу (262-284), было трое сыновей, но из-за их малолетства его место занял Сильсон (402-417), сын генерала Ким Дэсоджи и племянник Мичу. Этот Сильсон приличную часть своей жизни провёл заложником в Когурё и известен тем, что заключил союзы с людьми ва (Ямато) и продлил отношения с Когурё, послав и тем, и другим в качестве заложников своих кузенов, сыновей своего предшественника. Наверное, дали б ему шанс, он бы и третьего, Нульчжи, отправил, скажем, в Пэкче в том же качестве, но что-то не сложилось, и в итоге он, пытаясь избавиться, от сына Нэмуля погиб сам, а Нульчжи (417-458) стал новым правителем, причем вдобавок женился на дочери Сильсона, известной как королева Аро.

Есть легенда, согласно которой в 418-м году Нульджи послал верного вассала по имени Бак Джесан, чтобы тот вызволил и вернул его братьев из Когурё и Ямато. Ему удалось освободить Бохо, удерживаемого в Когурё, но он был схвачен, пытаясь спасти Мисахына, отправленного к ва. Отказавшись служить королю Ва (согласно исправленной хронологии это должен был быть государь Нинтоку), Бак Джесан умер под пытками. Вот такая вот, в общем, своеобразная версия сказок про «злую мачеху» по-раннекорейски. Ну точнее в данном случае про злого двоюродного брата.

После всей этой истории Нульджи сделал всё для того, чтобы Силла окрепла и смогла общаться с соседями на равных. И для того, чтобы при необходимости противостоять мощи Когурё, даже сумел заключить союз с Пэкче, и впоследствии этот союз не раз возобновлялся.

Кроме того, Нульчжи установил в качестве правила престолонаследия патрилинейную модель (т.е. от отца к сыну, а не от брата к брату). Так что старший сын Нульчжи от королевы Аро и стал его наследником под именем короля Чаби (458-479), замяв возможный конфликт женитьбой на дочери Мисахына. Известен он был двумя вещами – тем, что при нём пришлось проверить на прочность союз с Пэкче, когда оно было атаковано Когурё (и Чаби послал войска на помощь) и тем, что в годы правления Нульчжи и Чаби стала формироваться (очевидно, на базисе китайской) местная (прежде всего придворная, народная и до того была) корейская музыка (на стенах гробниц того периода можно увидеть флейты хвенджок и чансо, лютни охён-пипха и ванхам, цитры комунго и охёнгым, длинный рог тэгак, гобой пхири и подвешенный барабан тамго). Хотя каягым, корейский аналог гучжэна и кото, появился уже в VI веке.

Примерно во времена Чаби и его наследника Соджи (479-500) стал проникать буддизм в Силлу, хотя в отличие от Когурё и Пэкче, где буддизм, попавший туда из Ранней Цинь и Восточной Цзинь, уже заметно укрепился, Силла всё ещё оставалась страной, где всем заправляли шаманисты, адепты того, что позже назвали мусок (буквально «нравы и обычаи шаманов»). Они поклонялись многочисленным духам природы и особенно чтили небо и Ирвольсонсин, духов солнца, луны и звёзд. Интересно, что проводниками веры в случае мусок выступают прежде всего (и в основном) женщины – шаманки мудан, а также пансу, которые могут быть и колдуньями, и колдунами. Их ритуалы называются кут.

И Чаби, и Соджи, и его троюродный брат и преемник Чиджын (500-514) активно работали над централизацией государства, Соджи многое сделал для налаживания сообщения внутри страны и занимался строительством и улучшением дорог. Чиджын для той же цели тоже принял ряд мер, в т.ч. странноватых – например, переселял столичное, «коренное население» Силлы, на окраины, чтобы бороться с родоплеменной раздробленностью, а ещё старался опереться на богатых крестьян и горожан, особенно торговцев, недовольных самоуправством знати и видевших в усилении централизованного государства больше возможностей для социального роста. И для этого открыл новый рынок в столице, поощрял пахоту на быках, а также судостроение.

К слову, в Силле так же, как и в Когурё и в империях Китая основными сельскохозяйственными культурами были рис, просо, ячмень, пшеница, бобовые (в частности, соя) и конопля. Поля были как суходольные, так и заливные. Из овощей важную роль играли местные сорта капусты (кимчи и его прообразы корейцы стали готовить очень давно) и дайкон, а из фруктов и ягод – груши, персики, хурма и, конечно же, шелковица, чьи листья шли на корм тутовым шелкопрядам. Шёлковые ткани из Силлы ценились особенно высоко. Кроме того, в корейских государствах, включая и Силлу, имелись местные породы крупного рогатого скота – ханву и чёрные чеджу (с острова Чеджу же одна из местных пород свиней и лошадей), кур – чанмигё, лошадей – квахама и, в частности, ханджа (чеджума), и собак – чиндо, нуреонги и позже возникшая тонгёнги.

Поскольку Три государства располагались на полуострове, то потенциально могли включаться в очень широкую сеть морской торговли, что, собственно, и задумывал Чиджын. И, похоже, его замысел дал свои плоды, и Силла вступила в пору процветания. Чиджын первым из силласких правителей объявил себя ваном в 503-м году и уже прочно закрепил название «Силла» за своей страной, а также провёл масштабную административную реформу, разделив территории своего королевства на области, округа и уезды.

Но открытые морские границы привлекали в страну не только торговцев, но и проповедников буддизма. Важным моментом тут было уже то, что в 502-м году Чиджын запретил практику погребальных человеческих жертвоприношений, которая со времен Западной Хань исчезла (за редкими исключениями) в Китае (а Чиджын был одним из первых, кто обратился к китайскому опыту построения государства) и примерно в то же время исчезла или начала исчезать в Ямато. Вероятно, он это сделал по экономическим и политическим соображениям, а не по этическим, но начало было положено.

Наследник Чиджына ван Попхын (514-540) продолжил китаизацию государства – создал ведомства, систему рангов и законы по китайскому образцу, установил дипломатические отношения с Южной Лян (502-557), покорил конфедерацию (союз) Кая на юге полуострова. Но, самое главное, именно Попхын стал первым буддийским государем Силлы. И в 527-м году местные буддисты начали строительство буддийского храма в Чхонгённим, которое, по преданиям, обернулось чудом, позволившим сломить сопротивление знатных последователей мусок и сделать государственной религией буддизм. В итоге к 544-му году былы построены ещё и храм Хыннюнса, и знаменитый Пульгукса. Интересно, что, согласно некоторым источникам, в конце жизни Попхын отказался от престола и ушёл в монахи. Его посмертное имя буквально означает «подъём [буддийского] закона», и погребение произвели путем кремации по буддийскому обряду.

И ещё для нашей сегодняшней истории любопытно то, что у Попхына не осталось после него сыновей, и его власть перешла к внуку, сыну его дочери Чисо, вышедшей замуж за своего дядю Ипчона. Внук этот вошёл в историю как Чинхын Великий (540-576).

Чинхын умело вёл свою внешнюю политику, что помогло ему расширить территорию Силлы – сначала он объединился с Пэкче и отжал земли у Когурё, а потом объединился с Когурё и разгромил Пэкче, уничтожив в решающем сражении всё вражеское войско вместе с их правителем – ваном Сон (523-554). Кроме того, именно при нём были заложены основы института Хваранов, в которые принимали на воспитание и последующую службу лучших юношей страны. В годы его правления были построен знаменитый монастырь Хваннёнса.

После смерти Чинхына его место занял его второй сын от королевы Садо – Чинчжи (576-579), который посылал послов в Чэнь и продолжал вести войны с Пэкче, причем крайне неудачно, что окончательно настроило против него знать, и без того будто бы недовольную его образом жизни. По некоторым сведениям в его свержении не последнюю роль сыграла его тётка, госпожа Мисиль, сестра королевы Садо. Неизвестно, как дело было на самом деле, но будто бы Чинчжи обещал жениться на Мисиль, как только станет ваном, а потом передумал.

Как бы то ни было после его свержения новым правителем Силлы стал король Чинпхён (579-632), племянник Чинчжи, сын его брата принца Тонюна (Доннюна) и госпожи Манхо из рода Ким. Он усилил роль буддизма в Силле и даже себя и свою семью объявил «родичами Будды», активно налаживал дипломатические отношения с правителями Суй и затем Тан, воевал с Пэкче и строил оборонительные крепости, создал новые административные единицы в аппарате государственного управления. И, пожалуй, он был первым, кто реально решил использовать мощь ханьцев для помощи в борьбе с Когурё напрямую, в том числе используя религию как точку соприкосновения.

В общем, Чинпхён был явно сильным и дальновидным владыкой, но на поприще семейной жизни у него случился большой «ой». Его королевой-консортом долгое время была Мая, от которой он, предположительно, имел трёх дочерей – принцесс Тонман (Докман), Чхонмён (Чёнмён) и Сонхва. Потом он женился на госпоже Сынман, но сын от неё умер ребенком. Конечно, у него были и наложницы, включая вроде как и ту самую госпожу Мисиль, но…Думаю, уже многие обратили внимание на то, что браки правителей Силлы были уж что-то ну очень…тесными и близкородственными.

Всё дело в том, что в Силле сложилась система кольпхум, которая подразделяла местную знать на сонголь («Священную кость») и чинголь («Истинную кость»), и вплоть до VII века права на трон имели только представители первой. Для этого и заключались браки в пределах, по сути, одного рода. Так что Чинпхён не мог сделать своим наследником сына от какой угодно из своих женщин. И именно поэтому ему пришлось пойти на беспрецедентное даже в Трёх государствах решение – сделать своей наследницей дочь, принцессу Тонман.

Так что, когда он умер, ко всеобщему изумлению, Силлой впервые стала править женщина, вошедшая в историю как королева Сондок (632-647). Задача перед ней стояла, мягко говоря, нетривиальная, потому что ей надо было не просто привести свою страну к процветанию, а сделать это из явно неблагоприятного старта, т.к. Силла была ослаблена войнами с Пэкче. И…Ей это удалось. Император Тан Тай-цзун (он же Ли Шиминь, о котором подробно было тут: История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 19.2 «Чужеземец с курчавой бородой» и «Предсказанный брак»), получая от неё просьбы о военной поддержке в борьбе с Когурё, издевательски предлагал ей в качестве помощи мужа из своей династии, который наведет в Силле порядок (жаль, что он не был провидцем и не знал, что в конце века его собственной империей станет править его же бывшая наложница, ха-ха), но помощь, в конце концов, всё равно оказал.

Отличилась Сондок и во внутренней политике, снизив налоги для крестьян и внедрив многие меры поддержки для вдов, сирот, стариков и прочих уязвимых групп. Помимо этого, она стала настоящей покровительницей буддизма и науки. Именно в годы её правления была построена знаменитая обсерватория Чхомсондэ близ Кёнджу, а также храмы и пагоды, в т.ч. Пунхванса и девятиярусная пагода Хваннёнсы (до наших дней она не достояла, к сожалению, посмотреть можно только реконструированные макеты), и да, на её годы пришлись жизнь и деятельность знаменитых монахов Чаджана и Вонхё, а также взлёт карьеры знаменитого генерала Ким Юсина, подавившего восстание Бидама.

После смерти Сондок трон по той же причине, что ранее к ней, перешёл к её кузине, ставшей известной под именем королевы Чиндок (647-654). Обеим правительницам просто не с кем было вступать в брак так, чтобы продолжить линию сонголь. Поэтому после смерти Чиндок произошло ещё одно небывалое прежде дело – трон впервые занял представитель чинголь, сын принцессы Чхонмён и Ким Ёнсу, войдя в историю под именем короля Муёля (654-661). А уже его сын от королевы Мёнмён, сестры Ким Юсина, король Мунму (661-681) прославился как тот, кто покорил Когурё и Пэкче и объединил Корею воедино под именем Объединенной Силла. Позже Объединенной Силлой правила ещё одна королева – Чинсон (887-897), но это уже совсем другая история, и это стало возможно во многом благодаря опыту успешного правления Сондок и Чиндок. И вот о них-то я и хочу сегодня рассказать на примере романа

«Сондок: принцесса луны и звёзд» Ш. Холман и хроники «Самгук юса» Ирёна

Время действия: VI-VII века, ок. 595-647гг.

Место действия: королевства Силла и Пэкче (современная республика Корея).

Интересное из истории создания:

Шери Холман (р. 1966) – современная американская писательница и сценарист. Родилась она в штате Вирджиния, окончила Колледж Вильгельма и Марии в 1988-м году по специальности «театральное искусство», а потом переехала в Нью-Йорк. Постепенно она сошла с пути актерства и театрального искусства и перешла к издательскому делу, и в тот период своей жизни написала свой первый роман – «Украденный язык», который был издан в 1997-м году и переведен на тринадцать языков мира.

Роман «Сондок: принцесса Луны и Звёзд» (англ. «Sondok: Princess of the Moon and Stars») был издан в 2002-м году, и можно встретить версию, что он относится к детской литературе, хотя скорее всё же к подростковой. Данное произведение вошло в серию книг «Королевские дневники» («The Royal Diaries») издательства Scholastic Press, состоящую из 20 книг, изданных с 1999 по 2005 год. Каждая книга там – это история реальной исторической личности из той или иной страны и эпохи, оформленная в виде вымышленных дневниковых записей. Что примечательно, все они посвящены женщинам, королевам или представительницам правящих семей.

Не могу утверждать, что все книги этой серии одинаково хороши и могут подойти даже взрослым читателям, но роман Холман – однозначно да.

«Самгук юса» («Оставшиеся сведения [о] трёх государствах»), в свою очередь, это произведение, написанное монахом Ирёном (1206-1289), которое можно рассматривать как условно историческое наравне с «Самгук саги», но, по сути, оно составляет скорее сборник легенд и историй о прошлом корейских государств и об исторических фигурах, которые не всегда однозначно бьются с фактами. Однако я посчитала, что некоторые из этих историй будут очень кстати сегодня.

О чём:

В год, когда предположительно почила знаменитая принцесса Пхёнган из Когурё (о ней подробно тут История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 12.1 «Река, где восходит луна» и в более раннем посте), другая корейская принцесса, Тонман, будущая королева Сондок, несмотря на то, что ей только-только стукнуло 15 лет, уже объявлена своим отцом, королём Чинпхёном, наследницей престола Силлы. Не все согласны, что это хорошее решение, но и желающих громко возмущаться тоже до поры, до времени не находится. Поэтому принцесса позволяет себе не только являться на государственные советы (Хвабэк) и рядовые сходки чиновников, но и лезть в другие дела, которые традиционно считаются мужскими. И среди них её истинная страсть…астрономия. Юная принцесса буквально зачарована звёздами и считает, что в них ключ ко всему, и что ей, как будущей правительнице, не помешало бы в этом разобраться. Однако её отец по неясной причине был совсем иного мнения, но особо и не напирал, предпочитая толстые намеки. Всё изменилось, когда зимой, незадолго до наступления года Кролика (595), в Кымсон (Кёнджу), столицу Силлы, прибыл посол из империи Суй – Линь Фан.

Беседы с ним король Чинпхён вёл в числе прочего и об астрономии, поэтому не мудрено, что принцесса сочла, что это её шанс обучиться чему-то новому у настоящего профессионала. Но очень скоро её постигло разочарование – китайский посол был далёк от либеральных взглядов жителей Силлы на женщин и на то, что им можно, а что нельзя, и недвусмысленно дал это понять. И это можно было бы пережить, если б не оказалось, что дружба с императором Вэнь-ди для короля Чинпхёна на фоне войн с Пэкче слишком важна, поэтому Линь Фан задержится на срок гораздо более долгий, чем ожидала Сондок. Но и это оставалось бы просто неприятным соседством, если б король не попросил Линь Фана наставлять его дочерей в учении великого Конфуция, а сам Линь Фан, осознав степень своего влияния, не начал оказывать давление на короля Чинпхёна… Во что это вылилось, предлагаю всем узнать самим. Ну а я кину намёки, которые, впрочем, не раскрывают всего самого важного.

Отрывки:

17 день 1-й луны

«…Когда разговоры о войне наконец завершились, отец сделал объявление по поводу официального календаря. Его решение было столь разочаровывающим, бабушка. Он предпочёл отвергнуть наш календарь и заменить его календарём суйского императора с предсказанным затмением в первый день десятого месяца.

Хоть я и наследница престола, мой пол обязывает меня молчать на подобных собраниях. Но сегодня я не смогла сдержаться.

— Отец, позвольте мне обратиться к вам, — я поклонилась. Он выглядел удивлённым, но кивнул.

— Я тоже рассчитала фазы солнца и луны, независимо от ваших астрономов, и вынуждена с ними согласиться. — Я замолчала и развернула звёздную карту, спрятанную в широком рукаве. — Я представила свои расчёты лорду Линь Фану, но он не позволил себя переубедить, и всё же я должна настоять. С математической точки зрения затмение в десятом месяце этого года невозможно. Я не хотела бы, чтобы мой досточтимый отец тревожил себя напрасно.

Главный астроном отца поперхнулся и закашлялся.

— Прошу прощения у госпожи Сондок... — Он пытался прикрыть меня, но я была готова раскрыть свой секрет.

— Сондок, я приказал тебе прекратить заниматься звёздами, — сказал отец.

— Да, отец. Но я думала о благе королевства...

— Я пытался объяснить госпоже Сондок, что астрономия — наука сложная, — внезапно вмешался лорд Линь Фан, и голос его был тяжёлым и ледяным, как погода за окном. — Не следует доверять её женщине.

— Сондок воображает себя астрономом, — сказал отец, бросив в мою сторону раздражённый взгляд. — Она умная девочка, но иногда не знает своего места.

— Там, откуда я родом, — заявил Линь Фан, — считается, что женщиной в детстве управляет отец, в зрелости — муж, а в старости — сын. Женщина не дерзает высказывать собственное мнение.

— Мне известно, во что верят в Китае, господин, — перебила я, и увидела, как кустистые брови посланника взлетели вверх. Я говорила так учтиво, как только могла, хотя ярость на этого жалкого человека душила меня. — Но мы не в Китае. И не в Когурё или Пэкче, где разделяют ваши убеждения. Мы в Силле. И здесь женщина вправе высказываться, наследовать имущество и даже взойти на престол, что и предстоит мне. Положение человека определяется его костяным рангом, а не полом.

Я зашла слишком далеко. Я тотчас поняла это по гневу в голосе отца.

— Боюсь, наши женщины имеют не такие хорошие манеры, как те, к которым вы привыкли у себя дома, — сказал отец, отказываясь смотреть на меня. — Сондок, ступай к себе и упражняйся на каягыме. Сыграешь для меня после ужина.

Я собрала свои карты в смятении и гневе, бабушка. Быть отосланной прочь и получить приказ заниматься музыкой, как бесполезная девчонка! Уходя, я поймала взгляд Чаджана — полный жалости. Он был единственным, у кого хватило мужества посмотреть мне в глаза…».

1 день 10 луны

«…Не помню, чтобы когда-либо испытывала такое напряжение, как стоя на помосте рядом с отцом этим утром. Все наши придворные астрономы собрались. Весь двор заполнили знатные господа и дамы, а также простой люд, набившийся поглазеть на ритуал отвращения бедствий. Двор объяла абсолютная тишина, неестественная для столь большой толпы. Я смотрела на море бледных, встревоженных лиц — женщины на грани обморока, мужчины кусают губы до крови. Рядом со мной моя маленькая кузина Чиндок тихо захныкала. Я сжала её руку и сказала, что всё будет хорошо.

Когда приблизился час, предсказанный Линь Фаном, отец подал знак барабанщикам. Поднялась такая какофония звуков — медные колокола, пронзительные свирели, гулкие удары гонгов. В страхе огромное собрание мужчин и женщин принялось голосить и причитать, добавляя свои голоса к общему неистовству. Отец распростёрся на помосте, вытянув руки перед собой, как последний из просителей. За ним монахи возносили молитвы к Небесам, моля солнце не покидать их и пролить свои целительные лучи на поля Силлы. Напряжение было почти невыносимым, и на мгновение я подумала — не броситься ли на землю рядом с отцом и не молить ли Небо о прощении.

Но даже когда шум нарастал, даже когда стон рвался из моего собственного горла, я подняла глаза к небу и увидела...

Ничего.

Сияющий голубой, безоблачный день, знаменующий начало зимы. Ни тени луны. Ни Огненного Пса, кусающего за пятки наше благословенное солнце.

В общем возбуждении, думаю, участники ритуала едва заметили, что небо по-прежнему сияло и ни один солнечный луч не померк. Но по мере того как тянулись долгие мгновения, Линь Фан начал тревожно оглядываться. Он крикнул придворным астрономам проверить солнечные часы и убедиться, что они не ошиблись со временем. Но всё было верно. Я заметила, как отец приподнял голову из своего распростёртого положения и устремил на Линь Фана яростный взгляд. Сынман, Сонхва и Чхонмён обступили меня — наполовину в восхищении, наполовину в страхе перед гневом отца, если затмение так и не наступит. Он будет унижен — именно этого я и боялась.

Нужно было что-то делать, бабушка. Барабанщики стали сбиваться, а небо оставалось чистым. Если бы пошла молва, что отец не знает воли Неба, его правлению был бы нанесён непоправимый урон. Я должна была действовать.

Я шагнула вперёд и крикнула, чтобы барабаны смолкли. На толпу пала тень оцепенения, но я возвысила голос — торжествующе.

— Народ Силлы, сегодня вы стали свидетелями чуда! Благодаря могущественному заступничеству короля Чинпхёна Огненный Пёс не посмел покинуть своё логово. Затмение было предотвращено. Сколь же велик король Силлы!

Из толпы простого люда вырвался одобрительный крик, и я испустила огромный вздох облегчения. Линь Фан, однако, выглядел так, будто готов был взорваться. Лицо его потемнело от ярости, и я искренне верю — посмей он, он задушил бы меня голыми руками. Но я спасла лицо отца. Я не могла допустить, чтобы он был унижен руками этого высокомерного человека…».

«Самгук юса» рассказывает историю также о ване Му из Пэкче и о ещё одной сестре Сондок, Сонхва:

«…Имя тридцатого [правителя Пэкче] государя Му-вана [600-641] [было] Чан. [Его] мать жила одиноко, построив [себе] дом на берегу пруда, [расположенного на] юг [от пэкческого] столичного города. [Обитавший в этом] пруде дракон вступил [с ней в] связь, и [она] родила [сына]. Детское имя его было] Содон — ‘Ямсовый отрок’. Степень [его] одарённости трудно [было] измерить. [Содон] постоянно копал дикий ямс [и] продавал [его], [чем] обеспечивал [себе и матери] средства [к] существованию, [и] поэтому жители [той] страны дали [ему] имя согласно [его занятию].

[Содон] услышал, [что] царевна Сонхва, иначе пишут — Сонхва (другие иероглифы), третья [дочь] силлаского государя Чинпхён-вана [579—632], [в] красоте [и] очаровании не имеет [себе] равных. [Тогда он] сбрил волосы [и] пришёл [в] столичный город [Силла]. [Он] оделил диким ямсом всех отроков [из] местных селений, [и] все отроки [стали] доверчиво следовать [за] ним. Тогда, сочинив песню, [он] научил всех отроков [её петь], и [те стали повсюду] распевать её. [Слова песни] гласили:

Сонхва-кончжу, царевна [наша],

От прочих тайно вышла замуж.

К Содону ночью в дом идёт,

В охапке <ямс> ему несёт.

[Эта] песня отроков распространилась [по] столице [и] дошла до запретных дворцовых [покоев]. Все чиновники усиленно увещевали [государя] отправить царевну [в] изгнание в далёкие края. [Когда царевна] собралась уйти [из дворца], царственная государыня одарила [её] одним ту чистого золота, [и девушка] пустилась [в путь].

[Когда] царевна направлялась к месту [своего] изгнания, Содон [с] поклоном выступил на дорогу [и] изъявил желание заботливо оберегать и сопровождать [девушку]. Хотя царевна не знала, откуда он пришёл, [она] невольно доверилась [ему и] обрадовалась [его предложению]. Поэтому [он] пошёл вместе [с девушкой и вскоре] тайно [вступил] с ней [в] связь. После этого [царевна] узнала имя Содона [и] тогда поверила, [что так] исполнилось [прорицание из] песни отроков.

[Супруги] вместе прибыли [в] Пэкче…»

Что я обо всём этом думаю, и почему стоит прочитать:

Начало на самом деле показалось мне несколько затянутым. Юная Сондок пишет почти каждый вечер своей бабушке, госпоже Манхо, и поначалу это выглядит как просто детско-наивная переписка девушки-подростка со своей бабулей…И только потом читатель узнает, что бабуля давно в мире предков, а Сондок просто больше некому поведать о своих мыслях и чувствах так, чтоб это не возымело последствий, в том числе политических.

Поначалу её увлечение астрономией и конфликт на этой почве с отцом выглядит как просто подростковый бунт, наткнувшийся на косность её родителя, но чем дальше, тем больше начинаешь понимать, насколько всё сложнее, потому что это не просто история одной взрослеющей девочки с её подростковыми проблемами, это история, прежде всего, наследницы короля страны, переживающей сложные времена, из-за чего этому королю приходится принимать сложные решения, которые просто не могут оставить довольными всех, и во многом его конфликты с дочерью вызваны тем, что он и не хочет на неё всё это наваливать (и как отец, и как мужчина), и не может порой поступить иначе, чем поступает. А Сондок довольно долго этого не догоняет.

Прочитав эту книгу, я просто отказываюсь признавать её подростковой. Возраст героини там вообще не имеет значения. Год рождения реальной Сондок неизвестен, Холман взяла почему-то за основу версию про примерно 580-й, но есть версия, например, и про 600-й, и это мог бы быть, например, 619-й год, а Сондок могла оказаться 19-тилетней девушкой, или 30-тилетней женщиной. И ничего бы не изменилось – она точно так же сталкивалась бы с неприятием себя в качестве будущей правительницы из-за своего пола, так же бы запрещала себе любить того, кого, как ей казалось, ей нельзя любить, так же сталкивалась бы с недомолвками и непониманием со стороны своего окружения, так же бы пыталась найти своё правильное место и баланс, который она в итоге отыскала. Потому что её жизнь ей полностью не принадлежала, и нужно было учитывать ещё много всего. И не всегда учёт приводил бы к верным выводам.

Мне не понравилось то, что Холман так и не объяснила, почему отец Сондок был против её занятий астрономией, но я вынуждена признать, что, несмотря на это, она просто блестяще поработала с историческим материалом, изящно сплела в красивую и правдоподобную картину некоторые вещи, и её история на, казалось бы, до безобразия заезженную тему не выглядит скучной и шаблонной. Так что этот роман я прочитать рекомендую однозначно, даже несмотря на то, что на русском языке я опять его нигде не нашла, и читать пришлось англоязычное издание.

Зато «Самгук юса» есть на русском. И её чтение в сочетании с «Самгук саги» однозначно расскажет всем интересующимся историей Кореи больше и цельнее, чем даже те художественные произведения, которые я нахожу…хотя и менее ярко.

Список прошлых постов здесь:

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 24. «Сказание о Санджане» и «Шахнаме»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 25. «Маска майя»

Если понравился пост, ставьте лайк, жмите на колокольчик на моей странице, чтобы алгоритмы не скрыли для вас мои новые публикации, подписывайтесь, если интерес к теме есть, но ещё не подписались. Буду рада также комментариям и признательна за финансовую поддержку проекта.

Всем привет!

Знаю, я обещала про Китай, но про Китай читать долго и тяжко, и я справилась на четверть. Так что сегодня будет… про Гватемалу, Белиз и майя. Помню, просьбы об освещении их цивилизации были, так что…«и вот этот день настал». И для начала, как обычно, относительно краткий исторический экскурс. Краткий, конечно же, по меркам места и времени. Читать полезно, но не обязательно.

В прошлый (он же первый) раз про цивилизации Мезоамерики я рассказывала аж 2 года назад. Тогда речь шла об ольмеках (тут: История нашего мира в художественной литературе. Часть 27. «Конец священного круга»). Жили они чуть западнее полуострова Юкатан, на территориях современных мексиканских штатов Табаско и Веракрус в XV-IV веках до н.э. Одновременно с их городами существовали города Тлатилько (ок. 1250-800 до н.э.) и Куикуилько (ок. 700 г. до н. э. – 150 г. н. э.) в долине Мехико, а уже им на смену пришёл Теотиуакан (ок. I-VIII вв. н.э.), который и задавал тренды всему региону, как минимум, до начала классического периода цивилизации майя.

Я честно пыталась найти что-то художественное про этот город, но меня постигла неудача. Да и классический период истории майя начался в середине III века н.э., а я ничего не нашла и про это время, и даже про IV, V и VI века н.э., хотя к тому моменту существовали уже многие самые известные города майя. И сегодня я хочу сделать акцент на четырех из них, хотя довольно значимых государств майя в классический период было, как минимум, четырнадцать, и это не считая небольших совсем городов-государств.

Вообще цивилизация майя вроде как начала формироваться ещё во времена ольмеков в т.н. предклассический период (ок. 2000 до н.э. – 250 н.э.), и предполагается, что их народ(ы) зародился (-ись) на территории современного Белиза. Как и соседние народы, они построили своё хозяйство вокруг выращивания маиса, фасоли и тыквы (и других овощей и фруктов), что определило и их религиозную систему (например, культ Ицамны как бога неба и жречества, Иш-Чель как богини плодородия, бога солнца Кинич-Ахау и бога дождя Чака, миф о происхождении кукурузы и др.), и, как следствие, социальное устройство, и культуру, и науку (майя особенно преуспели в астрономии). По сути, жизнь майя, как и других мезоамериканских народов, крутилась вокруг земледелия, войны и торговли, но под это была подведена мощная всепронизывающая религиозная база.

Древнейшее поселение, которое связано с ними, находится в Куэльо и возникло вот ок. 2000г. до н.э. и существовало вплоть до 1000г. н.э. (хотя есть датировки, которые данное поселение значительно "омолаживают", вплоть до 1200 до н.э. как даты возникновения). Кстати, там был найден жемчуг, место добычи которого находится за 400км от этого места, так что, если кто-то говорит, что майя и другие народы Мезоамерики не контактировали с другими своими соседями и на юге, и на севере – не верьте им. Потому что, по сути, в Америке был свой аналог Великого Шёлкового пути, только проходил он не с востока на запад, а с севера на юг.

С территорий Белиза предки майя расселились по территориям ещё четырех современных государств – Гондураса, где возник город Копан и вокруг него царство Шукууп; Сальвадора, где существовали такие города, как Тасумаль, Сан-Андрес и Сиуатан, а также находившееся под влиянием культуры майя царство Кускатлан; Гватемалы, где выросли многие города майя, включая Тикаль, Наранхо, Вашактун, Ишкун и Киригуа; и, конечно же, Мексики, где построены были Цибанче и Калакмуль, столицы Кануля, Паленке, столица Баакуля, Бонампак, Яшчилан, Тонина и более поздние города, уже постклассического периода (хотя о них в другой раз).

Одним из крупнейших городов классического периода (ок. 200/250-900гг. н.э.) был Тикаль, столица Мутульского царства/королевства, одного из сильнейших в регионе. Возник он, похоже, ещё в древности, ок.  IV века до н.э., и реальное его название, если судить по надписям на стелах – Йаш Муталь или Йаш Мутуль, что значит «Первый Муталь». И ещё Тикаль – самый изученный из всех крупных равнинных городов майя, благодаря длинному списку правителей, гробницам, памятникам, храмам и дворцам, построенным из камня.

Основателем первой династии правителей Тикаля считался Яш-Эб-Шок, живший в I веке н.э. (по другим оценкам –  между 219 и 238 годами нашей эры). После него правили ещё 7 неизвестных по именам царей, а потом несколько известных, включая Сиях-Чан-Кавиля I, при котором приносились жертвы богам-покровителям династии, что впервые установили по записям о его правлении, и первая женщина-правительница города Иш-Уне-Балам, оба жили в IV веке. А в 378-м году Чак-Ток-Ичак II был свергнут в результате вторжения с севера, а вместе с ним пала и династия.

И тогда наступило время второй династии, которая правила с 378-го по 562-й годы, и поклонялась богам, чьи культы происходили из Теотиуакана, т.к. сама династия, похоже, вела происхождение от теотиуаканских правителей. Основателем той династии выступил, по сути, Хацом Кух, который сделал правителем Тикаля своего малолетнего сына по имени Яш-Нун-Айин I (378-404), а во времена уже его сына и преемника Сиях-Чан-Кавиля II (411-456) Тикаль быстро стал распространять своё влияние на соседние земли и города, и в 426-м году родственник правителей Тикаля Кинич-Яш-Кук-Мо отправился на территорию современного Гондураса и основал в долине реки Мотагуа царство Шукууп со столицей в Копане. Тут же стоит отметить вторую правительницу Тикаля по имени Иш-Йокин (511-527+), ставшую королевой в возрасте 8 лет, и её сначала регента, а потом мужа Каломте-Балама, который к династии не относился, но был полководцем.

Следующим правителем стал предположительно их сын Чак-Ток-Ичак IV (после 527-537), а последним в династии брат Иш-Йокин по отцу – Вак-Чан-Кавиль (537-562). А последним из-за того, что Тикаль ввязался в войну с другим могущественным государством – Канулем, которым тогда правили Как-Ти-Чич-Ах-Мокиль (ок.551-561) и Ут-Чаналь (ок. 561-572). Причем, как это часто бывало, страдали при этом и союзники враждующих сторон. Так войска Тикаля ок. 560-го сожгли центр Пьедрас-Неграс, города-союзника Цибанче (тогдашней столицы Кануля), а позже устроили карательную операцию в Караколе, уже бывшем союзнике самого Тикаля, переметнувшемся на сторону Кануля.

Всё это вылилось в прямое военное столкновение, и в той заварухе Тикаль потерпел сокрушительное поражение. После 562-го года Вак-Чан-Кавиль больше не упоминался, из-за чего был сделан вывод о его гибели (либо в бою, либо его могли принести в жертву), Тикалем стал править Кинич-Эт, основатель третьей династии, а сам город оказался на 80 (или даже 130, смотря, как оценивать) лет в упадке. Даже имя наследника Кинич-Эта неизвестно, он фигурирует в исторических материалах как «23-й правитель Тикаля» – в городе попросту перестали возводить памятные стелы и, вероятно, упал авторитет царей.

Наследник 23-го правителя известен под именем Кинич-Муван-Холь II, но годы его правления остались непроясненными. Предположительно и он, и его предшественник правили в первой половине VII века. Что-то более-менее конкретное известно лишь про Нун-Холь-Чака I (649-679), который являлся сыном Кинич-Муван-Холя и известен тем, что при нём город снова вляпался в войну с Канулем, и тоже весьма неудачно.

В 629-м году его брата, Балах-Чан-Кавиля, отправили в на тот момент недавно основанный форпост в качестве номинального правителя. Форпост превратился в город Дос-Пилос, и успех так вскружил голову его правителю, что он вознамерился отложиться от Мутуля и создал то, что позже стали называть Южным Мутульским царством. Это фактически породило междоусобицу, которой успешно и воспользовался царь Кануля Юкном-Чен II Великий (636-680-е), называвший себя (и не без основания) каломте (верховным правителем земель майя). Дело приняло оборот настолько скверный, что Нун-Холь-Чаку в какой-то момент пришлось бежать, а потом вместе с братом признавать себя вассалами Кануля. Спустя несколько лет затишья он попытался обратно отвоевать Дос-Пилос, откуда он выбил Балах-Чан-Кавиля, и тот тоже ударился повторно в бега (в первый раз, когда Юкном-Чен завоевал его город).

Балах-Чан-Кавиль не придумал ничего лучше, кроме как обратиться за помощью к сюзерену, и тот решил – «Почему бы и нет?». В итоге в союзе они начали войну против Нун-Холь-Чака I, и для последнего всё закончилось плачевно – в конце концов, после отступлений, бегств и возвращений он-таки принял бой с войсками Кануля и потерпел поражение. Дальнейшая его судьба неизвестна, но, как и в случае с последним правителем 2-й династии, есть предположения, что он был принесен в жертву богам.

Впрочем, что интересно, это не стало концом 3-й династии, как можно было ожидать. Власть в 682-м году перешла к сыну Нун-Холь-Чака по имени Хасав-Чан-Кавиль I (682-734), и вот он-то, наконец, вернул своему городу былое могущество и восстановил честь своего отца и рода. При нём впервые за минувшие примерно 120 лет была установлена памятная стела и алтарь (Стела 30 и Алтарь 14), возведены некоторые строения Центрального Акрополя, Храмы I и II. И ещё он объявил себя каломте, бросил вызов Канулю, который тогда был могущественнейшим государством майя в регионе и…сумел одержать победу. В 695-м году он взял в плен правителя Калакмуля (хотя большую часть той войны Калакмулем правил Юкном-Йичак-Как, возможно, плененным царем был его преемник Чохот/Хина-ахат,) и принёс его в жертву.

Союзником Цибанче и Калакмуля долгое время было царство Канту со столицей в Караколе. Настоящее название этого города Ошуица, и он официально был основан в 331-м (хотя само место было заселено ещё ок. 1200 до н.э.) Те-Каб-Чаком (ум. ок 349), первым известным правителем Канту. Если это так, то потом было некоторое количество неизвестных царей, прежде чем в 470-м править там стал Как-Ухоль-Кинич I, а потом его сын от принцессы Шультуна Яхав-Те-Кинич I (484-531). И он, и уже его сын, Каан I, были известны тем, что установили некоторые стелы и алтари.

Но по-настоящему бурная жизнь у Канту и Караколя началась во времена сына Каана Яхав-Те-Кинича II (553-593), потому что за влияние над ним уже тогда активно начали бороться Кануль и Мутуль, причем на момент воцарения Яхав-Те-Кинича II город явно находился под протекцией Вак-Чан-Кавиля, правителя Тикаля. При этом симпатии каракольского правителя, похоже, обратились в сторону Кануля. И да, Караколь от этого, конечно, как я сказала выше, пострадал, но потом оказался на коне, в то время как Тикаль был побежден и пришёл в состояние упадка. А ещё у Яхав-Те-Кинича II было, по меньшей мере, две жены – неизвестная по имени принцесса 1 и госпожа Буц-Эк (или Бац-Эк). Первая стала матерью Кнот-Ахава (599-613), а вторая – Каана II (618-658).

Каан II, к слову, находился под большим влиянием своей матери вплоть до её смерти и уже открыто признавал себя вассалом Юкном-Ти-Чана (619) и, вероятно, его брата Тахом-Укаб-Кака (622-630), владык Кануля, сыновей Укай-Кана (ок. 579-611) и внуков Яш-Йопаата (572-579). Отношения у правителей Караколя и Калакмуля, кажется, были довольно тёплые. Война, которая привела к упадку Тикаля, вспыхнула во многом из-за того, что Кануль взялся отомстить за нападение на своего новоявленного союзника. Кроме того, известно, что при Каане II в Караколе устанавливались памятные стелы, указывающие на события в жизни его сюзеренов, и в 627-м году правитель Кануля передал вассалу подарок.

При этом, похоже, именно покровительство Кануля дало возможность Канту без особых проблем расширять своё влияние, в т.ч. военным путем – в 626-м Канту напало на город Ко-Бент-Кауак, а в  627-м – на город Цам. Кроме того, примерно с 626 по 630-й имело место военное противостояние между Канту и царством Сааль, столицей которого был Наранхо.

Наранхо – это тоже современное название, а так вообще майя свой город называли Вак Каб’наль (или ещё Са'аал). Заселено то место было между 500 и 300 до н.э., а покинуто ок. 950-го. Находится Наранхо примерно в 50км от Тикаля, так что неудивительно, что между ними существовали тесные, в т.ч. иногда, союзнические отношения.

При этом о правителях Наранхо сведений куда меньше, чем о правителях Тикаля, Калакмуля и Караколя. Точные даты правления удалось установить только с VI века – с 35-го правителя Сааля Ах-Восаль-Чан-Кинича (546-615), преемника Кинич-Тахаль-Чака, правившего в первой половине столетия, и Наац-Чан-Ака, правившего предположительно на рубеже V и VI веков.

К слову, во времена Ах-Восаль-Чан-Кинича Наранхо стал союзником Кануля. А его преемник, Кушах-Чан-Кинич (ок. 615-630), собственно, и вёл войны с Караколем. Причем есть мнение, что к тому моменту союз между Канулем и Саалем обнулился, и обиженный Юкном (ок. 630-636) помог в этой борьбе Караколю, что для Наранхо закончилось очень печально – в 630/631-м город был захвачен каракольцами, а Кушах-Чан-Кинич убит. Его место занял Какх-Чан-Чак (630-680/682), который долго копил мощь и в 680-м смог сполна отомстить Канту, захватив Караколь. Впрочем, долго радоваться ему не пришлось – потому что обиженный Караколь под властью Как-Ухоль-Кинича II (658-680-е), сына Каана II, после этого вновь позвал на помощь своего сюзерена, и они нанесли жёсткое поражение Саалю, да так, что аж правящая династия прервалась в Наранхо.

Во всяком случае по основной мужской линии: новый царь, Как-Тилиу-Чан-Чак (688-720), был сыном родича царей Сааля Как-У-?-Чан-Чака и его жены, королевы Иш-Вак-Чан-Ахав, дочери правителя Южного Мутуля со столицей в Дос-Пиласе. Поскольку царство её отца находилось в союзе с Канулем, его правителю Юкном-Йичак-Каку (686-696+) вот пришла гениальная мысль, как посадить на трон Наранхо своего человека. Интересно тут то, что Иш-Вак-Чан-Ахав формально была регентом, а по факту правила Саалем вплоть до своей смерти и укрепила связи с Канулем так, что это потом очень помогло её сыну. Но об этом как-нибудь в другой раз.

В общем, по истории взаимодействия этих четырех царств становится примерно понятно, как выглядела политическая жизнь майя в классический, особенно в позднеклассический, период их истории – это бесконечные войны за влияние и расширение территорий, заключение союзов, в том числе брачных, чтобы сподручнее было влиять и расширяться, принесение в жертву богам вражеских правителей, случаи женского правления и установление памятных стел и алтарей по самым разным поводам, благодаря чему мы теперь всё это знаем. И да, задавал тон в регионе в то время всё-таки Кануль, но центром повествования Хуан Марторель сделал три других города – Тикаль, Караколь и Наранхо в своём приключенческом романе

«Маска майя»

Время действия: VII век, ок. 610-630 гг. н.э., во флешбеках также представлены события 584-го и 600-го годов. Параллельно идёт линия современности – 2001 г.

Место действия: Мутульское королевство со столицей в Тикале, королевство Сааль со столицей в Наранхо и королевство Канту со столицей в Караколе (современные Гватемала и Белиз). События современности также происходили во Франции и Мексике.

Интересное из истории создания:

Хуан Марторель (Juan Martorell, р. 1947) – современный испанский писатель, уроженец Мадрида. Учился в немецком колледже Colegio Aleman, потом получил ученую степень в Мадридском университете, где работал преподавателем на кафедре петрологии. Затем он оставил преподавательскую деятельность и основал компанию, специализирующуюся в области графического дизайна. Кроме того, он был одним из редакторов журнала Bridge.

Писать он начал, судя по всему, в 2000-х, и на данный момент издал уже, по меньшей мере, пять книг. Но первым его произведением, похоже, стала дилогия об археологе Николь Паскаль, состоящая из романов «Сатанель. Источник зла» («Santanael: en el nombre del diablo», 2004) и «Маска майя» («La máscara maya», 2007). Обе книги, кстати, с испанского переведены на русский язык. Но меня интересовала только вторая, её я и прочитала, и рассказывать буду только о ней.

О чём:

Археолог-египтолог Николь вполне счастливо живёт в Париже, собирается замуж и зашибает бабки самыми разными способами. Но неожиданно ей поступило предложение, от которого трудно отказаться – отправиться в Мексику для помощи в расшифровке записей майя, которые могут привести исследователей к ценному артефакту. И всё это за кругленькую сумму. Так что Николь не долго сомневалась, прежде чем взять в охапку своего жениха Жана и махнуть в Мехико.

А в регионе Петенского бассейна, куда Николь и её спутники держали путь, в начале VII века царили нешуточные страсти – постоянные войны, религиозные столкновения и заговоры приводили к свержению одних династий и воцарению самых неожиданных людей, и чтобы установить хоть какой-то мир и порядок в такой мясорубке местные города-государства Тикаль, Караколь, Калакмуль и Наранхо заключали союзы и обменивались почётными заложниками из семей правителей.

Халач виник (градоначальник и верховный жрец) города Караколя по имени Как-Мкоо’мк (Белый Нетопырь) оказался наставником одного из таких вот заложников – принца по имени Бокс Сас (Чёрного Света) из Наранхо, умного, но хитрого и высокомерного. И уж, конечно, тот не был в числе его любимчиков, в отличие от его племянника Чальмека, Каан-Хо’Май (Синей Цапли), племянницы самого короля Каана II, и его приемного сына Балам Кимиля (Вечного Ягуара). И из всех Белый Нетопырь любил больше всего последнего.

Настоящего имени этого парня никто не знал, потому что его принесли в Караколь совсем ребенком случайные люди из этого города, ставшие свидетелями последствий зверского преступления и божественной кары за него – двое убили мужчину и женщину, предполагаемых родителей мальчика, а самих убийц растерзал, судя по следам, ягуар, который при этом почему-то никого не сожрал и не тронул ребенка. Всё это показалось халач винику настолько необыкновенным, что он оставил мальчика себе, так как был уверен, что тот имеет для богов особое значение, и ему уготована великая судьба. И, в общем-то, не ошибся.

И судьба эта была связана и с давними магическими и личными тайнами его наставника, и с борьбой между Наранхо и Караколем, и…с мифической нефритовой маской, способной даровать своему обладателю необычайное могущество.

Отрывок:

626г. н.э.

«…Белый Нетопырь подлил воды на камень, разогреваемый огнем, и позволил пару окутать его. Потом снова откинул голову, упершись затылком в стену маленькой комнаты, и закрыл глаза. Он рассказывал молодому Баламу историю, которую много лет назад услышал из уст королевы Нефритовые Глаза, и даже сейчас ему казалось, что в его голове звучит голос этой женщины. И сейчас перед его закрытыми глазами возник прекрасный образ. Это было удивительно реальное видение, вызвавшее у него взрыв эмоций, который он с трудом смог сдержать. Балам только что ушел, посидев с ним в парилке, чтобы дать своему телу расслабиться. Ученик почти не говорил, пока учитель передавал ему знания, и ничего не сказал при расставании, понимая, что ему понадобится время, чтобы переварить это. Он лишь одарил шамана взглядом, полным уважения и почтения.

Белый Нетопырь не открывал глаз, чтобы видение не исчезло. К его удивлению, не только сама королева, но и все те, кто в тот день окружал его, появились перед ним как наяву. Шаман отдался власти видения и с восторгом приготовился снова пережить ту встречу с королевой Нефритовые Глаза.

В этой женщине было нечто такое, что заставляло всех остальных людей и даже предметы казаться лишними в ее присутствии. Она двигалась с особой грациозностью, ее взгляд обладал загадочной глубиной, а улыбка разоружала всех несогласных. Она была небольшого роста, с тонкой и светлой кожей, и, глядя на ее спокойную красоту, никто не сомневался в том, что перед ним находилась женщина знатного происхождения.

Нефритовые Глаза была дочерью Туун К’аб Иша*, могущественного короля Калакмуля, и ее брак с Йахав Те К’иничем из Караколя был заключен, чтобы скрепить узы дружбы между двумя городами…»

584г. н.э. и 600 г. н.э.

«…Белый Нетопырь был девятилетним ребенком, когда принцесса Нефритовые Глаза прибыла из Калакмуля на свадьбу с Йахав Те К’иничем. Этот день навсегда запечатлелся в его памяти. Юной принцессе тогда исполнилось восемнадцать лет.

На ребенка надели нарядную праздничную тунику, сотканную из блестящих зеленых и желтых нитей, и дали золоченое перо кетцаля, чтобы он махал им в честь своей будущей королевы. Стоя вместе с другими мальчиками его возраста на широкой улице, на полпути к большой пирамиде, он видел, хоть и издалека, фигуру Йахав Те К’инича, пышно разодетого, ожидающего свою невесту. Король был человеком высокого роста, гораздо выше среднего человека его расы, и сложный головной убор, красующийся у него на голове, делал его еще более впечатляющим.

Но внезапно юный Белый Нетопырь увидел эту девушку, и образ, врезавшийся в его память, сопровождал его всю жизнь. Принцесса Нефритовые Глаза приближалась, сидя в искусно отделанном паланкине, который несли шесть человек. Она была одета во все белое, по контрасту с пестрой толпой, собравшейся встречать ее. Но она сияла, как солнечный свет… или, по крайней мере, так казалось ребенку. Поглощенный этим зрелищем, он забыл, что нужно махать пером, зажатым в его руке — обвисшим, опущенным к земле. Малыш был уверен, что взирает на одну из богинь, которые, судя по тому, что ему постоянно рассказывали учителя, управляли по своей прихоти судьбами людей.

Принцесса смотрела прямо перед собой, возможно, оценивая все еще далекую фигуру того, кто должен был стать ее мужем, но, поравнявшись с ребенком, глядевшим на нее с восхищением, она повернула к нему голову — и глаза их встретились. Губы принцессы расплылись в улыбке, и мальчик ощутил, пока не понимая этого, что значит быть влюбленным.

Со временем преклонение Белого Нетопыря перед ней лишь усилилось. Он любил королеву тайно, почти не осознавая этого, потому что никогда не представлял, что его отношения с этой женщиной могут быть другими. Становясь старше, мальчик не упускал возможности видеть ее, стараясь оказаться как можно ближе к ней во время публичных церемоний, и казалось, что молодая королева всегда замечала его присутствие, потому что их взгляды сразу же встречались и она улыбалась.

Вскоре то, что поначалу было слухом, набрало силу, став неопровержимой истиной и даже распространившись за пределы Караколя. Королева Нефритовые Глаза обладала особым даром: она замечала свет там, где другие видели только тени. Кроме того, ее знания и способность понимать и усваивать все, что ей объясняли, вызывали изумление у окружающих. Говорили, что Йахав Те К’инич, ее муж, испытывал перед ней благоговение, и жители Караколя были уверены, что их королева ближе к богам, чем к людям, населявшим Землю.

Годы проходили, и в возрасте двадцати с небольшим лет Белого Нетопыря уже стали считать мудрецом. Тогда же у него появилась возможность находиться поближе к своей королеве, которая часто присутствовала на собраниях тех, кто играл главные роли в общественной и религиозной жизни Караколя. Нефритовые Глаза никогда не давала понять молодому шаману, что помнит: он и тот мальчик, пожиравший ее глазами, — одно и то же лицо, но что-то в ее тонкой иронии, в ее обращении словно бы намекало на это.

Со временем их отношения становились все более тесными, поскольку каждый из них находил друг в друге дополнение своей собственной личности. Белый Нетопырь научился у королевы познавать этот мир, который, оставаясь непостижимым, накладывал свой отпечаток на судьбы людей, а взамен он делился с ней всем тем, что узнавал от своих учителей и благодаря своему блестящему уму.

Халач виник подлил еще немного воды на раскаленный камень, сделав это машинально, поскольку его разум сейчас был заполнен картинами того дня, который уже не казался ему таким далеким; дня, когда королева Нефритовые Глаза потребовала, чтобы он явился к ней. Молодой Балам заставил его вернуться к тем событиям, и теперь он предавался воспоминаниям, испытывая одновременно ощущение сладости и горечи.

Королева Нефритовые Глаза сидела прямо перед ним, и, хотя прошло уже шестнадцать лет с тех пор, как он увидел ее на широкой дороге, ведущей к большой пирамиде, для Белого Нетопыря она оставалась все той же юной девушкой. Как и тогда, она была одета в белое и олицетворяла удивительную хрупкость, благодаря чему выглядела очень юной. Казалось, изменились только ее глаза, словно все, что она видела на протяжении этих лет, сделало ее взрослее. Они были большими, спокойными и темными, хотя солнечный свет играл в них зелеными отблесками.

Королева жестом приказала выйти своей служанке, сидевшей на корточках возле двери, и та, почтительно склонив голову, покинула комнату.

— Я хочу поговорить с тобой, — сказала Нефритовые Глаза, как бы не замечая того, как взволнован молодой шаман, впервые оказавшийся наедине с ней. — Рана, которую я помогла излечить на днях… Откуда она у тебя?

Юноша дотронулся до своей левой руки возле плеча. Рана хорошо зарубцевалась, и он почти забыл о ней. Нефритовые Глаза помогла излечить ее, увидев, что он истекает кровью. С тех пор прошло пять дней.

— Я был в лесу, пошел за травами один и увлекся. Ночь была уже близка, когда я решил вернуться и, возможно, поэтому не увидел летучей мыши, напавшей на меня. Странно, что она это сделала, ведь это не агрессивное животное. Может быть, я ей чем-то помешал. Она вцепилась мне в плечо, и ее когти поранили мне кожу. Я не чувствовал боли, но заметил, что у меня потекла кровь. В этот момент еще одна летучая мышь появилась из ниоткуда. Я подумал, что она тоже сейчас набросится на меня, но все было не так. Наоборот, она атаковала первую, издав при этом пронзительный крик. Это было большое животное, и его рот приоткрылся в улыбке. Оно не было черным.

— Белый нетопырь, как ты?

— Не могу сказать, что он был белым, — шаман улыбнулся, — а может быть, и был. Я ведь говорил, что уже стемнело, но, несомненно, его шерсть была светлой. Он вспугнул первую летучую мышь и сел на ветку возле моей головы. Вскоре я понял, что ранен не только я, потому что на нем тоже была кровь. Я смотрел на него, пока он раскачивался на ветке. И тут капля его крови упала мне на рану. Я скорее почувствовал, чем увидел это, и у меня появилось странное ощущение, похожее на сильный зуд. Хотя, возможно, мне это почудилось. На самом деле свет уже был очень слабым…

— Я видела твою рану. — Королева жестом попросила прощения за то, что вернулась к тому, о чем оба уже знали. — И в ней была кровь, которая тебе не принадлежала. Она оставалась внутри, будто въелась в тело, в то время как твоя текла свободно. В конце концов она исчезла — твое тело поглотило ее.

Белый Нетопырь хранил молчание, хотя по его лицу было ясно, что у него возникла тысяча вопросов. Королева улыбнулась и подала ему знак.

— Ладно, слушай меня. Я надеюсь, что вскоре ты получишь ответы на все свои вопросы. Или… почти на все. Однако я должна тебя предупредить кое о чем: то, что ты переживешь, покажется тебе сном, но все это будет происходить наяву.

Королева отодвинула занавеску, закрывавшую выход на террасу, которая была пристроена к зданию таким образом, что всегда оставалась скрытой от глаз посторонних. Перед тем как выйти, она взяла маленький флакончик и стакан, стоявшие на столе…».

Туун К’аб Хиш (520-546) – правитель Канульского царства, внук основателя из Змеиной династии Сиях-Чан-Балама, сын Юкном-Чена I (ок. 484-520) и, возможно, брат Как-Ти-Чич-Ах-Мокиля (ок. 551-561). Имя первой жены Йахав Те К’инича неизвестно, поэтому автор допустил тут вольность, присвоив Принцессе 1 (она же Леди 1 из Караколя) имя Нефритовые Глаза (на языке майя это, по-видимому, Юх-Уич).

Что я обо всём этом думаю, и почему стоит прочитать:

Из хорошего то, что вторая книга дилогии написана так, что читателю совершенно не обязательно знать, что там было в первой – автор и так поясняет всё, что имеет отношение к текущим событиям, иногда даже чаще, чем нужно. Главы там короткие, и Марторель, следуя по стопам Д. Брауна, старается не дать вам заскучать, чередуя события из времен майя с событиями на руинах их городов. С точки зрения переключения внимания это хороший ход. Хотя, скажу честно, следить за поисками маски археологами мне было не особо интересно. Ну и да, отдельное спасибо автору за то, что коснулся цивилизаций майя VII века, да ещё таких не распиаренных городов как Караколь, Наранхо и даже Тикаль, потому что обычно пишут про Паленке и Чичен-Ицу.

Но, по правде сказать, на этом для меня лично плюсы заканчиваются. Потому что персонажи там картонки, сюжет примитивный, интригу, за исключением пары мест, я разгадала сразу, ошибившись лишь в нюансах, да и то потому что эти нюансы были нелогичны. И всё это подано местами наивно, местами сахарно, местами откровенно шаблонно и избито. Там даже язык (или перевод, оригинал, признаюсь, не читала) как в плохих книжках из 90-х. Иной раз читаешь и фэйспалмишь – «Бо-оже, зачем ты вообще это написал и зачем так?». Когда читаешь про майя, ощущение будто читаешь книгу XIX века со вставками из индийского кино, бэд-трипами и элементами фэнтези только в индейской обертке, а когда про 2001-й год – что это плохой фанфик по Индиане Джонсу. И всё это приправлено закосами на философию о человеческой порочности.

Помимо этого, историческая часть там тоже хромает по полной, местами автор не стеснялся откровенно выдумывать даже там, где этого делать не стоило. Создать атмосферу того времени и места автор либо и не пытался, либо не смог, хотя атрибуты были, так что я ставлю на второе.

В то же время я должна признать, что вот приведенный отрывок из книги мне прям очень понравился. Не потому что свежо-оригинально, а потому что там автору реально удалось показать какие-то реальные чувства и подобрать нужные слова, и это было красиво. Мне понравилось в принципе, как он описывал шаманский опыт Белого Нетопыря и Балама со вселением в животных, отдавало чем-то вроде Кастанеды и шаманов из Южной Америки.

Так что читать, пожалуй, стоит. Отдельные цепляющие элементы там были. Марторель честно пытался рассказать о майя так, чтоб читател узнал новое и при этом не заснул. И если надо найти приключенческую книгу в необычном антураже на пару вечерков, то это, пожалуй, она.

Список прошлых постов здесь:

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 24. «Сказание о Санджане» и «Шахнаме»

Если понравился пост, ставьте лайк, жмите на колокольчик на моей странице, чтобы алгоритмы не скрыли для вас мои новые публикации, подписывайтесь, если интерес к теме есть, но ещё не подписались. Буду рада также комментариям и признательна за финансовую поддержку проекта.

Всем привет!

По какой-то загадочной для меня причине прошлые посты заимели очень маленький охват, и меня это печалит. Но я довольна, что вообще их сделала, потому что теперь могу рассказать об одном из важнейших событий середины VII века – падении империи Сасанидов (224-651), просуществовавшей больше четырехсот лет и влиявшей на государства как Евразии, так и Африки. Но даже такое знаменательное событие оказалось лишь частью цепочки других знаменательных событий, изменивших мир. И об этом я и хочу поведать в исторической части этого поста, прежде чем перейду к сегодняшнему произведению.

Читать этот раздел не обязательно, но он явно может многое прояснить.

В прошлый раз я рассказывала о том, как прошло и завершилось блистательное, но разорительное правление Хосрова II Парвиза, а потом его сверг его собственный сын Шируйе, царствовавший под именем Кавада II (тут: История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 16. «Хосров и Ширин» и «Шахнаме»). Но царствовал Кавад II всего-ничего, несколько месяцев 628-го года, после чего на фоне тотального трындеца в стране скончался то ли от дизентерии, то ли от яда. Травить его явно было кому и за что, и стоило ему помереть, как положение в стране окончательно дестабилизировалось. Хотя формально новым шахиншахом стал во всё том же 628-м малолетний Арташир III (628-630), сын Кавада II, на деле страной тогда предположительно управлял царедворец Мах-Адхур Гушнасп. Так что неудивительно, что спустя полтора года в результате восстания юного правителя убили, причем один из его же приближенных, а власть на полтора месяца захватил некий Фаррухан Шахрвараз.

Этот полководец в своё время прославился в войне с византийцами, и именно под его командованием персы захватили Сирию, включая Дамаск, Палестину, в т.ч. Иерусалим (после чего Хосрову отослали Истинный крест) и Египет, а потом ещё осаждали Халкидон. Примечательно тут то, что потом, захватив трон, он отказался от завоеваний в Леванте и Египте в обмен на византийскую поддержку своих притязаний (хотя договоренности об этом с византийцами у него якобы были ещё до фактической узурпации, на этапе подготовки к ней). Но ему это не помогло. Потому что очень скоро дочь Хосрова от Марии – Борандохт – организовала заговор, в результате которого узурпатор оказался убит (по другой версии в её интересах заговор организовал Фаррух Хормизд).

Интересны тут две вещи – то, что по одной из версий, Шахрвараз перед тем успел на Борандохт жениться, и что после его убийства править Эраншахром стала она сама как банбишнан банбишн, т.е. царица цариц, и это был первый из двух предполагаемых случаев, когда государством Сасанидов официально правила женщина.

Есть версия, что такому своему взлёту Борандохт была обязана происхождению своей матери, потому что меньше всего в тот момент персам хотелось бесить византийцев, а те вроде как скорешались со свергнутым Шахрваразом. Борандохт пришлось отправить на переговоры несторианского католикоса Ишояба II, чтоб разрулить ситуацию, и тому это кое-как удалось. Да и вообще её правление стало, видимо, одним из последних глотков свежего воздуха для Сасанидского государства, потому что она потихоньку было начала приводить дела в порядок, в том числе восстанавливать пострадавшую ещё во времена её отца ирригационную систему.

Но долго всё это не продлилось. Во-первых, потому что её правление прерывалось (хотя точно не ясно, кто, как и почему там тогда правил, предполагают, например, что на короткий период трон перешёл к родной сестре Боран – Азармедохт, которая потом была свергнута и убита). А, во-вторых, потому что в Медине в 632-м году умер на фоне первых восстаний пророк, и примерно тогда же, вероятно, чтобы обезопасить собственные границы, арабы начали наступления на окраины Сасанидской империи, ударив по бывшим лахмидским владениям, и в итоге захватили Хиру. Произошло это в 633-м году, уже после того, как царица Борандохт после тяжелой болезни скончалась (по одной версии в 631-м, по другой (что более вероятно) – уже в 632-м году). Хотя есть версия о том, что она тоже была убита.

После её смерти на трон посадили Фаррухзад-Хосрова под именем Хосрова V, предположительно сына Хосрова Парвиза (причем имя его матери неизвестно), уцелевшего при устранении конкурентов Кавадом II. Но не понятно ни как долго он правил, ни всем ли вообще Эраншахром, потому что в те годы империя сыпалась уже на глазах без всяких арабов. Формально он был убит в 632-м году, но монеты с его именем чеканились будто бы аж до 639-го года.

Уже после него (или параллельно с ним в другой части страны) на трон взошёл печально известный Йездигерд III (ок. 632/633-651/652), внук Хосрова II и Ширин, сын их сына Шахрияра, убитого в 628-м году в результате переворота и чисток. Йездигерда на трон тоже возвели совсем юным, и от него, похоже, уже ничего не зависело. Даже коронация будто бы прошла в Истахре (ныне провинция Фарс в Иране), потому что…А вот почему – не совсем ясно. То ли из-за двоевластия, то ли…

Официально считается, что завоевание Сасанидского государства арабами происходило с 633-го по 651/654-й год, но есть также альтернативные мнения, например, от американского историка иранского происхождения Парване Пуршариати, согласно исследованию которой завоевание Месопотамии началось ещё в 628-м году, а окончательное покорение бывших территорий империи завершилось не в 650-х, а намного позже.

Как бы то ни было в 633-м арабские войска под командованием знаменитого Халида ибн аль-Валида вторглись на территории нынешнего Ирака, и примерно в марте того же года произошла Битва сцепленных – первое сражение между арабами халифата и войсками Сасанидов. Последние потерпели поражение, считается, что во многом из-за своей малой мобильности. Потом были разгромные для персов Битва на реке (битва при Аль-Мадхар), битва при аль-Валадже, битва при Уллайсе и в мае того же года завоевана Аль-Хира, некогда столица Лахмидов. После этого арабы, продвигавшиеся вверх по течению Евфрата, дошли аж до Фираза, что тогда находился на границе с Византией, и в январе 634-го завоевали и его тоже. В конце того же года арабские войска под командованием Абу Убайда столкнулись с персами под командованием Бахмана Джадуйе в Битве у моста и…похоже, впервые за долгое время потерпели поражение, а сам Абу Убайд погиб.

Халид ибн аль-Валид в это время занимался покорением Сирии и Палестины, куда вторгся ещё летом 634-го, ударив по Пальмире и другим городам и крепостям. При этом он прошёл мимо Дамаска, а с византийцами столкнулся в битве при Босре, которую в итоге захватил. Такой успех не остался без последствий, так что потом случилась решающая битва при Аджнадайне 30 июля 634-го года, а потом осада и взятие Дамаска, о чём я уже прежде довольно подробно рассказала (тут: История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 21.1 «Сага о гибели Рима»). А дальше как по маслу – Пелла (635), Иерусалим, Баальбек, Эмеса и сражение при Ярмуке в 636-м, в котором византийцы были разгромлены по полной. Одни и те же города (вроде Дамаска и Иерусалима) приходилось брать несколько раз, но в итоге к 640-му Левант и Палестина были полностью покорены, так что театр военных действий в войне с Византией переместился в Египет и Малую Азию. А вот Сасаниды к тому моменту уже полностью потеряли свои владения в нынешнем Ираке. Потому что после поражения в Битве у моста натиск арабов не прекратился.

После того как Халид зачистил все отряды и гарнизоны на юге и западе Месопотамии, чтобы не получить удар в спину, наступило время Кадисии – главного узла в пути в Ктесифон. И в 636-м случилась решающая битва за этот город, в ходе которой арабы опять одержали победу и уже легко прорвались к Вавилону, а после, уже в 637-м, взяли и Ктесифон. Сасанидская столица тогда пребывала в панике и очень скоро почти обезлюдела, потому что напуганные жители, как мирные, так и военнослужащие, сбежали, прихватив с собой только самое необходимое.

Сдался в обмен на гарантии безопасности и «Белый дворец» Хосрова Ануширвана. Историк ат-Табари сообщал, что в числе добычи, которую тогда заполучили арабы, был и великолепный т.н. Весенний ковёр Хосрова Ануширвана, размером около 140×27 м, украшавший царский тронный зал. Он будто бы считался самым дорогим и знаменитым из всех известных, как минимум, персидских ковров. И…его это не спасло. Впечатленные такой роскошью арабы, если верить всё тому же ат-Табари, отослали этот ковёр халифу Умару, а тот приказал его разрезать на несколько частей, чтобы раздать самым отличившимся, ибо у халифа под такой ковёр тупо не имелось помещений. Корона Хосрова II Парвиза, также захваченная в Ктесифоне, была помещена в Каабе. Да и вообще арабы тогда захватили несметные богатства.

Но Йездигерд, бежавший на восток, всё ещё не сдавался, и война продолжилась. Дальше были сражение при Джалуле (637), осада Шуштара (641-642) и битва при Нехавенде (642), уже на территории нынешнего Ирана. Захвачен был Хамадан (в древности Экбатана), потом Рей. Дальше персы во главе со своим шахиншахом только и делали что отступали всё дальше и дальше на восток, а потом и на север – после Рея в Спахан, оттуда в Керман, а уже оттуда в Мерв. Там Йездигерд разослал послания своим вассалам, уверявшим его в преданности, и пытался вызвать восстания на уже захваченных территориях. История показывает, что заверениям этим верить особо не стоило – некоторые из вассалов Сасанидов добровольно переходили на сторону завоевателей. Хотя и восстания случались, например, в Парсе и Мидии. Но, чтоб переломить ход истории, этого оказалось слишком мало.

Уже в 651-м наступила и очередь Хорасана. Причем полководец, которому было поручено покорение этой области, Ахнаф ибн Кайс двинулся в итоге прямо к Мерву. Напуганный этим шахиншах бежал в Мерверруд, откуда разослал гонцов к хакану тюрков, правителям Согда и Китая с просьбой предоставить военную помощь. Разумеется, он своей помощи не дождался. Зато подкрепления дождался Ахнаф. Йездигерд переместился в Балх, который потом тоже захватили, а потом смылся аж за Амударью (Окс), где всё-таки получил подкрепление от согдийцев и тюрков, которые, видимо, тоже смекнули, что запахло жареным.

С этим войском Йездигерд попытался отбить Балх, но после того, как арабы убили нескольких родичей хакана Ашина Тунъэ, он же Ышбара-Толис-шад хан (634-659), тюрки решили «Да нафиг надо?» и свинтили, оставив шахиншаха практически без всякой защиты. Йездигерд сумел отойти обратно к Мерву, где ухитрился забрать свою казну и сокровища из тайника, после чего намеревался бежать к тюркам или вообще в империю Тан. Остававшиеся ещё с ним люди такого прикола не поняли, поэтому отобрали у него всё и отправили восвояси пинком под жопу, дескать, хочешь бежать, беги, но без нас и без бабла. Йездигерду иного и не оставалось, и он отправился в сторону Западно-Тюркского каганата в одиночку. Его бывшие подчиненные казну и прочее отдали Ахнафу и выразили ему свою покорность, приняв тем самым новое правление.

Судьба самого Йездигерда, по заверениям всех средневековых историков, сложилась печально и даже в чём-то позорно – его на берегу Мургаба (ныне это территории Туркменистана и Афганистана, по некоторым версиям, дело было недалеко от Мерва) якобы убил мельник, у которого он остановился на ночлег. Были там замешаны другие лица или нет, остается загадкой. Но факт остается фактом – в 651-м году Йездигерд III стал считаться погибшим, а Сасанидская империя прекратила своё существование, хотя очаги сопротивления ещё какое-то время сохранялись – шло покорение Кавказа, а Хорасан окончательно был завоёван только в 654-м.

Восстания продолжались ещё долго и были довольно ожесточенными, но жёстко подавлялись и ни к чему толком не приводили. Возможно, отчасти по этой причине арабы, вопреки своим тогдашним обыкновениям, взялись за довольно агрессивное насаждение ислама и борьбу с зороастризмом, разрушая храмы, сжигая священные книги и убивая мобедов. Хотя в итоге им не удалось ни уничтожить персидскую культуру и язык, ни даже искоренить зороастризм. Часть его последователей сохранилась в Иране и до наших дней, а часть сбежала на восток, в Индию, основав там общину, люди из которой позже стали известны как парсы. Именно эта история легла в основу поэмы

«Сказание о Санджане» Бахмана Кайкобада

Время действия: VII век, ок. 628-651гг. («Шахнаме») и ок. 637-776/785гг.

На самом деле данное произведение рассказывает о событиях VII-XV веков, но нас интересует только обозначенный интервал.

Место действия: Эраншахр/государство Сасанидов и затем Праведный халифат (современный Иран), королевство Валлабхи, а также королевство Чалукья и/или государство Раштракутов (современная Индия).

Интересное из истории создания:

Про «Шахнаме» я уже когда-то подробно рассказала (тут: История нашего мира в художественной литературе. Часть 74. «Шахнаме»), поэтому сегодня только о «Кисса-и Санджан» в этом разделе.

«Сказание о Санджане» («Qissa-i Sanjan» или «Kisse-i Sanjan») – это эпическая поэма, написанная зороастрийским жрецом-парсом Бахманом Кайкобадом в 1599-м году на персидском языке. И это единственный, как минимум, художественный текст, повествующей о переселении будущих парсов в Индию и о раннем периоде их пребывания там.

В общине парсов эта история считается достоверным описанием жизни их предков, хотя по факту она местами могла быть не очень точной, а местами даже легендарной. И точная дата самого переселения тоже точно не определена. Встречаются варианты – 716, 785, 936 годы, я видела также 698, а если опираться на сам текст «Кисса-и Санджан», то получается, что герои этого повествования жили сначала в Хорасане (если точнее, то в Кухистане), потом переселились в Хормуз (но это не тот остров Хормуз, что близ Бандар-Аббаса, а какой-то город на материке, по одной версии близ Бушира, по другой, версии переводчика, примерно в 48км к востоку от места расположения Бандар-Аббаса или Гомбруна, примерно в районе нынешнего Минаба, и эта версия мне кажется правдоподобнее), а уже отплыли в Индию, т.е. по хронологии самой поэмы либо в 757-м (если за отправной год мы берем 642-й, год битвы при Нехавенде), либо в 766-м (если отправной точкой мы считаем 651-й). Либо это мог быть 752-й, если считать от падения Ктесифона. Предполагают также, что сама идея переселиться именно на о. Диу (Див) и в район нынешнего Санджана пришла в голову персам-зороастрийцам, потому что там уже жили их соотечественники, и происходил обмен новостями.

Первый перевод для европейских читателей был сделан на французский язык А. Анкетиль-Дюперроном в 1771-м году. Однако широкое внимание к поэме, особенно среди парсийско-зороастрийского духовенства, появилось только в начале XX века. Я, например, читала англоязычную версию, переводом которой, по всей видимости, ещё в 1920-м году занимался Шахпуршах Хормасджи Ходивала (1867-1944), индийский учёный-парс и специалист по средневековой индийской нумизматике и истории. Электронная версия была подготовлена в 2000-м году Джозефом Х. Петерсоном.  

О чём:

После создания Заратуштрой его учения Эраншахр процветал многие века. Но в правление шахиншаха Яздигерда (Йездигерда) этому процветанию пришёл конец – страну захватили арабы-иноверцы, а последователи «истинной веры» вынуждены были скрываться от их притеснений сначала в отдаленных частях Ирана, а потом, когда давление мусульман стало слишком сильным, дастуры приняли решение о переселении в земли индийских владык, отличавшихся своей веротерпимостью. И сначала переселились на остров Див (Диу), а позже отправились в земли раджи Джади Раны. По пути они попали в сильный шторм, и наверняка бы пошли ко дну, если б не их усиленные молитвы Ахура Мазде, и не его заступничество. Но что ждало их на самих индийских землях?..

«Шахнаме», в свою очередь, рассказывала о правлении последних сасанидских правителей после того, как Шируйе сверг Хосрова II, и вплоть до гибели сначала Йездигерда, а после – его убийц, получивших заслуженную кару.

Отрывки:

Из «Шахнаме»:

О Каваде II

«…Как, сердцем ликуя, на славный престол

Царь, имя Шируя носивший, взошел,

Иранские витязи, на торжество

Собравшись, на царство венчали его.

Услышал воителей возгласы царь:

«Достойный и доблестный наш государь!

Как в дар тебе дал Вседержитель благой

Трон кости слоновой с короной златой,

В наследье державу твой сын да возьмет,

С ним весь твой блистательный царственный род!..».

О Борандохт:

«…Девица сыскалась, чье имя Пуран,

Коль женщина царствует, делу изъян!..

В роду Сасанидов оставшись одна,

Книг царских немало читала она.

На древний престол возвели ее, знать

Алмазами стала ее осыпать.

«Того не хочу,— возгласила Пуран,—

Чтоб брошенный, впал в запустенье Иран.

Я всем беднякам помогу из казны,

Нуждой да не будут отягощены,

Печальных в моем да не будет краю,

Ведь это беду навлекло бы мою.

Врагов от державы моей удалю,

Властителей древний устав обновлю».

Разыскивать стала Пируза, и весть

Доставил ей некто, в чью верила честь.

Услышала то донесенье, и вот,

Призвавши, надежных воителей шлет…»

Об Азармедохт:

«…Азарм было имя девице другой,

Кому вручено было царство судьбой.

Пришла и воссела на троне кеян,

Был мир сей непрочный во власть ее дан.

Так речь начинала: «Благие мужи,

Стяжавшие опыт и мудрость вожди!

По правде и вере дела поведем,

От смерти ведь все под конец не уйдем.

Кто будет мне верен, обилье щедрот

Заслужит, пестунью во мне обретет.

А кто на стезю вероломства свернуть

Решится, презрев добродетели путь,

Того обезглавят и вздернет аркан,

Румиец он будь, иль тази, иль дихкан».

На троне четыре лишь месяца ей

Пробыть довелось до кончины своей.

И снова престол пребывал без царя,

Противников радостью злой одаря.

Сколь рок неустанен в деяниях сих!

И впрямь ненавидит питомцев своих?..»

Об Йездигерде III

«…Он умер, и стал властелином Йездгерд.

В Сипандармоз * месяце было, в день Эрд.

Так доблестный, красноречивый сказал,

Кто видеть превратности жизни устал:

О если бы матерью не был рожден,

Не впал бы под власть круговратных времен!..»

«…Омар против шаха — день этот настал —

Саада Ваккаса с бойцами послал.

Услышав об этом, Йездгерд-властелин

Созвал отовсюду немало дружин,

И сыну Хормозда с тем войском в поход

Собраться веление царь отдает…»

«…Узнала Магуя презренного рать,

Что рухнул являвший державную стать,

О царстве и брани забыв, опочил,

И каждый на лик его глянуть спешил.

Лежит, одеяний лишившись своих,

«Венца, ожерелья и кафшей златых,

Владыка Ирана в крови на земле,

И смертная бледность на царском челе.

Отходят, разгневаны, удручены,

Уста их проклятий немолчных полны:

«Таков будь Магуя удел самого!

Во прахе, в крови да увидим его!»…».

«… Велит обезглавить Магуя затем,

С мужами воссел он, пируя, затем.

Проходит глашатай по стану всему,

И в каждом шатре внемлют слову сему:

«Подвластные, вы, что готовы царя

Повергнуть, усилья потратите зря!

На шаха восставшим, Магую под стать,

Венца и престола вовек не видать!»

Магуй трех сынов среди войска имел,

Все молоды, каждый уделом владел.

Огромное велено пламя потом

Раздуть и сынов туда бросить с отцом.

Мужей не осталось от рода сего,

А кто и остался, все гнали того.

Сей род именитые всюду клянут,

Их думы о шахе, о мщении жгут.

Проклятье убийце! — тому не бывать,

Чтоб гнев заслужившего не проклинать...

Носителя веры — Омара пора

Настала, не трона — минбара пора».

Другая версия перевода:

«……И век настал великого Омара

И стих Корана зазвучал с минбара».

Из «Сказания о Санджане»:

«…Когда власть покинула Яздагара, пришли неверующие и захватили его трон. С того времени Иран был разрушен. Горе земле веры, которая была опустошена. В те дни все рассеялись, все (буквально все), чьи сердца были привязаны к Занду и Пазанду. Когда все миряне и дастуры внезапно скрылись ради веры, они покинули свои дома, жилища, сады, дворцы и залы и оставили все ради своей религии. В Кохистане они прожили сто лет. Когда они оказались в таком бедственном положении, один добродетельный мудрец однажды серьезно задумался об их положении и сказал своим сподвижникам: «Нам будет трудно оставаться здесь [долго] из-за страха перед неверующими». Итак, Дастуры и несравненные миряне отправились в город Хормуз.

Проведя в этом крае пятнадцать лет, каждый из них претерпел много бед от злодеев. Мудрец Дастур, который был с ними там, был могущественным астрологом. Он заглянул в свои древние таблицы и сказал: «Период, в течение которого нам было позволено есть и пить в этой земле, подошел к концу. Будет хорошо, если мы покинем эту страну. Мы должны немедленно покинуть этот край, иначе мы все попадем в ловушку, и благоразумие тогда окажется бесполезным, а наше дело будет сорвано. Поэтому нам лучше бежать от этих демонов и злодеев в Индию и убежать в Индию, опасаясь за свою жизнь и религию». Затем был приготовлен корабль для плавания. Мгновенно они подняли паруса, посадили женщин и детей в судно и усердно гребли к Хинд.

Когда корабль показался на горизонте, якорь упал в Диве. Там они сошли на берег, заняли свое жилище, и их ноги крепко прилипли к земле этого места. Люди Доброй Веры остались там в течение девятнадцати лет, по истечении которых Звездочёт снова [попытался] предсказать будущее. Престарелый Дастур, заглянув в свои таблицы, сказал: «О мои просветлённые друзья, отсюда же нам следует отправиться в другое место, которое станет нашим вторым домом». Все они были рады его словам и быстро отплыли в сторону Гуджарата.

Когда судно уже прошло некоторое расстояние по морю, приблизилась губительная буря. Все дастуры Веры пришли в смятение, и головы их закружились, словно в водовороте. Они склонили лица перед Божественным Присутствием, поднялись и громко воззвали, говоря: «О Мудрый, приди нам на помощь в этом деле и хоть однажды избавь нас от этой беды. И Ты, всепобеждающий Вархаран, будь нам другом и выведи нас победителями из этой напасти. Если с нами будет Твоя милость, мы не станем страшиться бури и не дадим страху места в наших сердцах. Услышь же жалобы беспомощных и укажи путь нам, заблудившимся в этой водной пустыне. Если мы спасёмся от этой ужасной бури, если бедствие не настигнет нас и если мы достигнем царства Индии с весёлыми и радостными сердцами, мы возожжём великий огонь Вархарану. Избавь же нас от этой теснины и сохрани нас целыми. Мы смиренно принимаем всё, что приходит от Господа, ибо, кроме Него, у нас нет иного друга».

По благословению Огня славного Вархарана все они счастливо преодолели это бедствие; их мольбы были тотчас услышаны, и Господь пришёл на помощь. Начал дуть благоприятный ветер, засиял небесный свет, и встречный ветер стих. Когда кормчий, произнося святое имя Бога, решительно направил корабль, а все дастуры и миряне также совершили кусти, судно тотчас устремилось в море. Тогда Провидение распорядилось так, что все эти люди прибыли к Санджану.

В той области был добродетельный раджа, открывший своё сердце святости. Имя его было Джади Рана; он был щедр, проницателен и мудр. Один дастур, славившийся учёностью и благоразумием, пришёл к нему с дарами, призвал на него благословение и сказал: «О раджа раджей, дай нам место в этом городе: мы чужеземцы, ищущие защиты, прибывшие в твой город и место твоего пребывания. Мы пришли сюда только ради нашей религии, ибо слышали, что в этом месте есть раджа, происходящий от благодетельных Шиллахаров, прославленный по всему Хиндустану, который даёт людям убежище в своём городе и царстве и смотрит на них оком сострадания. Эти вести ободрили нас, и мы пришли к тебе под благоприятными знамениями. Теперь мы достигли твоего города в надежде спастись от нечестивцев»...»

Что я обо всём этом думаю, и почему стоит прочитать:

«Кисса-и Санджан», мягко говоря, не самое известное произведение, и интересует, прежде всего, самих парсов и вообще зороастрийев, и ученых. Но я не могу сказать, что интерес там возможен только академический. Лично мне было читать это и сложновато, и интересно, потому что это действительно вещь совершенно уникальная, причем в каком-то смысле проблемы там затронутые актуальны и для нашего времени, потому что много внимания уделено тому, как парсы вливались в индийское общество, чем им при этом пришлось поступиться, и как спустя время они защищали землю, которая стала для них тоже родной. И без героизма и драматизма тут, конечно же, не обошлось. Местами это и вправду выглядело эпично, не хуже, чем в той же «Шахнаме».

Отдельное тут спасибо, конечно, господину Ш. Х. Ходивале за оставленные им комментарии и пояснения, они мне очень помогли. И ещё приходится отметить, что стихотворная форма была потеряна (английский текст дан в виде прозы), что печально с художественной точки зрения, но чтение, наверное, всё-таки облегчало. В общем, я рекомендую с этим небольшим произведением ознакомиться, и ради его уникальности, и просто ради общего развития.

И ещё важное сообщение. Кончились Сасаниды, а вместе с ними и я. Здоровье за последний год после долгого ухудшения сдало настолько, что гарантированных часов работоспособности ежедневно набирается часа 3-4. Бывают хорошие дни, когда больше, но чаще – нет. В такой ситуации хочешь-не хочешь приходится перераспределять ресурсы и выставлять приоритеты. Мне очень нравилось вести эту подборку, читать и разбираться, общаться со своими читателями. Всем вам, кто читал, лайкал, кидал донаты, комментировал и вовлекался в диалоги со мной, что-то подсказывал, огромное спасибо. Мне было приятно с вами, и я узнала много нового.

Однако в целом я вынуждена признать, что в данную свою серию я уже довольно давно вкладываю больше, чем потом получаю отдачи. Поэтому я решила сосредоточиться на других своих проектах, пока ещё у меня есть силы на них. Подборку не закрываю, но честно говорю – дальше всё совершенно непредсказуемо. Я не знаю, будут ли новые посты, но, если будут (а мне бы хотелось всё же, чтоб были), то вряд ли скоро, и они будут выходить редко, может, раз в месяц, может, в два. Тем более что я дальше планировала разбирать «Путешествие на Запад», а это совсем не быстро) В общем, мне хочется продолжать, но я понимаю, что не потяну это так, как прежде. И я посчитала честным об этом предупредить. Вот так.

В любом случае прикладываю полный список прошлых постов:

История нашего мира в художественной литературе. Полный список постов со ссылками

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 1. «Теодорих»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 2. «Меровинги. Король Австразии»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 3. «Баллада о Хуа Мулань»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 4. «Борьба за Рим»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 5. «Меч на закате»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 5.1 «Туманы Авалона»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 6. «Сага о Хрольфе Краки»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 6.1. «Беовульф»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 5.2. «Тристан и Изольда»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 7. «Юстиниан»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 7.1 «Князь Велизарий»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 8. «Империи шёлка»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 9. «Сказание об Ануширване» и «Шахнаме»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 10. «Розамунда, королева ломбардов»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 11. «Рассветный ветер»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 12. «Дурак Ондаль и принцесса Пхёнган»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 13. «Вуали Фредегонды» и «Слёзы Брунгильды»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 14. «Хроники длинноволосых королей»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 15. «Ираклий» и «Хроники длинноволосых королей»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 16. «Хосров и Ширин» и «Шахнаме»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 17. «Тысяча и одна ночь»: «Ади ибн Зайд и принцесса Хинд»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 18. «Деяния Харши»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 19. «Путь к Заоблачным Вратам»: «Чжан Лао» и «Белая Обезьяна»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 12.1 «Река, где восходит луна»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 19.1 «Путь к Заоблачным Вратам»: «Гуляка и волшебник» и «Посол Чэньского двора»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 20. «Кодзики» и «Собрание десяти тысяч листьев»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 19.2 «Чужеземец с курчавой бородой» и «Предсказанный брак»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 21. «Римские заговоры»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 21.1 «Сага о гибели Рима»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 22. «Эдвин. Верховный король Британии»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 23. «Магомет» Вольтера

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 23.1 «Вдали от Медины»

И снова привет!

Этот пост является продолжением другого (История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 23. «Магомет» Вольтера) и продолжает рассказ об Аравии середины VII века на примере художественной литературы, дающей возможность не только глубже погрузиться в ту эпоху, но и разобраться, что к чему. И, прежде чем расскажу о самом романе знаменитой французской писательницы алжирского происхождения, я хочу дать ещё одну небольшую историческую справку...

Смерть пророка стала тяжелым испытанием не только для его близких, но и для его учения. Трения начались уже на выборе преемника, коим вначале стал Абу Бакр, и с которого начался Праведный халифат. Кризис власти привел к войнам ридда (632-633) – когда многие племена отошли от ислама и попытались вернуться к самостоятельности. На этом, похоже, коранический принцип «Нет принуждения в религии» дал трещину и произошёл окончательный переход от философии и права к большой политике и государственности. И такая политика требовала решительных мер.

К моменту смерти Абу Бакра в 634-м году в состав Праведного халифата входили уже территории всего Аравийского полуострова и началась решительная экспансия в сторону нынешних Ирака и Сирии, которые принадлежали Сасанидам и Византии, соответственно. Правителям и тех, и других пророк якобы посылал предложения принять ислам, но неизвестно, собирался ли он начинать войну в случае отказа. Похоже после Табука в 630-м (про это было тут: История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 21.1 «Сага о гибели Рима») и он, и его соратники были озабочены безопасностью границ своего арабского государства. И что бы ни думал об этом сам Мухаммад, его последователи снова выбрали не ждать, пока их атакуют.

Так что сначала Абу Бакр, а потом и его преемник Умар (634-644) принялись захватывать приграничные области. И именно Умар, похоже, переломил ход истории – при нём впоследствии были захвачены территории нынешних Ирака, Кувейта, Иордании, Сирии, Ливана, Израиля и Палестины, Египта, а также частично Ирана и Турции уже к 641-му году.

Помимо этого, он продолжил дело, начатое его предшественником – запись, а затем стандартизация Корана из опасений, что иначе откровение может оказаться утраченным.

Помимо этого, перед Умаром встали чисто управленческие задачи после того, как территории халифата расширились на многие сотни квадратных километров. Пришлось создавать систему жалования и пайков для воинов (ата и ризк), устанавливать конкретные размеры хараджа и джизьи для не-мусульман, а потом всё это собирать, фиксировать, хранить и перераспределять, закладывать основы юридической системы, основанной на коранической норме и назначать кади. При нём окончательно сформировалось новое летосчисление (от хиджры) и стали строиться новые города и здания по византийским градостроительным и архитектурным принципам. И это далеко не всё. Арабы из Мекки и Медины стали воинами, но не забыли, что их предки были, прежде всего, торговцами, а иногда дипломатами.

Возможно, именно поэтому жителям многих захваченных областей было проще махнуть рукой и жить при новой власти, вместо того, чтобы восставать. Тем более что первые халифы не были такими уж рьяными сторонниками исламизации не-арабов. Их целью было создание стабильного крепкого государства. И им это удалось. И позволило продолжить экспансию.

К 644-му году, когда умер Умар и власть перешла к Усману (644-656), арабские войска уже успели вторгнуться в Ливию и на Кавказ, завоевать весь Иран и двинуться в сторону нынешней Туркмении, где оставался последний оплот Сасанидов, принося с собой не только ислам, но и свои традиции, административные, политические, экономические и социальные преобразования, которым были обязаны первым халифам. Без этих преобразований вряд ли бы что-то вышло. И можно сколько угодно рассуждать о том, хорошо это было или плохо, но, если б не это, мир был бы совсем иным.

О временах пророка Мухаммада и первых двух из четырех праведных халифах, а также их окружении и рассказывается и в романе

«Вдали от Медины» А. Джебар

Время действия: VII век, ок. 632-637гг. н.э., хотя упоминаются и события 622-631-х годов.

Место действия: Мединская община и Праведный халифат (современные Саудовская Аравия, Йемен, Ирак, Сирия, Иордания).

Интересное из истории создания:

Ассия Джебар (1936-2015; наст. имя Фатима Зохра Ималаен) родилась в портовом городе Шершель в Алжире, в семье учителя французского языка Тахара Ималаен и Бахии Сахрауи. Образование она получала в Алжире, посещая сначала французскую школу, а потом – религиозное учебное заведение, но при этом так и не сумела выучить классический арабский язык. Зато освоила древнегреческий, латынь и английский.

В 1954-м она уехала из родных мест в Париж и в 1955-м поступила в Высшую нормальную школу для молодых женщин в Севре, где выбрала изучение истории, и став первой алжирской студенткой там. А ещё год спустя всё резко переменилось – она приняла участие в забастовке UGEMA в знак протеста против репрессий в Алжире и не сдавала экзамены, так что закономерно была отчислена. Но именно тогда и началась её писательская карьера, с романа «Жажда» («La Soif»).

Чтобы не расстраивать свою семью, она взяла себе псевдоним Ассия Джебар: Ассия означает «утешение», а Джебар – «непримиримость». Вскоре после она вышла замуж за писателя Валида Гарна, псевдоним драматурга Ахмеда Ульд-Руи, а затем покинула Францию и вернулась в Северную Африку. Но на этом для неё всё только начиналось, и главными темами её творчества стали Алжир и положение женщины в исламском обществе.

С последним напрямую связан и её роман «Вдали от Медины» («Loin de Médine»), опубликованный в 1991-м году, когда Джебар уже была известной писательницей. Английский перевод Дороти С. Блэр был опубликован издательством Quartet Books в 1994 году, но на русский язык, увы, эта книга к настоящему моменту не переведена.

О чём:

Роман открывается сценами последних дней жизни пророка Мухаммада, после чего повествования без конца петляет, закручиваясь в спираль и рассказывая, как о том, что было после смерти пророка, так и о том, что происходило в течение его миссионерства, и что откуда в итоге выросло, и какие семена дали какие ростки и плоды.

И действие порой действительно переносится куда-то далеко от Медины, то в Йемен, где вдова местного правителя Шахра ибн Базана помогла организовать убийство лжепророка, то в недавно отбитый у Сасанидов Ирак, где местная "красавица", чья красота от старости давно померкла, но всё ещё является предметом слухов и легенд, едва не становится разменной монетой и избегает рабства благодаря своему богатству.

И в центре всего этого сложное переплетение женских судеб, переплетенных и между собой, и с судьбами мужчин, принимавших судьбоносные для многих людей решения. Здесь и известные исламские истории, поданные через призму взгляда автора, и менее известные, и порой просто рассуждения. Даже, если б я захотела подробнее рассказать об этом всём без спойлеров, у меня бы всё равно не получилось, потому что это произведение при своей внешней фрагментарности слишком хитро и плотно спаяно.

Отрывки:

«…Мухаммад приходит навестить Фатиму и Али. Те поссорились. Когда он входит, оба замолкают. Али предлагает тестю сесть, но тот предпочитает прилечь на циновку. Фатима подходит и садится рядом с ним, по левую руку. Он приглашает Али сесть справа. Мухаммад складывает руки на животе в позе размышления. Затем берёт одну руку Фатимы и одну руку Али и соединяет их в своих ладонях. Они остаются так, с переплетёнными руками, в общем молчании, которое постепенно возвращает покой, потом мир, потом смирение перед Богом (то есть «ислам» — в точном смысле этого слова). Так между двумя молодыми людьми восстанавливается гармония и любовь…».

«…Фатима снова поёт — сама, без подготовки. И женщины, и дети на рассвете каждого нового дня подхватывают обрывки её припева, разделяя её поиск утешения, ибо не прошло ещё и семи дней со смерти Посланника… Но утешает ли она? Не присутствует ли в этом скорее раскалённая частица умершего — содрогающаяся от самобичевания?

«Мухаммад умер, ислам не умер!» — провозгласил вскоре после этого первый халиф.

«Какой ислам не умер?» — как будто упрямо вопрошает голос Фатимы. Фатима, которая скоро перестанет плакать, которая…».

___________

«…В указанной группе есть юная девушка, почти подросток, едва старше Айши. Её зовут Сальма. Она здесь как пленница — её отец Малик, вождь Бану Гатафан, поднял свой народ на мятеж против ислама. Он был разбит. Айша обратила Сальму в ислам, освободила её и оставила при себе как спутницу. Дружба с такой юной женой возвращает ей воспоминания о беззаботном детстве. Сальма, дочь вождя, знала свободу бедуинки: её воспоминания, должно быть, питают ностальгию Айши — девочки, которую баловал сначала отец, а потом муж.

Тем временем Малик, вождь Бану Гатафан, умирает. Он оставляет значительное имущество своему сыну Хакаме и дочери. У Сальмы есть мать, тоже чрезвычайно богатая. Её положение среди соплеменников высоко. Она получает разрешение вернуться домой. Она вновь обретёт свой княжеский статус. Она обещает привести свой народ к исламу. Вероятно, этим возвращением Сальма обязана доверию Айши. Айша, должно быть, упросила мужа и добилась для Сальмы этой милости.

Вернувшись к своим, Сальма воссоединяется с братом Хакамой. Тот примкнул к Уяйне, помощнику лжепророка Тулайхи — того, кто тщетно ждал явления Джибриля.

Незадолго до смерти Мухаммада этот Уяйна предпринял нападение на окрестности Медины: он дошёл до того, что угнал верблюдов пророка. Салама, один из сподвижников Мухаммада, первым бросился в контратаку против воров и отбил верблюдов; другие мединцы преследовали нападавших. В завязавшейся схватке были убиты сын Уяйны, мятежника, и Хакама — брат Сальмы.

Об этих событиях сообщают Сальме, которая в силу этого становится главой своего племени. За время пребывания рядом с одной из жён Мухаммада она, должно быть, общалась с некоторыми из его сподвижников. Возможно, она знала Абу Катаду — одного из виднейших сподвижников, того, кто сразил её брата. Не это ли делает смерть брата невыносимой, не это ли толкает её к вероотступничеству? Она отрекается от бывшей подруги — Айши.

У Сальмы был только один брат. Теперь, когда он мёртв, она становится главой племени. Царица клана. Клана Бану Гатафан — племени, с самого начала стоявшего на стороне врагов Мухаммада. Как в таком случае ей оставаться мусульманкой, даже если новая вера несёт в себе память о волнах смеха в компании Айши и её окружения? Сам ислам вновь превращается в воспоминание о плене, даже если этот плен принёс ей столько женской дружбы и нежности…

В действительности Сальма, которой предстоит править этим бурным, гордым племенем, больше не выбирает. Не колеблется. Она должна занять место брата, погибшего в пустынных стычках. Она сама должна сражаться.

Если бы Хакама вернулся — побеждённый, конечно, но живой — из своего набега на мединцев, Сальма, быть может, ещё искренняя мусульманка в глубине души, попыталась бы обратить брата. Заставить его принять поражение как волю Божью. Рассказать ему обо всём терпении, обо всей доброте, которые проявлял Мухаммад, когда речь шла о том, чтобы привлечь арабов — ещё язычников или христиан.

Сальма осталась бы советницей — влиятельной или нет. Сестрой в тени, брат гарцевал бы на солнце, его подвиги, как и подвиги его товарищей, увековечивали бы славу племени. Сальма могла бы найти способ — умом или убеждением — позволить этим мужчинам остаться свободными, служа при этом Богу Мухаммада!

Но уже поздно. Абу Катада убил Хакаму. Ей приносят эту весть. Она не произносит покорно: «Мы принадлежим Богу и к Нему возвращаемся!» Она возвращается к прежнему язычеству, несомненно думая: «Теперь я должна занять место Хакамы!»

Как если бы все арабские женщины тех времён, полные сестринского пыла, были обречены отождествлять себя с братом. Каждая свободная бедуинка встаёт, воскрешая героя, павшего в бою!

Превращение Сальмы могло произойти за один день: в тот день, когда она узнала о смерти Хакамы, — следовательно, ещё до смерти Мухаммада. С другой стороны, оно могло растянуться на месяцы; или же Сальма, встав во главе своего племени, предпочла умолчать о прежней приверженности исламу, чтобы не отрекаться от него публично. Приучить своих людей — несколько тысяч — к своему командованию, к своей энергии.

Мухаммад долго умирает. После его смерти весть разносится по всему полуострову. Да, в Йемене Асвад убит; но остальные племена бурлят. Часть Бану Гатафан участвовала в сражении, которое вёл Тулайха; вернувшиеся воины, должно быть, рассказали о его бегстве с Навар, его женой-"цветком". Сальма слушает. Она, со своей стороны, не намерена ждать помощи архангела Джибриля.

Память о мёртвом брате захлёстывает её; она чувствует в себе силу двоих. Она будет вождём!

Глядя на эту новую хрупкость раннего ядра ислама и на неукротимую энергию племён, которые стекаются к ней одно за другим, Сальма мечтает.

Сальма — военачальница. Сальма во главе разрастающегося мятежа; волна за волной повстанцы прибывают на земли её отца… Брат потерпел неудачу в простом набеге. Она, отомстив за него, объединит множество племён. Жажда победы растёт и несёт её! Халид ибн аль-Валид, уже прославленный как мусульманский полководец, услышав о мятежниках, собирающихся вокруг Сальмы, по преданию, сказал: «Что может сделать женщина?»

И уходит воевать в другое место, думая, что идёт навстречу буре, а на деле оставляя её разгораться за спиной!

Его слова передают Сальме, которая больше не колеблется и теперь принимает окончательное решение: она готовится к битве во главе повстанческого союза. Она победит. Она, женщина, остановит подъём этого Дар аль-Ислама, лишённого своего основателя… Она видит, как предстаёт перед Айшей, юной вдовой, — не как пленница, которую надо освободить, не как подруга, которую надо защищать; нет, Сальма войдёт в Медину с триумфом, и благородные женщины, которых она знала там, падут к её ногам, моля о спасении! Речь уже не об исламе, не о религиозных войнах, а лишь о том, чтобы смыть позор былого плена.

Память о брате меркнет. Хакама забыт — к ней приближается Халид ибн аль-Валид, «Меч Ислама», как назвал его сам пророк.

Сальма даст ему бой. Она больше не мстительница; она действительно отреклась от ислама, чтобы властвовать одной, свободной женщиной, на землях своих предков… Но именно она разобьёт Халида. «Женщина! Что может сделать женщина?» — сказал он. Она повторяет эти слова с насмешкой.

Внезапное упоение собственным положением губит её. Она испытывает острую гордость оттого, что изучила изнутри, из самого дома врага, основу, на которой зиждется слава этого полководца. Ей не терпится бросить ему вызов. Сразиться с ним лицом к лицу, на равных.

Впервые женщина-воительница встаёт во главе армии против ислама: Сальма в этом 11-м году хиджры — предтеча других неукротимых, мятежных женщин, а также самой непримиримой из них — Кахины, берберской царицы…

И вот, накануне битвы, хроника сообщает одну деталь — без сомнения, чтобы заранее пресечь любую опасную и тревожную ассоциацию между женственностью и вооружённым мятежом! Пока Сальма начинает продвигаться навстречу Халиду (ей важно удержать инициативу), пока она умножает число своих сторонников, раздавая воинам щедрое жалованье, она разбивает лагерь у колодца, известного как Хауаб. Это то самое название, которое Мухаммад произнёс со смутным предчувствием однажды вечером, входя к Айше.

Лаяли ли «псы Хауаба» в тот канун битвы? Табари просто отмечает совпадение названия Хауаб. Как если бы Сальма первой встретила незримых псов проклятия у колодца в сердце пустыни.

Битва длится долго, идёт на равных — зрелище, исполненное величия.

Сальма выступает навстречу Халиду и выбирает место сражения, которое начинается на рассвете и длится весь день. Сальма решает остаться в гуще своего войска, в паланкине на верблюде. Сотни закованных в панцири воинов окружают её верхом.

Бой становится таким яростным, что Халид кричит: «Если мы не свалим верблюда и не убьём эту женщину, нам не сломить вражеское войско!»

Одновременно он объявляет награду — сто верблюдов — тому, кто зарубит мечом верблюда Сальмы. Но никто не может пробиться сквозь ряды окруживших её воинов… Именно Халид, «сразив сотню воинов собственной рукой», добирается до верблюда Сальмы. Он рубит животному поджилки. И паланкин, плывший над сумятицей боя, кренится.

Мятежница, укрытая в своём паланкине в самом сердце опасности, подбадривает своих людей… Она выглядывает из-за занавесей; вдали, напротив, прорубая путь всё ближе, — воины ислама, среди которых она видит только Халида. Прославленный полководец — невзрачный, маленький человек, но исключительного ума и дерзости. Не тогда ли она начинает его ненавидеть? Не думает ли она о мёртвом брате, не жалеет ли, над месивом трупов, что сама не держит меч, чтобы убить его?

Она командует в сердце битвы. Она задаёт ритм его приливам и отливам. Иные из сотни воинов, окружающих её, — тех, которых Халид разит непобедимой рукой, — её двоюродные братья, товарищи детских игр, быть может, её любовники. И кровь льётся у Сальмы на глазах, всё меньше отделяя её от Халида, который приближается, но который никогда не возьмёт её в плен.

Это конец. Верблюд оседает на землю, паланкин опрокидывается, Сальма падает; она бросается вперёд с оружием в руке…

«Сальму выбросило из паланкина. Халид сразил её собственной рукой».

Последняя деталь хрониста, чей голос вдруг ощутимо твердеет: Сальма на земле — разве этого недостаточно? Воины вокруг неё ещё бьются, уже в замешательстве; начинается разгром. Достаточно было бы связать Сальму по рукам и ногам, снова взять её в плен, но на этот раз пленнице не было бы прощения. Увести её, мятежницу и вероотступницу, хотя бы обратно в Медину, к халифу Абу Бакру — отцу её подруги.

Нет. Халид добивает её. Не первый раз он венчает свою доблесть и военный гений актом бескомпромиссной жестокости. Ещё при жизни пророка Халид был послан против племени Бану Джадхима, которое восстало, но затем согласилось принять ислам; он приказал казнить их всех, чем причинил пророку великое страдание («О Боже, — сказал тот, обратив лицо к Каабе, — я неповинен в содеянном Халидом!»)…

Халид убивает Сальму. Но что, если на этот раз ответственность лежит на жертве? Может быть, лёжа на земле, она отказывается встать на колени. Может быть, эта женщина вскакивает, как пантера. С оружием в руке, или даже без видимого оружия, она могла бы вызвать его взглядом, смехом: «Убей меня!» И Халид, заворожённый, на этот раз мог лишь повиноваться.

Сальма, падающая перед полководцем, и, быть может, по-своему его покоряющая…».

Что я обо всём этом думаю, и почему стоит прочитать:

Интересно, что мысли, схожие с мыслями в пьесе Вольтера, которые я расписала в конце прошлого поста, прослеживаются и в романе А. Джебар: «Мухаммад мёртв, ислам не мёртв» – мелькает в её тексте. И это очень глубокая и символическая фраза, потому что, с одной стороны, она показывает, что ислам в самом деле на тысячу с лишним лет пережил своего проводника, но тут же задаёт неудобные вопросы – «Но какой ценой? И что это за ислам? Это точно ислам Мухаммада? Или это ислам тех, кто пришёл после него?». И это сквозит во всех историях, что в этой книге рассказывают – о войнах ридда, о конфликте Фатимы и Абу Бакра, о том, как трактовались исламские положения после 632-го года и о том, как ислам вышел за пределы Аравии.

И вместе с тем это не историческая сводка. Это очень своеобразно написанная вещь, даже по форме и языку (если я всё верно уловила, то о событиях после смерти Мухаммада рассказывалось через настоящее время, а до – через прошедшее), которая говорит прямо – там и тогда это тоже были просто люди, со своими амбициями и идеями, со своим хорошим и плохим, со своей любовью, радостью, завистью, ревностью, жестокостью и другими вещами, со своей сложной мотивацией. И порой не случайно повествование вдруг переходит в рассуждение, о том, как было, как могло быть, и о том, что осталось скрытым и недосказанным.

Это видно в истории Сальмы бинт Малик ибн Хузайфа, восставшей не потому, что она хотела воевать, а потому что из-за стечения обстоятельств не могла не, а потом продолжала уже из собственных амбиций, это видно в историях «лже-пророков» Мусайлимы и Саджах, ставших супругами всего на 3 дня, это видно в историях близких Мухаммада. И это часть сложной реальности и истории, как она есть. Без упрощений. Меня реально впечатлил этот роман, и я бы посоветовала прочитать его другим. Ну а если не клеится с английским, то остается «Магомет» Вольтера.

Если пост понравился или хотя бы показался интересным, обязательно ставьте лайк, а ещё лучше и подпишитесь, если ещё не сделали это. Дальше будет больше.

Прошлые посты тут:

История нашего мира в художественной литературе. Полный список постов со ссылками

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 1. «Теодорих»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 2. «Меровинги. Король Австразии»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 3. «Баллада о Хуа Мулань»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 4. «Борьба за Рим»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 5. «Меч на закате»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 5.1 «Туманы Авалона»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 6. «Сага о Хрольфе Краки»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 6.1. «Беовульф»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 5.2. «Тристан и Изольда»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 7. «Юстиниан»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 7.1 «Князь Велизарий»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 8. «Империи шёлка»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 9. «Сказание об Ануширване» и «Шахнаме»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 10. «Розамунда, королева ломбардов»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 11. «Рассветный ветер»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 12. «Дурак Ондаль и принцесса Пхёнган»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 13. «Вуали Фредегонды» и «Слёзы Брунгильды»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 14. «Хроники длинноволосых королей»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 15. «Ираклий» и «Хроники длинноволосых королей»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 16. «Хосров и Ширин» и «Шахнаме»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 17. «Тысяча и одна ночь»: «Ади ибн Зайд и принцесса Хинд»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 18. «Деяния Харши»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 19. «Путь к Заоблачным Вратам»: «Чжан Лао» и «Белая Обезьяна»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 12.1 «Река, где восходит луна»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 19.1 «Путь к Заоблачным Вратам»: «Гуляка и волшебник» и «Посол Чэньского двора»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 20. «Кодзики» и «Собрание десяти тысяч листьев»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 19.2 «Чужеземец с курчавой бородой» и «Предсказанный брак»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 21. «Римские заговоры»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 21.1 «Сага о гибели Рима»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 22. «Эдвин. Верховный король Британии»

Всем привет!

Ожидание затянулось, но это потому что сегодня речь пойдет про две книги в двух связанных постах (подробнее ниже). Есть ещё дополнительный пост, который я решила сегодня не публиковать и сделать это позже, потому что основная тема сегодня серьёзная, вынуждающая основательно шевелить шестеренками, и при такой подаче, которую я запланировала, подозреваю, что помидоры в меня полетят и от тех, и от этих…Или ни от кого. Третьего тут не дано. Но трусливо не рассказать об этом я тоже не могу, ибо то были события, изменившие мир. И поэтому мы переносимся в Аравию 620-630-х годов…

История Аравийского полуострова была отнюдь не так бедна и коротка, как может показаться на первый взгляд – я уже упоминала о древней Сабе (ок. Х в. до н.э.-275 н.э.), где правила легендарная царица Савская, о Химьяре (ок. 110 до н.э.–599 н.э.), который покорил Сабу, Катабан, Маин и Хадрамаут, а потом сам оказался раздираем Аксумом и Сасанидской империей, которая в итоге ставила там своих наместников, и ещё рассказывала о царстве Кинда (ок. 450-550 н.э.), которое разорили Лахмиды.

Но не менее любопытно складывалась и история Хиджаза, региона лежащего между Недждом (центральная Аравия) и Тихамой (побережье Красного моря). Места эти были заселены очень давно, и ещё в древности там возникли свои царства – Дедан и Лихьян (ок. VII-I вв. до н.э.) с центром в Дедане (ныне Аль-Ула), которые распространили свою власть на оазис Тайма и соперничали сначала с Маином (ок. VIII до н.э. – I н.э.), а потом и с Набатеей (III в. до н. э. – 106 год н. э., кстати, именно в тех местах находился набатейский город – место ныне известное как Мадаин-Салих).

Экономика всех этих государств строилась на орошаемом земледелии (главные культуры – финиковые пальмы и зерновые (ячмень, просо, пшеница и овёс), но также выращивали и виноград, инжир, гранаты, орехи и овощи), скотоводстве (прежде всего, разводили верблюдов и коз, а кое-где ещё и овец, и лошадей) и, конечно же, торговле (именно через Хиджаз из южноаравийских государств до Леванта проходили «Дорога благовоний» и «Дорога специй»). И, возможно, именно торговые интересы подтолкнули выходцев из Мариба, по одной из гипотез, основать Джидду, которая могла культурно влиять на Мекку и Медину (Ятриб), и именно торговое соперничество, возможно, привело к тому, что Лихьянское царство оказалось уничтожено Набатеей. Сама Набатея после этого просуществовала недолго – в 106-м году её завоевала Римская империя, и на её территориях возникла провинция Аравия Петрейская.

Но города-оазисы, контролируемые различными племенами, при этом никуда не делись – помимо Мекки и Ятриба (или Ясриба, а позже Медины) существовали ещё Наджран (недалеко от границы между Саудией и Йеменом), Джидда, Фадак и Хайбар (в оазисе Хайбар), всё те же Тайма и Аль-Ула, Табук, Думат аль-Джандаль (в Вади-Сирхан, на севере полуострова), позже возник Таиф, и ещё Хаджар и другие города исторического региона Ямама (провинция Эр-Рияд). И все эти города были связаны давней торговой сетью. Да, там жили бедуины, но Аравия эпохи античности, а потом и раннего средневековья вовсе не была безлюдной выжженой пустыней. И в каждом регионе были свои экономические и социальные особенности, и свои божества.

Возможно, не в последнюю очередь экономическая практичность привела к тому, что в Мекке возникло «святилище всех богов» – Кааба, куда стекались паломники, как минимум, со всего Хиджаза, и особое место там занимал идол Хубала, покровителя племени курайшитов. Постепенно вокруг святилища и вместе с ним самого города сложились определенные нормы и правила, в частности, запрещающие вражду и кровопролитие. В общем, если где-то ведущая политическая роль принадлежала воинам и/или религиозникам, то в Хиджазе IV-VII веков правили бал торговцы. Город, зажатый меж гор, судя по всему, застраивался вокруг святилища кварталами по племенному признаку, улицы были узкими, здания, вероятно, возводились из саманных кирпичей, и всё это никак не защищалось стеной, потому что торгово-политические договоренности работали всё-таки не хуже стен.

И самыми почитаемыми и богатыми людьми и Мекки, и Медины тоже были торговцы. Например, представитель племени курайш по имени Хашим ибн Абд Манаф (ок. 464-497), его предки, начиная с II-III века н.э., и его жена, уроженка Ятриба, Сальма бинт Амр, которая сама вела успешную торговлю. Хашим и Сальма стали родителями Абд аль-Мутталиба (ок. 497-578) и прародителями клана Бану Хашим, из которого впоследствии вышли династии многих исламских правителей (Аббасиды, Алиды, Хашимиды и др.).

Сам Абд аль-Мутталиб провёл детство и юность в Ятрибе, но потом его забрал в Мекку его дядя, от имени которого и произошло имя, под которым он теперь известен, и там он постепенно приобрел и богатство, и влияние, женился на Фатиме бинт Амр и других женщинах, и даже стал главой мекканской общины. И именно в тот период, возможно, в 570-м году, случился карательный Поход Слона после того, как мекканцы в Сане вроде как осквернили местную церковь (хотя, возможно, причина была и иная). Предположительно пославший войска тогдашний правитель Йемена Абраха (о нём было тут, кстати: История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 17. «Тысяча и одна ночь»: «Ади ибн Зайд и принцесса Хинд») намеревался разрушить Каабу, но что-то его остановило. По одной из версий, чума, хотя позже эта история превратилась в историю о религиозном чуде.

И, вероятно, в том же 570-м году у одного из сыновей Абд аль-Мутталиба – Абдуллаха – и его жены Амины бинт Вахб родился сын, которого назвали Мухаммад. Правда, Абдуллах его, по одной из версий, увидеть так и не успел, так как скончался незадолго до его рождения, а по другой – умер, когда Мухаммаду было ок. 2 месяцев. Ненадолго пережила Абдуллаха и его вдова, скончавшись где-то между 575-м и 577-м. Так что растить и воспитывать будущего пророка пришлось сначала его деду, а потом его дяде Абу Талибу (отцу Али). И, благо недостатка в дядьях и тётках у Мухаммада не было, так что он явно был окружен вниманием и определенной заботой, и когда подрос, дядя стал брать его с собой в торговые поездки в Сирию.

Так что, став взрослым и самостоятельным, Мухаммад, как и его предки, превратился в торговца, и в какой-то момент стал помощником богатой и влиятельной мекканской вдовы – Хадиджи бинт Хувайлид. Со временем та им так очаровалась, что предложила роль не просто помощника, а мужа, и Мухаммад согласился, что привело к долгому и прочному союзу на двадцать с лишним лет. В этом браке родилось два сына, которые, впрочем, умерли ещё детьми, и четыре дочери, которые впоследствии через уже свои брачные узы связали их отца со многими влиятельными людьми. И именно из-за такого количества детей у меня и у ряда исследователей большие сомнения в том, что Хадидже было сорок на момент третьего замужества. В действительности ей, скорее всего, было 30-34. Так что, как и с другой женой Мухаммада, традиция тут выдает довольно странные вещи. И да, очень сомнительно, что пророк был неграмотен при его-то положении и бэкграунде. И тем не менее…

Чаще всего, о личности Мухаммада и исламе спорят сами мусульмане и противники либо ислама, либо религии в целом. Причем на традицию, а не на факты и исторический фон зачастую опираются и те, и другие. Сегодня я возьму на себя смелость изложить историю его пути и последствия этого пути с точки зрения истории и логики, а не религиозно-моральной парадигмы. И личность Мухаммада здесь играла немаловажную роль. Многое указывает на то, что это был очень умный, образованный и харизматичный человек. И, может, он в самом деле верил в свою миссию и в то, что говорил. Но куда важнее то, какие центральные идеи лежали в основе его миссии и учения. И я склонна считать, что главным его замыслом была не только и не столько борьба с многобожием, а…объединение арабов на всём полуострове, создание того самого Праведного халифата.

Тем не менее времена тогда были такие, что лучшим фундаментом для объединения служила именно религия – не дали б соврать ни многочисленные паломники к Каабе, ни чуть менее многочисленные христиане и евреи-иудаисты, жившие в то время на Аравийском полуострове. Легенды и хадисы, впрочем, гласят, что как-то раз уже в зрелом возрасте Мухаммад пошёл помедитировать в пещеру, а вернулся оттуда другим человеком, потому что услышал там глас архангела Джибриля (Гавриила), объявившего его пророком, которому суждено вывести его народ из тьмы неверия и идолопоклонства. Первым человеком, которому он об этом рассказал, стала Хадиджа, которая довольно скоро уверовала и тем самым стала первой мусульманкой.

После этого они двое (я так думаю) стали распространять идеи ислама среди своих друзей и знакомых. Но так религиозные миссии не делаются, поэтому в 613-м году Мухаммад начал уже публичные проповеди в Мекке и на удивление стремительно стал привлекать всё новых последователей. Будь всё иначе, его деятельность не взбесила бы так курайшитов и других обитателей Мекки. А они взбесились и устроили гонения и на новоявленного пророка, и на тех, кто к нему присоединился, прибегая как к экономическим и социальным мерам давления, так и к откровенному запугиванию и даже насилию. Из-за этого в 615-м году Мухаммад отправил часть своей уммы (общины) в Аксум, где их принял негус Асхама, по преданию тоже ставший мусульманином, а ещё 7 лет спустя всё стало настолько плохо, что мусульмане вынуждены были переселиться из Мекки в Медину, что и сделало 622-й год годом отсчёта исламского календаря – от хиджры.

Медина, в отличие от Мекки, была городом гораздо большего размера, но за счёт того, что находилась в оазисе и представляла собой, по сути, агломерацию из более мелких населенных пунктов, находившихся под контролем отдельных племен, что, с одной стороны, делало Ятриб не только местом торговли, но и производства (как сельскохозяйственной продукции, так и товаров ремесленников), а с другой - постоянно приводило к межплеменным конфликтам. С приходом Мухаммада, призванного кланами в качестве посредника в их конфликте, а позже и других мусульман многое изменилось.

Отношения переселенцев с жителями Медины тоже складывались непросто, но, в конце концов, мусульмане сумели с ними договориться, а чуть позже полностью взяли город под контроль, установили там свои порядки и тем самым создали протогосударственную Мединскую общину. При этом курайшиты и их союзники не оставляли мусульман в покое, что в итоге вылилось в открытое военное столкновение (битва при Бадре (624), битва при Ухуде (625), битва у рва (627) и др.). При этом в 628-м году мусульмане захватили Хайбар, где засели их противники из бану Надир (ранее сотрудничающие с мекканцами и потому вытесненные из Медины), и заключили с курайшитами Мекки Худайбийский мир, который, впрочем, мекканцы довольно скоро нарушили.

К тому моменту силы мусульман были уже довольно мощными, и они не стали дожидаться новой агрессии, так что попросту взяли да захватили в 630-м году Мекку (считается, что даже почти без сопротивления), что, по сути, поставило точку в их угнетенном положении и позволило им продолжить экспансию для укрепления своих позиций в другие уголки Аравийского полуострова. Попутно Мухаммад заключал политические и экономические союзы, старался действовать не только оружием, но и увещеваниями, притягательными примерами и предложением выгод. Ну и, конечно, пользовался старым добрым методом – заключением брачных союзов.

Хадиджа умерла ещё в 619-м году и при всём своем возможном горе Мухаммад стал поспешно заключать новые браки, причем почти все его новые жёны были вдовами и/или ранее разведенными, некоторые одного с ним возраста или даже старше.

Исключением составила лишь Айша, дочь его давнего друга и союзника Абу Бакра. Традиция делает её совсем девочкой на момент брака с Мухаммадом (624), но очень многое косвенно указывает на то, что в действительности она была примерно ровесницей Фатимы, и на момент помолвки и свадьбы ей было 16-17 лет, а в свой дом муж её забрал, когда ей было уже 19. И да, несмотря на то, что брак был, прежде всего, политически обусловлен и между супругами была большая возрастная разница, косвенные признаки указывают на то, что тесная эмоциональная и мировоззренческая связь между Мухаммадом и Айшей тоже имела место.

Айша была одной из первых мусульманок, принимала участие во многих битвах, включая битву при Ухуде (что, по некоторым сведениям, означало, что уже в 625-м ей никак не могло быть меньше 12 лет), а после смерти мужа стала пользоваться большим авторитетом как толковательница Корана и собирательница хадисов. Немало хадисов передано и о том, насколько Мухаммад и Айша успели сблизиться во время своего 8-летнего союза.

Считается, что именно в её комнате в 632-м году он и скончался после того, как совершил хадж в Мекку, к Каабе, которую переделал из языческой святыни в мусульманскую (что было во всех смыслах весьма разумным ходом). Все идолы были вынесены и уничтожены, а само место объявлено созданным ещё в незапамятные времена первых пророков. Так что древнее святилище продолжало исполнять свои функции, но уже на службе у другой религии. И поначалу паломничества возглавляли сами главы уммы.

В 632-м году Мухаммад после своего т.н. Прощального паломничества заболел и скончался в Медине, после чего был погребен там же, где и умер. Его смерть стала переломным моментом для его учения. Но об этом в следующем посте. А пока о том, что было ещё при его жизни в трагедии

«Фанатизм, или Пророк Магомет» Вольтера

Время действия: VII век, ок. 630г.

Место действия: Мединская община и город-государство Мекка.

Интересное из истории создания:

Вольтера (1694-1778), он же Франс-Мари Аруэ, знают все или почти все, но не все знают, что он вечно нарывался на неприятности из-за своих взглядов и деятельности. В молодости он своими сатирическими стихами выбесил Филиппа, герцога Орлеанского, регента при Людовике XV, за что отъехал в Бастилию. А потом подобным же образом нарвался на проблемы с шевалье де Роганом, чьи лакеи его в итоге избили. Оскорбленный Вольтер даже намеревался вызвать обидчика на дуэль (и тогда по его собственному признанию мог бы исполнить предсказание астролога, который предрек ему 33 года жизни), но вместо этого снова загремел в Бастилию. После освобождения, видимо, в его голове, наконец, что-то хоть немного сдвинулось, после чего он на несколько лет (1726-1729) уехал в Англию, где и понахватался всякого разного, в том числе от последователей Дж. Локка.

Вернувшись, он ухитрился издать свои заметки с впечатлениями и размышлениями под названием «Философские письма». Когда книженция эта, видно, попала на глаза некоторым влиятельным людям, её запретили, изъяли, в Бастилию отправили уже издателя, а сам Вольтер спешно смотался в Лотарингию, где его у себя приняла и спрятала маркиза дю Шатле. Научило ли всё это нашего великого философа чему-то? О нет. В 1736-м году он опубликовал поэму «Светский человек», чем выбесил церковь, и ему опять пришлось утекать подальше.

К слову, Вольтер был явным противником церкви и критиком клерикализма, но, похоже, вовсе не был атеистом и противником религии как таковой, и он признавал за ней полезную роль сдерживающего механизма на пути человеческих пороков и стремления к разрушению.

Его трагедия в пяти актах «Фанатизм, или Пророк Магомет» впервые была поставлена на сцене в 1741-м году, а опубликована в печатном виде в 1742-м. И постановки не продлились долго, потому что многие заподозрили, что под критикой ислама и его пророка кроется критика ещё и христианства, а то и вовсе любой религии в принципе. Так что, видно, кто-то куда-то нажаловался, и трагедию исключили из репертуара «Комеди Франсэз» после всего трёх представлений. При этом в России во время русско-турецких войн «Магомета» ставили часто, потому как это вписывалось в повестку.

В действительности же я прихожу к выводу, что трагедия Вольтера не так проста, как кажется, и да, направлена была против религиозного фанатизма, но было в ней и ещё кое-что, о чём я скажу ниже.

Нашла текст самой трагедии только в издании 1828-го года в переводе Н. Остолопова.

О чём:

События трагедии «Магомет» происходят в 630-м году, когда Худайбийский мир уже был нарушен и пророк Магомет с преданными ему людьми пришёл к окрестностям Мекки и попытался инициировать переговоры с «шерифом» Мекки – Зопиром. Но тот из-за противостояния мекканцев и мусульман потерял своих детей, что уже делает его не склонным к примирению. А тут ещё его пленница Пальмира, захваченная им у мусульман, ставшая нестерпимо дорогой его сердцу как потерянная дочь, рвётся к своим. В плену у Магомета, в свою очередь, находится Сеид, который вроде бы многим обязан Зопиру, но при этом искренне предан и новому пророку, и его учению, и…влюблен в Пальмиру. Именно эти чувства и стали тем, что окончательно убедило Сеида дать клятву пойти на то, что помогло бы без проблем взять город, а потом исполнить её, несмотря на сомнения и угрызения совести. Вот только ни Сеид, ни Пальмира не знали того, что знал Магомет.

Отрывок:

«…ЯВЛЕНИЕ V.

ЗОПИР, МАГОМЕТ.

Зопир.

Еще скорбь новую душе я обретаю!

Подлунной всей врага в чертогах сих сретаю!

Магомет.

Приближься! нас судьба желает съединить:

Без страха и стыда ты можешь говорить.

Зопир.

Мне ты наводить стыд. Чрез злобу и обман

Не ты-ль отечеству нанес смертельны раны?

И не твоя-ль рука, зиждительница зла,

Средь мирных дней войну воспламенишь могла?

Ты именем своим раздоры поселяешь,

Супругов и детей и братий разделяешь --

И перемирие, нам данное тобой,

Есть средством для тебя быть новых бед виной.

Ты наслаждаешься враждой междоусобной!

Смесь дерзости и лжи, лишь извергам удобной,

Злодей отечества, как здесь предстать возмог?

И так-ли должен быть твой возвещаем Бог?

Магомет.

Когда б я не с тобой беседовал - с другими,

Сам Бог глаголал бы устами днесь моими;

В деснице мощной сей и меч и Алкоран

Безмолвью б обрекли враждующих граждан;

Я их возмог бы зреть с поникшими главами

И глас бы мой потряс их буйными душами:

С тобой, Зопир, хочу как человек вещать!

Постыдно мне тебя обманом обольщать.

Познай, кто Магомет! - Никто нам не внимает.--

Так, я честолюбив, и кто жь им не бывает?

Но кто из пастырей, героев, иль царей

Решимость оказал подобную моей?

Не каждый-ли народ блистал своей чредою

Устройством, знаньями, а более войною?

Днесь для Аравии блестящий век настал!

Мир целый сей страны могущества не знал;

Народ её был скрыт в степях с своею славой;

Народ сей ныне чтит опасности забавой.

И что ж! Не зрим-ли мы повсюду бездны зол?

Несчастной Персии колеблется престол;

Рабом стал Индостан, Египет погибает;

Стен Константиновых величье исчезает;

Держава Римская - ужасный сей колосс,

Что дерзкую главу ко небесам вознес -

На части малые растерзанная, гибнет!

На сих развалинах Аравия возникнет.

Мной вера данная, надежный в том залог:

Для смертных в слепоте стал нужен новый Бог.

В Египте Озирид, и Зороастр Азийский,

И Критянин Минос и Нума Италийский

Оставили странам, без веры, без царей,

Законы грубые по дикости страстей!

Чрез длинный ряд веков ту грубость я разрушу,

С легчайшим игом дам возвышеннее душу,

От многобожия закон мой огражду,

И тем вернейший путь к величию найду

Не мни, что гражданам несу я обольщенье:

От ложных идолов готовлю отвращенье;

Я их - для счастия, для славы - покорю

И Богу одному и одному Царю.

Зопир.

Вот замыслы твои! Итак, злодей надменной,

Ты хочешь сам собой дать новый вид вселенной?

Ты хочешь, нанося и ужасы и смерть,

На мысли тайные владычество простерт?

Ты губишь мир - и мнишь давать ему уроки!

Ах! если смертные погружены в пороки,

И если мог обман их нравы развратить --

Ты-ль светочем злодейств удобен просветить?

Кто право дал тебе к ученью, к предвещанью,

И к перемене вер и света к обладанью?

Магомет.

То право - разум дал. Он силою своей

Всегда владыкой был безсмыслия людей,

Зопир.

Уже-ль крамольники, с про дерзкими умами,

Должны давать закон и нас считать рабами,

Коль дерзость придают прельщениям своим?

Магомет,

Народу твоему обман необходим.

Мой лжив, иль прав закон, но пользу пораждает

Кто жь от богов твоих блаженство обретает,

И лавры цвесть могли-ль вокруг их алтарей?

Безчестишь смертных род ты верою своей:

Их дух она мертвит, их разум ослабляет;

Моя - все доблести геройския вселяет.

Зопир.

В Медине то вещай, где твой престол стоит,

Где сонмище вождей в ряды твои спешит,

Где равные тебе у ног твоих, в неволе...

Магомет.

Мне равные? Их нет у Магомета боле.

Я Меккою потряс, Медину покорил,

Ты - мир прими, или страшися грозных сил.

Зопир.

Мир возвещаешь ты; но мысли, сердце чужды:

Зрю ясно твой обман!

Магомет.

Зопир! в нем нет мне нужды:

Кто слаб - гласи обман; кто тверд - повелевай!

Коль я вотще прошу, велений ожидай.

Я завтра и тебя в толпе рабов сретаю:

Сегодня - твоего я дружества желаю.

Зопир.

Как? мы друзья? - Злодей! чем хочешь ослепишь!

Какой возможет бог то чудо сотворишь?

Магомет.

Бог сильный и к своим поклонникам бог нежный,

Со мной взывающий

Зопир.

Кто жь он?

Магомет.

Рок неизбежный.--

К тому жь корысть...

Зопир.

Скорей, чем подружимся мы,

Узрим союз небес и страшной адской тьмы.

Твой бог - одна корысть; я - правду обожаю:

Врагов сих примирить никак не уповаю.--

Что поводом, вещай, коль смеешь отвечать,

Той связи, кою днесь желаешь ты начать?

Сраженныи-ли твой сын сей мстившею рукою,

Иль смерть моих детей, похищенных тобою?

Магомет.

Судьба твоих детей! - Хочу тебе открыть.

Что мне единому известно может быть:

О детях плачешь ты - их жизнь еще хранится,

Зопир.

Как? живы? - О судьба! Мне-ль радость возвратится?

Их зреть могу - и кто ж принес мне веешь сию!..

Магомет.

Их в стане воспитав, я взял под власть мою.

Зопир.

Они-ли рабского достойны состоянья!

Магомет.

Я изливал на них мои благодеянья.

Зопир.

Ты гнева своего на них не простирал!

Магомет.

За ненависть отца детей я не карал.

Зопир.

Какая жь участь их, вещай мне, ожидает?

Магомет.

Их жизнью Магомет и смертью обладает.

Лишь слово изреки - и можешь их спасши.

Зопир.

Я их спасти могу! Что жь в жертву принести?

Пролить-ли кровь мою? лишиться-ли свободы?

Магомет.

Будь мне помощником обманывать народы.

Не медля, Мекку сдай; твой тщетный храм оставь,

И легковерия пример собой представь;

Прими мой Алкоран с сим градом устрашенным;

Во мне пророка зри; мне будь порабощенным: --

Я сына возвращу и зятем буду сам.

Зопир.

Есть чувствия во мне, обычные отцам!

Стенав пятнадцать лет, детей я обретаю!

Их видеть, умереть на их Бруках - считаю

Тем счастьем, кое рок нам в силах ниспослать!

Но, ереси твоей отечество предать,

Иль весть их самому на смерть без сокрушенья...

Уже-ль не отгадал ты моего решенья?

Прости!

Магомет.

О, дерзостный! Коль ты не умолим,

Я превзойду тебя безчувствием моим…».

Что я обо всём этом думаю, и почему стоит прочитать:

Мне удалось найти «Магомета» только вот в таком старом издании 1828-го года с переводом на русский по правилам XIX века, и иногда это затрудняло чтение. Ну и просто приходилось убеждать свой мозг, что тут всё в порядке, это просто «так было раньше», а не нагромождение ошибок. Трактовки реальных исторический событий у Вольтера, мягко говоря, крайне вольные, но само событие угадывается. Отдельный интерес для меня лично представляли «условно мусульманские» имена в тексте. Большинство из них при минимальной коррекции действительно становятся вполне арабскими – «Зопир=Захир», «Омар=Умар», «Фанор=Фанур», «Сеид=Саид». Проблема была только с Герцидом (с которым ничего не поделаешь) и с Пальмирой, чье имя аутентично можно было бы передать как «Тамира». Но Вольтер не заморачивался или у него были причины записать всё это именно так.

Что касается содержания, то, сказать честно, если рассматривать «Магомета» непредвзято, я считаю преувеличением и то, что это произведение о религиозном фанатизме (потому что реальным спусковым крючком было всё-таки не религиозное рвение, во всяком случае, у Сеида), и то, что оно антирелигиозно от и до. Как мне кажется, несмотря на некоторые слова этого перевода из старого издания, речь Магомета здесь как нельзя лучше иллюстрирует и мою мысль, и, кажется, мысль самого Вольтера – Мухаммад был, прежде всего, человеком, со всеми своими сильными и слабыми сторонами. Во что бы он сам ни верил (например, что Аллах послал его объединить арабов и привести их к праведности и процветающему государству), даже если он стремился к благу, ему приходилось прибегать к неблаговидным поступкам, потому что такова была реальность для VII века н.э., где он пытался сделать нечто революционное.

На эту тему я знаю интересный хадис, кстати: «Передают со слов Анаса о том, что однажды пророк, проходя мимо людей, проводивших опыление растений, сказал: «Если вы не сделаете этого, то и так они будут хорошими!». Но (финики) выросли плохими. Когда он проходил мимо них, спросил: «Что это с вашими пальмами?». Они ответили: «Ты сказал так-то и так-то!»…». На это, по одной из версий, пророк ответил: «Я всего лишь человек. Если я приказал вам о чём-то в вашей религии, то держитесь этого. Но если я приказал вам что-то, исходя из моего личного мнения, то я — всего лишь человек [и могу ошибаться]».

В общем, если хочется о том времени и месте что-то прочитать на русском, то лучше, чем данная трагедия, я ничего не нашла. Но просто лучше...Да, есть - это роман А. Джебар "Вдали от Медины".

Следующий пост о нём и неразрывно связан с этим: История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 23.1 «Вдали от Медины»

Всем привет!

Вот и пришло время не только перейти к 620-м годам, но и вернуться к старушке Англии в полной мере, потому что там тоже творились великие дела, пусть пока и местного масштаба. Хотя постепенно англосаксонская Британия переставала быть изолированным регионом на тогдашнем краю света, и началось всё с Кента. К нему и вернусь первым делом. И да, должна заранее предупредить: книга опять на английском, а в исторической выкладке не просто древа, а сущий лес, но забрести в него может быть познавательно.

Как я уже рассказывала (тут: История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 11. «Рассветный ветер»), король Кента Этельберт (ок.560-616/618) ловко обстряпал свои дела, женившись на франкской принцессе Берте и начав христианизацию среди местных германских жителей. Процесс замер, но полностью не остановился даже, когда умерли вначале миссионер Августин Кентерберийский, потом королева Берта, а после и её супруг-король. Место Августина в 604-м году занял Лаврентий, тоже Кентерберийский (ум. 619), переживший короля Этельберта и успевший повзаимодействовать с его сыном и преемником – королем Эдбальдом (ок. 616/618-640).

Тут, кстати, можно было ожидать, что сын королевы-христианки продолжит её линию, но…не тут-то было, и Лаврентию пришлось застать непростые времена для его религии, потому что к язычеству вернулся и король, и многие его подданные. Правда, дела у короля шли так себе – стали отваливаться владения, присоединенные его отцом, и вообще того же авторитета, что и он, Эдбальд не имел. Есть версия, что из-за гибели большого количества его военачальников-язычников в боях, Эдбальда Лаврентию удалось-таки подтолкнуть к возвращению в лоно католической церкви.

Хотя что-то мне подсказывает, что всё было куда прозаичнее – просто Эдбальд вынужден был в своей ситуации, чтобы его маленькую страну не склевали вороны, воспользоваться старым добрым методом – заключением брачных союзов – и отдал в жёны королю Эдвину Святому свою сестру Этельбургу, и сам выпросил себе в жёны у франков принцессу Эмму Австразийскую (я упоминала об этом тут: История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 14. «Хроники длинноволосых королей»). А та…правильно, тоже была христианкой. И Меровинги, конечно, заняты были своими делами после длительной междуусобицы, но не настолько, чтобы отдать родственницу язычнику. Кстати, дочь Эдбальда от Эммы, Энсвита, основала Фолкстоунский монастырь, а сыновья – Эрменред (640) и Эрконберт (640-664) – предположительно последовательно стали королями Кента после смерти отца. Но это уже совсем иная история.

Что в это же время творилось в соседнем Суссексе, сказать по-прежнему трудно. Только около 660-го или 674-го там объявился точно известный король – Этельвальд Суссекский (ум. ок. 680-685), который стал первым известным христианским королем Суссекса, но до того всё покрыто туманом. Возможно, в это время там тоже были междуусобицы, а приграничные земли контролировали соседи. Например, короли Уэссекса.

Там после изгнания Кевлина правил сначала Кеол, а потом его брат Кеолвульф, который в 607-м году одолел южных саксов и вот, возможно, прибрал к рукам их земли. В 611-м Кеолвульф умер, и его место занял Кинегильс (611-643), сын Кеола, и тогда их столицей был Дорчестер (ныне, похоже, это Дорчестер-на-Темзе). Кстати, есть мнение, что Уэссекс тогда тоже до конца не оформился как королевство, и Кинегильс просто был самым авторитетным вождём. Ну и, конечно, вплоть до 634-го года они там о христианстве и думать не думали, а в тот год к ним папа Гонорий I (625-638) прислал святого Бирина, и тот так присел на уши Кинегильсу, что король уже через год крестился, а его крёстным отцом выступил Освальд Нортумбрийский.

Это, если вдуматься, то ещё сюрище, потому что большую часть своего правления Кинегильс провёл в лютейших войнах с соседями, в том числе с бриттской и христианской Думнонией, где тогда правил Бледрик ап Константин (598-613), чей отец был четвероюродным братом того самого (возможно) Тристана, что влюблен был в Изольду. А после гибели Бледрика в битве с англо-саксами (сил Нортумбрии и Кента, если точнее) при Бангор-ис-Койде (Bangor-on-Dee) власть перешла к его сыну Клемену (613-633), которого Кинегильс громил только так. Думнония тогда ослабла настолько, что среди англо-саксов на неё из ближайших соседей не посягал только ленивый. Так что в 632-м году Клемену пришлось отбиваться от мерсийских орд короля Пенды, и спас его только король Гвинеда – Кадваллон (625-634), сын короля Кадвана (613-625) и внук короля Иаго ап Бели (599-613).

Гвинед на тот момент был одним из крупнейших и сильнейших из бриттских королевств Британии, и Кадваллон благодаря умелой политике и военной смекалке сумел добиться немалых успехов в пинании англо-саксов и даже отжимании их земель, и претендовал на звание верховного короля бриттов. Он захватил бриттское королевство Элмет и англо-саксонское Линдси, и по словам Беды Достопочтенного даже покорил острова Мэн и Англси. При этом ему приходилось играть в дружбу с Редвальдом, чтобы потом противостоять огромной мощи всё того же Эдвина Святого, и даже как-то договариваться с Пендой Мерсийским, на чьей сестре (есть версия, что её звали Эльфрит), предположительно, он женился.

Кстати, от Гвинеда до Думнонии по морю минимум 500км. Вопрос – как же Кадваллон пришёл на помощь Клемену? Из Бретани! Да-да, он прибыл ко двору короля Арморики Соломону II (ок. 621-632/658), потомку Хоэля Старшего, отца Изольды Белорукой (подробнее и с родословным древом тут: https://vk.com/@xenon_de_fer-istoriya-nashego-mira-v-hudozhe...), и тот дал ему войско. С этим войском и своими силами Кадваллон и примчался на помощь Клемену, снял осаду с Эсконии (Экзетера) и уговорил Пенду вступить в альянс и не обижать больше Клемена. Но цена оказалась высоковата – после этого все три короля вступили в союз против Нортумбрии, и Клемен погиб, оказывая Гвинеду ответную услугу. Его место занял сын Петрок по прозвищу Треснутое Копьё (633-658), который (вот так сюрприз) тоже впоследствии пал в битве.

Наехал Кинегильс и на Эссекс. Эссексом со столицей в Лондоне в начале века стал править Саберт (604-616), сын предполагаемого первого (или второго) правителя этого королевства Следды. Он мало чем был известен, кроме того, что власть его получена была предположительно при поддержке кентского короля Эрменрика, и он был, возможно, женат на его дочери Рикуле, сестре Этельберта. Кстати, это интересный момент в том плане, что Кент мог оказывать влияние на Эссекс и в дальнейшем. И тогда даже кое-что проясняется в том, как и почему Саберт тоже принял крещение, став первым христианском королём своей страны. К нему в Лондон Августин послал Меллита, который организовал строительство первой версии собора святого Павла и стал первым лондонским епископом. И в прошлом посте я упоминала о поездке Меллита в Рим за инструкциями (тут: История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 21. «Римские заговоры»).

Занятно тут то, что Эссекс отчасти повторил судьбу Кента и в том, что случилось после смерти монарха-христианизатора: королевство было поделено между его тремя сыновьями – Сексредом, Севардом и ещё одним, имя коего почему-то не сохранилось. Эти трое начали бунт против родительских реформ и тоже всё стали пытаться возвращать к язычеству. Причём столь рьяно, что Меллит счёл за лучшее сбежать в Галлию. Его примеру последовал и тогдашний епископ Рочестера Юст, и, похоже, советовал то же Лаврентию. Но в итоге Меллит и Юст сбежали (чтобы, впрочем, потом вернуться), а Лаврентий остался. Для Кента всё завершилось не так уж плохо, для Эссекса – хреновато. Как говорится, бойся своих желаний. Когда не нравится религия, хотя бы на словах пропагандирующая мир и братство, а нравится что-то там про Вальгаллу и Водана, надо лучше думать о следовании «пути воена». Они, видимо, не подумали. Так что примерно в 623-м пришёл всё тот же неугомонный Кинегильс и устроил им армагеддец – братья погибли в бою, а королем вновь объединенной страны стал сын Севарда Сигеберт Малый (ок. 623-653). Он тоже был язычником, зато сделал выводы и не плошал, учился воевать и заключать союзы. Возможно, даже мутил альянс всё с тем же Пендой.

Кстати, на острове тогда творился такой аналог «Игры престолов» и «Королевской битвы», что всё тот же Кинегильс, в свою очередь, воевал не только с Клеменом, но и с его врагами – Пендой (с которым вступил в битву при Циренкастире в 628-м, а потом только как-то договорился) и с Эдвином (к коему он или его сын-соправитель Квихельм в 626-м послал киллера, но тот не справился, и вдобавок Эдвин очень разозлился). Война с Нортумбрией, похоже, сошла на нет только в 633-м, когда умер Эдвин. И в таком случае эта история с крещением смотрится даже неким жестом примирения. В 634-м же умер и Кадваллон, так что, возможно, у Кинегильса возникло непреодолимое желание спокойно провести остаток своих дней, что, судя по отсутствию записей хронистов, он и сделал. И его даже почётно погребли в Уинчестерском соборе.

Квихельм успел тоже креститься, но отца не пережил и умер в 636-м, так что новым королем Уэссекса стал его брат Кенвал (ум. 672), которого, видно, папа женил на ещё одной (или той же самой?) сестре Пенды, и та ему так надоела, что он её, став королём, прогнал. Пенду это выбесило, и он пошёл войной на Уэссекс, так что Кенвалу пришлось с 645 по 648-й ныкаться в Восточной Англии у короля Анны (да-да, он был мужиком, и другая версия его имени – Онна), где он в итоге тоже принял христианство. Правда, это ему не помешало потом всё равно забить на первую жену и по возвращении королевства в 648-м жениться на некой Сексбурге))

Кстати, о Восточной Англии я тоже не могу не сказать. В начале VII века ею правил уже когда-то упомянутый мною Редвальд (ок. 599-624), сын Титилы из рода Вуффингов, и изначально он был под крылом (или сапогом?) Этельберта Кентского, но потом обособился и добился независимости для своих земель. Редвальд, в свою очередь, тоже был не лыком шит и присматривался внимательно к тёркам своих соседей. И, когда король Берниции Этельфрит (593-616), сын Этельрика (568-572) и внук Иды (ок. 547-559), основателя Берниции, устроил захват власти в Дейре, Редвальд принял у себя бежавшего оттуда принца Эдвина.

И очень выгодно эту ситуацию разыграл, так как в 616-м году случилась инициированная Редвальдом же битва у реки Идл, недалеко от границы королевства Линдси. В той битве погиб и сын Редвальда по имени Рэгенхер, и, собственно, Этельфрит, что дало возможность Редвальду сделать королем Нортумбрии Эдвина. Тогда же или пару лет спустя умер Этельберт, так что, если Редвальд в самом деле был бретвальдой, то примерно с 616/618 по 624-й годы, когда он предположительно погиб и был погребен, как полагают, в Саттон-Ху.

При этом ещё в начале VII века под влиянием Этельберта он тоже принял христианство, хотя и язычников старался не бесить. Возможно, именно силами Редвальда удержалось христианство в Англии, когда произошёл в этом плане отказ в Кенте и Эссексе. При этом женат был Редвальд предположительно на язычнице, неизвестной по имени, от которой он имел, по меньшей мере, двоих сыновей – того самого Рэгенхера и ставшего впоследствии королем Восточной Англии Эорпвальда (ок. 624-627/632).

С Эорпвальдом вышла весьма неловкая история: он принял христианство в начале своего правления, а  спустя несколько лет убит был неким язычником по имени Рикберт, возможно, как раз по этой самой причине…Ну или не совсем, потому что есть мнение, что этот Рикберт сам какое-то время был королем, прежде чем его прибили Сигеберт и Эгрик, правившие восточными англами в 630-х годах.

Про Сигеберта есть версия, что он был пасынком Редвальда, а Эгрик – его, Редвальда, племянником, сыном его брата Эни. Сменивший этих двоих на посту короля Анна (ок. 636-654) был родным (или двоюродным) братом Эгрика и тем самым королём, что дал пристанище выбесившему Пенду Кенвалу.

И тут надо, наконец, наверное, рассказать про этого многострадального Пенду. Хотя это скорее от него все страдали. Я уже рассказывала про короля Мерсии со смешным именем Пибба (593-606), который прославился тем, что у него, если верить Неннию, было 12 сыновей, и вот двое из них, похоже, позже стали королями Мерсии. Но перед ними влез некий Керл (ок. 606-625), о котором известно главным образом то, что он выдал замуж за Эдвина свою дочь Квенбургу. Но при этом, кто он вообще такой был, достоверно неясно. Предполагают, что он мог быть сыном Кинемунда и внуком Креоды, первого короля Мерсии, что мне кажется логичным, так как для узурпатора он больно долго и спокойно правил. И ещё, похоже, у него не осталось к 625-му году сыновей. Так что новым королём вот так и сделался Пенда (626-655).

Пенда на своём плодовитом детородном органе вертел всё это христианство и до конца своих дней оставался язычником. Мог себе позволить, потому что Мерсия была одним крупнейших и сильнейших англосаксонских королевств. И по примеру предков Пенда явно намеревался его укреплять и расширять силой оружия, хотя умело пользовался и альянсами, когда ему было выгодно. Помимо всех вышеописанных его «подвигов» он ещё напал на Восточную Англию и погубил в бою Сигеберта и Эгрика, и, объединившись с Кадваллоном, начал войну против Эдвина. Чем кончилось, спойлерить не буду, но, если глянуть на даты, некоторые подозрения могут возникнуть.

И вот тут-то самое время забить гвоздь программы – рассказать о том самом Эдвине, который как «тот самый парень» – уже много раз упоминался то там, то сям, а в единую картину ничего не сложилось. Вот сейчас сложу.

Элла (ок. 560-600) был первым достоверным королём Дейры, и у него было, по меньшей мере, двое детей – дочь Аха, которую он, возможно, сам выдал за короля соседней Берниции Этельфрита (либо тот на ней женился уже после узурпации), и сын Эдвин (хотя есть сведения, что у него был ещё брат). По одной из версий Элла был убит своим братом Этельриком Дейрским, и его сын (или сыновья) вынужден(ы) был(и) бежать из страны и искать себе убежище у тех, кто его примет, например, у упомянутых выше Иаго ап Бели и его сына Кадвана, прежде чем Эдвин попал ко двору Редвальда, а его брат, если он существовал, погиб.

Этельрик Дейрский же на своём месте продержался где-то до 604-го года (самое позднее), после чего, вероятно пользуясь своим браком, его место при невыясненных обстоятельствах занял Этельфрит, тем самым объединив на примерно 12 лет Дейру и Берницию. Дети Этельрика тогда тоже бежали, но в Ирландию. И это канало. А вот Гвинед и Восточная Англия были слишком близко, и Этельфрит добивался у Редвальда выдачи Эдвина, что, возможно, и привело к той самой битве. После этого объединенной территорией Дейры и Берниции управлял, собственно, Эдвин. Семнадцать лет его правления для зарождающейся объединенной Нортумбрии стали временем подъёма. Прежде чем это сделал Кадваллон, Эдвин захватил Элмет, Мэн и Англси, а, когда умер Редвальд, похоже, смог объявить себя бретвальдой, хотя Кент это так и не признал.

Его столицей стал Йорк, и, возможно, именно брак с кентской принцессой Этельбургой поспособствовал тому, что в объединенной Нортумбрии, куда прибыл миссионер Паулин, начало распространяться христианство. Крещение самого короля и ещё некрещеных членов его семьи и приближенных состоялось в 627-м году. Его дочь от 2-го брака, кстати, сначала в 642-м стала второй женой своего кузена Освиу и впоследствии королевой Нортумбрии, а, овдовев, удалилась в знаменитое аббатство Уитби, где был погребен её отец, и многие другие известные люди. Позже Эдвин был объявлен мучеником и канонизирован, что и дало ему этот эпитет Святой.

Когда он погиб, на год государство снова развалилось (Берницией правил сын Этельфрита от 1-го брака с Беббой Энфрит, а Дейрой – сын Этельрика Дейрского Осрик), но уже в 634-м вновь объединились под властью племянника Эдвина – Освальда Святого (634-642), сына Этельфрита и Ахи. После того, как в борьбе с Пендой и Кадваллоном погиб и он, Нортумбрия вновь была разделена – между Освином, сыном Осрика, и Освиу, но уже в последний раз – когда Освиу в 651-м избавился от родича, место короля Дейры занял Этельвальд (651-655), сын Освальда Святого, но тот вскоре умер бездетным, и Освиу (655-670) окончательно объединил Нортумбрию в единое государство.

Об истории Эдвине, его непростых отношениях с родичами и семье повествуется в романе

«Эдвин. Верховный король Британии» Э. Альберта

Время действия: VII век, ок. 616-633гг.

Место действия: королевства Восточная Англия, Дейра и Берниция (Нортумбрия) в современной Великобритании.

Интересное из истории создания:

Эдоардо Альберт (р. 1963) – современный британский писатель и публицист с итальянскими и шри-ланкийскими корнями, родившийся и живущий в Лондоне. Основная сфера его интересов – раннее средневековье, особенно британское, причем писал он как художку, так и книги (судя по всему, научпоп) чисто по истории и археологии. Но при этом он ещё оказался поклонником Warhammer 40,000 и писал своё в рамках этого сеттинга)

Роман «Эдвин. Верховный король Британии» был впервые опубликован в 2014-м году и стал первым в трилогии, за ним последовали ещё «Освальд. Возвращение короля» и «Освиу. Король королей». И да, плохие новости – ничего из этого на русский язык не переведено. Книгу я нашла не без труда и не в идеальном качестве, но оно того, пожалуй, стоило.

О чём:

Принц Эдвин, которому надлежало бы быть уже королем Эдвином, пребывал в Восточной Англии при дворе короля Редвальда. И вот однажды ночью преданный ему человек по имени Фортред принёс дурную весть – опять прибыл посланец от Этельфрита и обещает Редвальду ладьи, заполненные золотом, и хороших коней, если тот выдаст ему его шурина. И, кажется, на этот раз Редвальд намерен согласиться, так что Фортред настоятельно рекомендовал своему господину взять ноги в руки и текать, пока не поздно, и, если Эдвину не жаль себя, так пускай пожалеет хотя бы своих сыновей, Осфрита и Эдфрита – не для того ведь покойная Квенбурга их рожала, чтоб они так бесславно погибли, вместо того, чтоб занять трон своих предков, когда придёт время. Но Эдвин остался непреклонен – если он сбежит в ночи, то опозорится он, а не Редвальд, ведь слухи – слабое доказательство нарушения законов гостеприимства.

Когда же он пошёл прогуляться на свежий воздух, то у него произошла крайне странная встреча с таинственным незнакомцем, коего он вначале принял за наёмного убийцу. Но тот им явно не был. Кем он был на самом деле, так и осталось на тот момент неясным ни для Эдвина, ни для читателя, то ль то сам Водан был с посохом, то ль…

Меж тем Редвальд и сам был в сомнениях – как ему поступить, ведь Этельфриту было не занимать ни людей, ни военного опыта, и однажды он может устать слышать отказы. Неожиданно голосом совести и советником выступила супруга Редвальда – королева Имма, которая, безмятежно расчесывая волосы, вначале застыдила супруга, а после сама же подсказала решение – меньше всего ныне Этельфрит ожидал не слов, а действий. Особенно боевых. Так что немного прошло времени, прежде чем два короля и два принца сошлись в бою у реки Идл. И, хотя расчёты Иммы оказались верны, для неё и для Редвальда победа далась дорогой ценой…

Отрывок:

«…Но это также было моментом испросить у короля милости, и единственным, кто решился это сделать, был Рэгенхер.

«Отец», — начал он, и голос, ещё не до конца сломавшийся, взлетел в фальцет, прежде чем вернуться в мужской регистр. — «Отец, позволь мне повести моих людей в битву».

Рэдвальд пристально посмотрел на сына. Парнишка был почти взрослым мужчиной, но ростом и воинским умением уже превосходил большинство из них. Тэны любили его — за щедрость, за смех и за то, что детство его прошло среди них. Они будут сражаться и умирать за Рэгенхера, когда придёт время, и сам Рэдвальд отойдёт к праотцам.

Со своего места по левую руку от короля Эдвин наблюдал за отцом и сыном. Он помнил собственный первый опыт битвы — мешанину шума, страха, ярости и внезапной, страшной ясности, когда он оказался в рукопашной после того, как стена щитов сомкнулась вокруг него, и понял, что в одно мгновение решится — жить ему или умереть. Воин занёс руки для смертельного, сокрушительного удара топором, но передняя нога его соскользнула на разбитый щит, и он споткнулся. Эдвин ударил мечом, не думая — сработали годы выучки. Человек посмотрел на него широко раскрытыми глазами, и Эдвин уставился в ответ, обеими руками вдавливая рукоять меча. Воин затрясся, словно меч вытягивал из него душу в своё железо, и каждую мышцу свело судорогой, когда жизнь покидала тело. Эдвин не помнил больше ничего отчётливо, но тот человек, первый воин, которого он убил, остался в памяти столь же ярко, как Квенбург, и он боялся, что призрак этого человека переживёт её призрак, потому что его призрак поселился в мече Эдвина.

Рэдвальд стукнул сына кулаком в плечо — от такого удара менее умелый наездник вылетел бы из седла. Эдвин порадовался, что не он принимает подобные проявления отцовской любви — его бы точно вышибло.

«Да, мой мальчик, да. Ты уже взрослый мужчина, и пора тебе вести людей в битву. Наши разведчики доносят, что с ним только тридцать воинов, так что мы разделимся на три отряда и окружим его. Ты поведёшь центр».

Рэгенхер просиял от радости — и от этой улыбки снова стал похож на мальчишку, которого только что оставил позади.

«Я поведу левый фланг, а Эдвин возьмёт правый». Рэдвальд посмотрел на Эдвина, убеждаясь, что тот понял смысл приказа. Эдвин коротко кивнул. В стене щитов воин прикрывал того, кто стоял слева от него. Это делало правый фланг самым опасным местом — если крайний воин падал, стена щитов могла рассыпаться в беспорядке. Рэдвальд поручил Эдвину защиту правого фланга. Левый, где встал сам Рэдвальд, был тем местом, где он намеревался прорвать строй Этельфрита. Центру же, прикрытому с обоих флангов, нужно было просто держаться. Это была простейшая задача в бою, а потому хорошо подходила для первого командования.

«Я дам тебе Эадбальда, Гарвульфа, Брида, Хеку, Торхтхельма и ещё десятерых. Все — добрые воины, но ты — их господин». Рэдвальд снял шлем с высокой передней луки седла и поднял его. Шлем был великолепен — с гравированными нащёчниками и кольчужной бармицей для защиты шеи.

«Вот. Раз это твоя первая битва, я отдам тебе свой шлем, сын. Он принёс мне много удачи. Пусть и тебе послужит так же». И он передал его сыну.

Рэгенхер принял его дрожащими руками, с сияющими глазами. Такой дар мог поднести только король. Немногие даже в богатом королевстве могли позволить себе что-то сложнее простого шлема — мастерство, нужное для изготовления такого, было далеко за пределами умений обычного кузнеца.

«Давай, примерь», — сказал Рэдвальд.

Юноша надел шлем — нащёчники скрыли пух его едва пробивающейся бороды, а кольчуга легла на плечи.

Рэдвальд повернулся в седле.

«Что скажете, мои тэны? Разве он не истинный королевский сын?»

Колонна воинов разразилась приветственным криком, а те, кто шёл в авангарде, выхватили мечи и салютовали ими.

Даже из-под шлема сияние улыбки Рэгенхера было таким, что хватило бы озарить пасмурное осеннее утро.

Но пока Рэгенхер отъехал назад к воинам — принимать хлопки по спине, тычки в плечо и пожелания удачи, — Эдвин смотрел вперёд, вглядываясь в горизонт. Зрение у него было острое, и он увидел там, где дорога поднималась на гать через серебристый поток мелкой реки, блеск и мерцание движения.

Они настигли Этельфрита «…»

Этельфрит окинул взглядом настороженные, выжидающие лица. Он знал каждого как брата. Они воевали с ним по всей стране, громя каждое войско, что вставало у них на пути, и набирая такую добычу, что однажды лодка ушла под воду под весом своего груза, поднимаясь по реке Уз. Они ждали, что он скажет, но пока ждали — глаза некоторых скользили в сторону всадников, и он видел, как они считают копья и сравнивают с собственной численностью.

«Вам страшно?» — Этельфрит помолчал, глядя каждому в лицо. «Ну, мне — нет. Да, их больше, но я знаю вас, знаю лучше ваших собственных матерей, и каждый из вас стоит двоих-троих из них».

Один из воинов, военачальник Хунлаф, выступил вперёд. Всадники останавливались и готовились спешиться. На лошадях ездили на войну, но сражались пешими.

«Нам надо перейти гать и встретить их на том берегу. Тогда только несколько человек смогут переправляться одновременно, и мы будем убивать их по мере того, как они подходят».

Этельфрит поднял руку. «Хороший план, друг мой, но неразумный». Он повернулся так, чтобы видеть спешивающихся всадников.

«Смотрите, как они спотыкаются, какая неразбериха в их рядах!». И это было правдой. Люди Рэдвальда толклись в беспорядке, пытаясь разобраться, кому оставаться при лошадях, а кому выдвигаться вперёд. Возвысив голос так, чтобы он разнёсся по плоской равнине между двумя войсками, Этельфрит крикнул: «Они нас боятся! Я чую их страх!». Он повернулся обратно к своим. «Если мы отступим, они решат, что мы их боимся. А начнем биться здесь — и они узнают, что мы не боимся ничего и никого».

«Нас могут обойти с флангов», — с сомнением сказал Хунлаф.

«Только если мы останемся на месте и будем их ждать. Но мы сделаем то, чего они не ждут — мы атакуем!» Этельфрит увидел, как лица воинов просветлели. Действие всегда лучше долгого, изматывающего нервы ожидания. «Я видел, как дерётся Рэдвальд. У него нет ни мастерства, ни хитрости, но он храбр и силён. Поэтому мы атакуем его. Убейте Рэдвальда — и остальные побегут».

«Как мы узнаем, кого атаковать?» — спросил Хунлаф.

«Ищите его шлем. Это лучший шлем, что я когда-либо видел, и я буду с удовольствием носить его сам, прежде чем этот день закончится».

«Сперва придётся отмыть кровь», — сказал Хунлаф…».

Что я обо всём этом думаю, и почему стоит прочитать:

Вообще после этой истории со шлемом и расположением войск я не могла отделаться от мысли, что всё это не было случайностью. И то ли Редвальд хотел сына получше защитить, то ли наоборот...прикрылся им. Автор, похоже, этот момент так и не раскрыл, поскольку после битвы повествование переносит нас в более позднее время, где сообщается о гибели уже самого Редвальда. Но окажись это всё хитрым расчётом, это было бы поистине жутко.

Вообще к текущему моменту я не успела дочитать этот роман. Из-за проблем с текстом чтение идёт очень медленно, но даже сейчас я могу сказать, что книга достойная. Все ещё помнят Р. Блейка с его нарочито-разговорным почти гопницким стайлом? Вот тут ничего подобного нет. Книга Э. Альберта написана приличным академичным языком и почти подражает средневековым сказаниям. Вместе с тем она хорошо передает проблемы, моральные и прочие терзания тех времен, неплохо отражает быт и органично заполняет исторические пробелы, выдерживая при этом баланс между историзмом и художественностью.

Мне читать это оказалось интересно, и Эдвин вызывает вполне искреннюю симпатию, за него реально переживаешь. Читаешь и ждёшь, как выстрелят и вывернутся события начала книги с учётом его непростой семейной ситуации, ведь он стал участником убийства отца своих родных племянников, пускай и в бою. В общем, всем, кто хорошо или неплохо владеет английским, я советую эту книгу и её продолжения найти и прочитать.

Список прошлых постов искать тут:

История нашего мира в художественной литературе. Полный список постов со ссылками

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 1. «Теодорих»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 2. «Меровинги. Король Австразии»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 3. «Баллада о Хуа Мулань»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 4. «Борьба за Рим»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 5. «Меч на закате»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 5.1 «Туманы Авалона»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 6. «Сага о Хрольфе Краки»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 6.1. «Беовульф»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 5.2. «Тристан и Изольда»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 7. «Юстиниан»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 7.1 «Князь Велизарий»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 8. «Империи шёлка»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 9. «Сказание об Ануширване» и «Шахнаме»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 10. «Розамунда, королева ломбардов»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 11. «Рассветный ветер»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 12. «Дурак Ондаль и принцесса Пхёнган»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 13. «Вуали Фредегонды» и «Слёзы Брунгильды»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 14. «Хроники длинноволосых королей»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 15. «Ираклий» и «Хроники длинноволосых королей»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 16. «Хосров и Ширин» и «Шахнаме»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 17. «Тысяча и одна ночь»: «Ади ибн Зайд и принцесса Хинд»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 18. «Деяния Харши»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 19. «Путь к Заоблачным Вратам»: «Чжан Лао» и «Белая Обезьяна»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 12.1 «Река, где восходит луна»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 19.1 «Путь к Заоблачным Вратам»: «Гуляка и волшебник» и «Посол Чэньского двора»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 20. «Кодзики» и «Собрание десяти тысяч листьев»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 19.2 «Чужеземец с курчавой бородой» и «Предсказанный брак»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 21. «Римские заговоры»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 21.1 «Сага о гибели Рима»

Всем привет!

Как и стоило ожидать, все оставшиеся книги серии я прочитать не успела, но те, что меня больше всего интересовали, всё-таки осилила, так что на этом и решила сделать данный пост. И если первая книга – «Римские заговоры» – отсылала к последним годам правления императора Фоки и к Италии, то уже во второй события крутились вокруг его свержения и перехода власти к Ираклию, и события четырех оставшихся романов происходят уже в первые годы правления нового императора. И вот тут-то я на этом правлении хочу остановиться подробнее, раз уж у меня появился такой шанс.

Ираклий был сыном экзарха Африки, Ираклия Старшего, и его жены Епифании. Изначально именно Ираклий и его брат Григорий восстание и подняли, и использовали Африку как свою базу. Потом на ведущих ролях оказались их сыновья – Ираклий Младший, Феодор и Никита, сын Григория. Дела шли медленно, т.к. восстание шло с 608-го по 610-й, но, в конце концов, Ираклий победил Фоку и стал императором. Его отец вскоре после этого скончался, но братья в качестве полководцев получили нехилые привилегии…и головную боль. Потому что проблем у них в стране тогда было хоть жопой жуй.

Начать с того, что начавшаяся ещё в 602-м году война с Сасанидами и не думала заканчиваться. Тем более что нашему прекрасному Хосрову Парвизу (о нём, кстати, было тут: История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 16. «Хосров и Ширин» и «Шахнаме») явно сопутствовал успех. Разбираться с ним отправили как брата императора Феодора, так и зятя свергнутого Фоки – Приска, который своевременно перешёл на сторону восставших. Закончилось это тем, что Приск вызван был в Константинополь в конце 612-го и осужден, после чего отправлен в монастырь, где в начале следующего года подозрительно быстро умер. Видимо, Ираклий тоже не хотел держать рядом с собой ни предателей, ни тех, кто был связан с прошлым режимом. Но момент, похоже, был выбран не слишком удачно – в том же 612-м году персы взяли Мелитену и Каппадокию, а год спустя византийцы потерпели поражение под Антиохией и не смогли остановить дальнейшее персидское продвижение. Так что в 614-621-х персы захватили всю Сирию, Иудею и даже Египет, и пытались прорываться дальше в Анатолию.

Если б Ираклий не собрал волю в кулак и не начал бы принимать меры, долго бы, наверное, Византия не продержалась. Но он начал – реорганизовал и усилил армию и флот, и стал выжимать деньги из подданных всеми известными до него методами, попутно придумывая и что-нибудь своё – штрафовал коррупционеров, повышал налоги и даже, видимо, подтолкнул нового, пришедшего на смену почившему Фоме (608-610), патриарха Сергия (610-638) передать церковные финансы в руки государства. Деньги же, похоже, помогли ему заключить временный мир с аварами и славянами, чтобы полностью сосредоточиться на восточной угрозе. Этого времени хватило для контрнаступления в 622-624-х годах, которое ощутимо отбросило персов с их позиций обратно к Месопотамии. Но, поскольку авары продолжали свои наезды, война с персами затянулась вплоть до 628-го года. Ираклий, конечно, всё это время тоже не бамбук курил, а думал, что ещё предпринять, и обратил своё внимание на нового/старого потенциального союзника – Западно-Тюркский каганат.

Про окончательный распад Тюркского каганата на Восточный и Западный в 603-м году я уже упоминала (тут: История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 19.2 «Чужеземец с курчавой бородой» и «Предсказанный брак»), но тогда упор сделала на первый. А ведь про Западный тоже есть, что сказать. Столицей его сделали Суяб, а территории простирались по-прежнему далеко на запад в сторону Каспия и прижимались с севера к империи Сасанидов. Нили-хан (603-604) и Басыл-тегин (604) продержались у власти совсем недолго, прежде чем она перешла в руки Таман-хана (604-612), сына Нили-хана, и, пожалуй, дела стали реально налаживаться именно при нем. Правда, всё равно в дела тюрков активно лезли китайцы, и именно при их участии Таман-хан был свергнут, а на его место поставлен Шегуй-хан (ок. 612-618), который уже был немолод и успел разве что пободаться с восточными родичами, прежде чем умер и уступил своё место Тун-ябгу кагану (618-630).

И вот он-то по-настоящему навёл порядок и привёл свою страну к процветанию. И он явно заинтересовался предложениями Ираклия, который ради союза даже предложил ему в жёны свою дочь Епифанию. Брак, конечно, не состоялся, потому что был отложен до более спокойных времен, а потом каган взял да умер. Но перед тем он успел предоставить потенциальному тестю нехилую военную помощь.

И, возможно, именно это помогло ему, наконец, в 628-м году одолеть Сасанидов и принудить их к выгодному для себя миру, что во многом удалось из-за того, что с Хосровом случился большой «ой» по причине его семейных неурядиц и представлений о том, как надо править, а трон захватил его сын, ставший шахиншахом под именем Кавада II, который потом изумительно скоро умер при странноватых обстоятельствах, то ли от болезни, то ли от яда. У его сына и преемника, Арташира III (628-630), положение тоже было, мягко говоря, шатким, и потенциальная гражданская война делала персов довольно сговорчивыми в военных вопросах с другими странами. Они даже христианские реликвии, свистнутые из Иерусалима, вернули в целости и сохранности.

И вот наступило время долгожданного мира. И Ираклий, наконец, казалось, смог заняться внутренними делами, особенно придавливанием церкви под себя, ведь неприятно и опасно, когда тебя на всю страну обзывают кровосмесивцем…смешивателем…смесителем. Короче, без лишних слов: когда в 612-м умерла первая жена Ираклия – Евдокия – мать той самой Епифании и будущего Константина III (кстати, о браке Ираклия и Евдокии я уже упоминала тут: История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 15. «Ираклий» и «Хроники длинноволосых королей»), Ираклий придумал замечательный брачный план – женился на Мартине…дочери его старшей сестры Марии и некого Мартина. Ну, древним грекам такое было окей, а вот грекам-христианам VII века н.э. как-то совсем нет. Для того, чтобы всех от этого сомнительного факта отвлечь, он всячески стремился преодолеть религиозный раскол среди христиан империи и даже за её пределами, и в чём-то даже преуспел. Хотя, похоже, о том, что он на племяннице женился, никто не забыл. При этом брак их был долгим и многодетным, в нём родились девять детей, включая императоров Ираклия II и Давида, и дочерей Августину и Анастасию, а также по распространенной версии святую Февронию.

Кстати, одна из дочерей Ираклия (либо та самая Епифания, что наиболее вероятно, либо какая-то неизвестная по имени и, возможно, даже внебрачная) была женой Фомы, коменданта гарнизона в Дамаске, который…ах, да, вот тут-то и надо сказать главное.

Мирные безмятежные времена продлились года два. А потом Ираклий очухался и обнаружил нечто любопытное и в то же время неприятное – один странный проповедник из крупного торгового города в Аравии внезапно перестал был не только изгоем, но и просто духовным лидером, а стал лидером политическим и объединил под своей властью практически весь Аравийский полуостров. Причем внимание его на себя пророк Мухаммад обратил ещё в 628-м году, когда отправил ему послание присоединиться к его клубу.

Ираклий, понятное дело, отказался, а в 630-м году, если верить мусульманским источникам (т.к. византийские на эту тему промолчали или не сохранились), отправил туда войска, что вылилось в битву при Табуке…Или скорее…стояние при Табуке? Потому что по известной версии матч тогда выиграли арабы чисто технически, ибо соперник на поле не явился. При этом то, можно сказать, было значимое историческое событие, т.к. оно нашло отражение в ряде литературных произведений, например, в эпической поэме Мвенго «Книга об Ираклии»/ «Повесть о Табуке», написанной в XVIII веке на суахили…Но я её пока не нашла.

Мухаммад умер в 632-м году, но на этом ничего не закончилось, а только началось. Потому что его преемники, в отличие от него, харизматичными философами с политическими амбициями не были, они были скорее политиками и военачальниками. И им показалось во всех смыслах хорошей идеей по окончанию завоевания Аравии завоевать ещё и Левант. Откладывать они не стали, и уже в 633-м году на византийские земли хлынули теперь уже орды арабов-мусульман. И они считали, что в их деле все средства хороши. Например, Дамаск после длительной осады был взят одновременно с двух ворот, но, если Халид ибн аль-Валид, по одной из версий, воспользовался услугами предателя и успешно прорвался через Восточные ворота (Баб Шарки), то у Западных ворот (Баб эль-Джабийя) Абу Убайда сумел уладить дело переговорами, и к неудовольствию Халида потом было решено представить всё так, будто город был сдан добровольно. Даже гарнизон во главе с Фомой отпустили, мол, бегите так далеко, как сможете, можете и имущество своё да жён прихватить даже…

Но эта умилительная своим милосердием акция неслыханной щедрости была рассчитана исключительно на горожан, которых арабы не хотели лишний раз пугать и подталкивать к сопротивлению. В реальности они очень скоро устроили византийцам план-перехват и перебили почти всех бежавших. А Ираклию потом пришлось вести переговоры с арабскими военачальниками, чтобы ему не Дамаск, так хоть дочь вернули.

Когда к 640-му году в состав халифата в результате таких вот подходов вошли земли нынешних Сирии, Палестины, Иордании, даже часть Турции и приличная часть Кавказа, арабы, довольные собой, стали посягать на территории Сасанидов в Месопотамии и параллельно двинулись к Египту да ожидаемо захватили и его тоже. Но рвать на себе волосы и посыпать голову пеплом Ираклию долго не пришлось – в феврале 641-го года он умер в результате отёка. И его смерть привела к политическому кризису, потому что сначала его вдова/племянница пыталась захватить власть, потом удовольствовалась ролью регента при сыновьях Ираклии II и Давиде, т.к. Константин III Ираклий подозрительно скоро для своих 29-ти лет умер в мае того же года. Однако два оставшихся сына Ираклия были свергнуты в ноябре 641-го и, по одной из версий, отправлены в ссылку вместе с матерью и другими сиблингами (хотя подробности того, как дело было до, во время и после переворота, довольно размыты). Единоличным императором генерал Валентин сделал малолетнего Константа II (641-668), сына Константина III, который впоследствии и принял на себя тяготы борьбы с арабами уже Омейядского халифата.

Так что Ираклий I, с одной стороны, в ходе своего правления потерял приличную часть земель, с другой – одолел Сасанидов и основал новую византийскую династию, как и мечтал. И о его потомках и других родичах мне ещё есть, что рассказать. Но сегодня мой рассказ будет о первых годах его правления, и о том, что тогда творилось в Константинополе, Египте, Сирии и Греции, и спасибо, что об этом захватывающе написал Р. Блейк в своих романах:

«Ужас Константинополя», «Кровь Александрии» и «Призраки Афин».

Время действия: VII век, ок. 610-615, и 686-687гг.

Место действия: Нортумбрия (ныне Англия) и Византия (современные Турция, Египет и Греция).

Интересное из истории создания:

Об авторе я, что узнала, написала ещё в прошлый раз. Так что тут пара строк о последующих за первой книгах серии. «Ужасы Константинополя» была издана в 2009-м году и повествовала о последних месяцах правления Фоки и его свержении Ираклием, «Кровь Александрии» издана была в 2010-м году, и в ней события крутились вокруг земельной реформы, проводимой в том числе в Египте (и, если поверить, что подобное имело место, то эта реформа впоследствии стала частью более крупных преобразований – создания фем). Четвертая книга – «Призраки Афин» – была издана в 2012-м году и переносила повествование в Грецию. Наконец, последняя в серии книга – «Проклятье Вавилона» – издана была в 2013-м году.

В 2015 году издательство Hodder & Stoughton переиздало все шесть романов в двух сборниках: «Сага о смерти Рима, часть 1» и «Сага о смерти Рима, часть 2». Серия переводилась на испанский, итальянский, греческий, словацкий, венгерский, индонезийский и китайский языки.

И ещё внимательные люди, конечно же, заметили, что книг шесть, а я что-то сказала только про пять. Дело в том, что я внезапно обнаружила, что автор сделал необычный повествовательный финт ушами – история крутится вокруг того, что 95-тилетний Элрик, находясь в монастыре в Джарроу (тогда это уже Нортумбрия), рассказывает о своей молодости, и именно вокруг событий 610-х годов крутится большая часть истории. Но параллельно что-то происходило в первых трёх книгах и в том самом 686-м году. И вот в четвертой книге – «Меч Дамаска» – повествование делает необычный скачок и полностью концентрируется на Северной Африке и Леванте…но не начала VII века, а его конца. И, признаться, я настолько впечатлена и заинтригована, что решила вынести эту книгу в отдельный пост, когда наступит для этого время. А сегодня расскажу про четыре другие.

О чём:

После событий, изложенных в «Заговорах Рима», Элрик продолжил жить в Риме на широкую ногу под именем Аларика, потому что на родину возвратиться по-прежнему не мог. Король Этельберт всё ещё был жив и явно оставался настроенным спустить с парня шкуру. О рождении сына у Эдвины, из-за романа с которой всё это и случилось с ним, Элрик узнал лишь в начале 610-го года, когда вознамерился выкупить и сделать своей женой Гретель, рабыню своей бывшей арендодательницы. Может, он бы и не пошёл на такой шаг, если б Гретель тоже не оказалась в положении, а Элрик меньше бы ценил семейные узы. Всё затормозилось из-за того, что кто-то пустил слух о том, что он уже женат на Эдвине, хотя, если б это было так, он бы оставался в Кенте.

Поразительно, что это досадное препятствие возникло именно тогда, когда он отказал церкви в том, чтоб отправиться в Константинополь по одному церковному же делу. И я подозревала тут, что случайности могут быть не случайны, что сейчас начнутся торги и давление…Но в один из дней Элрик и его вольноотпущенник Мартин просто получили приказ, который не обсуждается, получили время только на то, чтоб собраться в дорогу, и с конвоем отправлены в далекий путь до столицы. Причина, по которой Эрлик отказывался от такого поручения проста – всё указывало на то, что восстание Ираклия и его родичей вскоре завершится переворотом, и меньше всего Элрик хотел оказаться в самой гуще событий…но именно это с ним в итоге и случилось.

То, как именно это случилось, неожиданно привело его к переезду в Константинополь и попаданию в ряды византийских госслужащих. И именно в таком качестве он попал в Александрию, где делами тогда управлял кузен Ираклия – Никита. И обстановка в Египте была не менее нервной, чем годом ранее, а, может, и поболее. Потому что это Египет, детка! Место, где может произойти, что угодно! Вот это «что угодно» и произошло с «Алариком».

Отрывки:

«…Наша процессия вышла из Представительства и пересекла площадь, попав в широкий атриум церкви. У главных дверей нас встретил Патриарх. Теперь он вёл нас мимо Императорского Трона к главному алтарю. Внутри сияло целое созвездие лампад, подвешенных к сводам где-то высоко над головой.

Хотя восточный чин погребения проводился на греческом и сопровождался такими вариациями музыки и ладана, каких больше нигде не встретишь, по сути, он мало чем отличался от нашего. Те же молитвы, чтения и гимны. То же привычное нагнетание про бренность жизни и суетность мирского — и привычное же направление сердец и умов к Несравненной Ценности и Бесконечным Благам Жизни Грядущей.

Фока, с некоторой расплывчатостью председательствовавший надо всем этим, сидел на своём троне в нескольких десятках ярдов от алтаря. Он сверлил паству взглядом, следя за тем, чтобы представитель его доброго друга Папы получил достойные проводы.

Словно бы демонстрируя, кто тут на самом деле главный, кто-то без предупреждения изменил планы греческого Патриарха. Едва он изготовился отвернуться от гроба для очередной проповеди, дьякон дёрнул его за рукав. Последовал шёпот, завершившийся таким взглядом в мою сторону, которому позавидовала бы сама Медуза. После чего меня вытолкнули в переднюю часть церкви.

— Вам читать заключительное чтение, — прошелестел голос у меня в правом ухе. — Текст у вас готов?

— Какого хрена?.. — выдохнул я, к счастью, не слышимо в суете вокруг. Мне никто не говорил, что от меня требуется что-то кроме как присутствовать и выглядеть благолепно в мантии, ради которой я в конце концов заставил этих портных пахать как галерных рабов.

Я стоял, глядя сверху на необъятную паству, заполнявшую обе стороны центрального пространства церкви. Собравшиеся тысячи смотрели на меня в ожидании. Я узнал Филиппа и нескольких других студентов, одетых в весьма эффектный чёрный. Вот Барух, стоящий у одной из опорных колонн, на шее — нарочито заметный золотой крест. Я заметил лидеров Партий рядом друг с другом. Похоже, Приску удалось-таки уладить их разногласия.

Я увидел Патриарха — тяжело дышащего, уставившегося в пол. Рядом с ним, с каким-то старшинством, которого я так и не смог разгадать, стоял Сергий. Он смотрел на меня с дипломатически пустым лицом.

Рядом с императором я увидел Приска. Тот украдкой закинул в себя горсть чего-то, от чего я бы в тот момент и сам не отказался, запив это глотком из фляги. Он улыбнулся — так, как улыбаются на публичной казни, — и послал мне воздушный поцелуй.

Феофан, стоявший далеко позади него, выглядел нервным. На лице Мартина, стоявшего рядом с ним, застыло выражение ужаса, превосходившее всё, что он до сих пор демонстрировал. Казалось, он ожидал, что купол церкви сейчас рухнет на нас.

Окутанный пурпуром и золотом, Фока восседал в своей полной иератической позе. Дом, может, и принадлежал Богу. Но хозяином тут был он. Для него всё шло как должно.

Я ощутил всю силу выжидающей тишины, когда раскрыл тяжёлый переплетённый том Евангелия.

— Сегодня я прочту… — голос сорвался от внезапного волнения. Я не ожидал, что акустика этого места так усилит и углубит его. Я взял себя в руки.

— Сегодня я прочту, — начал я снова с напускной уверенностью, — голос мой... — я опустил глаза на страницу, которая открылась, — из Первого послания святого апостола Павла к Коринфянам.

Я сглотнул и начал: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею…»

О Господи! — мелькнуло в голове с приступом паники. Я не мог разобрать слова на греческом. Лампада передо мной не давала достаточно света, чтобы разглядеть мелкий шрифт. К тому же это был тот самый корявый, церковный тип письма, который я всегда оставлял Мартину, когда сталкивался с ним в Патриаршей библиотеке.

Я щурился, пока произносил вступительную фразу. Бесполезно. Я не мог прочесть ни единого чёртова слова. Как будто паук вылез из чернильницы.

Я замолчал. Сглотнул. Подавил искушение устроить обморок. Вместо этого я начал импровизировать, продолжив по-латыни:

«Factus sum velut aes sonans aut cymbalum tinniens.

Et si habuero prophetiam et noverim mysteria omnia et omnem scientiam et habuero omnem fidem ita ut montes transferam caritatem autem non habuero…»

Дальше я не продвинулся.

— Богохульство! Богохульство! — взвизгнул голос за моей спиной. — Великая Церковь стала подобна Вавилону!

Вот нахал! — подумал я. Не так уж плохо я справлялся. А что до латыни — я был исполняющим обязанности Постоянного Легата Его Святейшества в Риме. Если мне угодно читать послание на официальном языке Империи, это моё право.

Я обернулся посмотреть, что за переполох.

Молодой дьякон вырвался из толпы у алтаря и мчался по ступеням к моей кафедре. С ножом в руке, его лицо несло на себе выражение дикого фанатизма. Он напомнил мне монахов, которых я иногда видел бегущими по городу, когда до них доходило, что в Банях кто-то говорит еретические речи.

— Латинский пёс богохульствует!

Несколько пожилых клириков попытались удержать маньяка. Разумеется, безуспешно. Я услышал лязг вооружённых людей со стороны императора. Но им пришлось бы продираться через море тел, чтобы добраться до меня.

Я был один.

Я ждал на вершине бронзовых ступеней, готовый одолеть этого человека. У него нож, но я куда крупнее.

Вот тут-то я получше разглядел нож. Он тускло поблёскивал в свете верхних лампад. С кончика стекал какой-то тёмный гель. Его вымочили в яде. Одна царапина этой штукой — и я покойник.

— Да очистится Храм! — взревел дьякон, взлетев на верхнюю ступень.

— Помоги мне, Боже! — завопил я в ужасе. Неужели ужасам последних дней не будет конца? Если только я не вздумаю прыгать с двадцати футов, спуститься с этой кафедры можно было только мимо маньяка, размахивающего ножом как серп на колесе боевой колесницы.

— Пошёл к чёрту, греческий ублюдок! — заорал я на него, обретя второе дыхание. Я швырнул Евангелие ему в голову. Промазал, но попал в плечо. Он отшатнулся. На мгновение мне показалось, что он опрокинется назад со ступеней. Но он схватился за перила свободной рукой.

Евангелие с грохотом обрушилось на каменный пол, где переплёт разлетелся каскадом пергаментных листов.

— Умри, богохульник! — вскрикнул дьякон, выбросив нож в мою сторону.

Промахнулся, слава Богу. Но распорол мою прекрасную новую мантию. Когда он снова ринулся на меня — бешеные глаза, нож полосует воздух — я успел отметить, что мне решительно не везёт в этом Городе с одеждой. Я отвалил целую гору золота за эту пурпурную кайму, и сомневался, что её удастся списать на представительские.

Другого выхода не было. Через прореху в мантии я выхватил меч. В обычных обстоятельствах мне бы и в голову не пришло тащить его в церковь. Но пусть мне скажет мой любезный читатель, когда в последний раз я видел хоть что-то, подходящее под определение «обычных обстоятельств».

Я выхватил его и нанёс удар в тело дьякона. Клинок соскользнул — дыра, которую я проделал в его рясе, обнажила кольчугу. На мгновение тот снова схватился за перила, восстанавливая равновесие. А потом бросился на меня опять…».

(«Ужас Константинополя»)

«…Именно когда мы перевалили через третий — а может, четвёртый — бархан после потрясения от того, сколько у нас осталось воды, мы увидели монумент. Это была одна из тех гранитных штуковин, которые встречаются по всему Египту: человек, сидящий в окаменелой позе на стуле, с накладной бородой на подбородке и какой-то затейливой короной, делавшей его голову чуть ли не длиннее туловища. Монумент сильно накренился в песках и мог простоять тут с начала времён.

Размер и расстояние — вещи, которые в пустыне оценить невозможно. Когда вокруг нет ничего для сравнения, предметы существуют исключительно в собственных масштабах. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем мы добрались до монумента, и он оказался огромным. Возможно, высотой в половину Царского Дворца в Александрии. Никаких построек вокруг не было. Может, они были погребены под блуждающими песками.

— Не обращай внимания на картинки, — сказал я Мартину, стараясь скрыть волнение в голосе. — Наверняка та же пустопорожняя чепуха, что и на двуязычных надписях в Александрии. Смотри-ка сюда! — Я указал вниз, на основание. Надпись была вырезана так низко, что наполовину ушла в песок. Это был участок размером примерно с большую тротуарную плиту, где эти бесконечно разнообразные жучки и грубо нарисованные растения в овалах были сглажены и поверх них нанесён греческий текст.

Я смахнул песок с букв и прочёл начало надписи, написанной гекзаметром:

Как крысы в западне, так гибли люди,

Те, что приползли от Ассинара,

Ни крыши, чтоб сокрыться от осеннего светила,

Ни соломы, чтоб спасти от зимней стужи

Их иссохшие тела нагие.

И каменоломня полнилась трупами,

Лежавшими в зловонных нечистотах непогребёнными.

И, являя то, что разумеют стихотворцы под Немезидой,

Дети приходили смотреть, как мучатся живые,

И покуда тлеющие угли долго будут

Ослеплять грядущие потомства своим блеском,

О гордый Город, увенчанный фиалками,

Твоё пламя славы в тот день угасло с теми,

Кто приполз от Ассинара.

— И что, мать его, это должно означать? — спросил я. Я ещё расчистил песок у нижней части надписи. Увидь я там латинскую версию Символа веры, я бы удивился не больше.

— Это плач по провалу Сицилийской экспедиции в ходе Пелопоннесской войны, — сказал Мартин. — Взято из «Тесея» Софокла.

— Ничего подобного, — возразил я. — Я прекрасно знаю эту пьесу. Там ничего нет про Сицилийскую экспедицию.

— Ты читал стандартное издание, — сказал Мартин с первой за несколько месяцев улыбкой. — А это из версии, которую он переписал для возобновления постановки ближе к концу жизни. Он тогда пребывал в пессимистическом расположении духа и полагал, что поражение на Сицилии знаменует начало конца для всей Греции.

Я уступил бо́льшей учёности Мартина. Он в своё время прочёл немало весьма отдалённых текстов, ещё когда помогал отцу управлять той школой, что у них была в Константинополе. Я отступил от расчищенного места и прочёл удостоверительную надпись в самом низу сглаженного участка.

— Ну, кто бы это ни написал, — сказал я, — сюда это поместил Адриан. — Я указал на надпись. Так и было — Адриан. Он проезжал мимо в одну из своих императорских поездок без малого пятьсот лет назад. Наносимые ветром пески стёрли почти всё, кроме гекзаметров. Но Мартин встал рядом со мной, чтобы разобрать, что возможно.

«…повелел поместить здесь, средь одиноких и ровных песков…» — была последняя строка удостоверительной надписи, которую мы смогли прочесть. После этого текст обрывался.

— Жаль, что стёрся именно греческий, — сказал я. — Зато вся эта ужасная египетская дребедень прекрасно сохранилась.

— Твой друг Лука, возможно, пожелал бы это прокомментировать, — съязвил Мартин.

Я посмотрел на него и потянулся за бурдюком. Он всё ещё улыбался, и это была первая шутка, которую я от него слышал с Рождества — да и тогда он был пьян. Может, солнце ударило ему в голову.

Вы, наверное, спросите, что мы, собственно, делали. Мы по-прежнему были заблудившимися в пустыне, по-прежнему почти не оставалось воды и, мы сами готовы были иссохнуть, как слизни на солнце. Нас по-прежнему выслеживали сторонники того, что у нас не было оснований считать чем-то иным, нежели безжалостным и чрезвычайно эффективным заговором. И мы приплясывали перед каким-то туземным монументом, приглянувшимся императору полтысячелетия назад. Полагаю, дело было в том, что всё, несущее на себе человеческий след, было отрадой после долгого блуждания в этой песчаной пустоте. Кроме того, это намекало на возможность того, что мы не так уж далеко от Нила. А, может, напряжение просто добило нас обоих.

Именно когда мы препирались по поводу реконструкции утраченных слов — и, что важнее, по поводу того, что могло побудить Адриана установить нечто столь совершенно неуместное, — я услышал позвякивание. Оно доносилось из-за бархана, возвышавшегося над монументом. Мы замолчали и посмотрели друг на друга.

— Если мы опять закопаемся в песок, — сказал Мартин дрожащим голосом, его благочестие в тот момент истончилось не менее, чем надпись, — может, они нас не заметят.

— Это не тот звук, который они издавали на своих верблюдах, — сказал я нерешительно. Мы оба прислушались. Это было скорее позвякивание бубенцов, нежели упряжи. Такое можно было услышать на более-менее чинных церковных процессиях.

— Дай я гляну, — сказал я. — Мои волосы почти того же цвета, что и песок. Однажды это нас уже спасло.

Мы отползли ниже гребня и переглянулись.

— Что за?.. — прошептал Мартин.

Мы выглянули снова. Много чего можно ожидать встретить в пустыне. Разбойников, само собой, и солдат. Торговцев с караванами верблюдов или невольников. Туземцев, бредущих от одного колодца к другому. Последнее, что ожидаешь увидеть, — это паланкин с белыми шёлковыми занавесями. Двигаясь бойкой поступью, его несли четверо крепких чернокожих, а за ним следовали два верблюда с каким-то довольно лёгким скарбом. Вокруг паланкина шли четыре служанки, с ног до головы закутанные в белое. В Александрии на такое и не взглянешь дважды. А как ещё знатные дамы добираются до церкви? Но здесь, посреди пустыни?

— Мы совсем недалеко от Нила, — сказал я, с сомнением поглядев на по-прежнему однообразный горизонт. — Интересно, куда подевались остальные сопровождающие? Пойдём, — сказал я, поднимаясь. — Может, выпросим чего перекусить и заодно дорогу.

Носильщики увидели, как мы, размахивая руками, спешим к ним с бархана. Они бросили на нас беглый взгляд и снова опустили глаза, ни на мгновение не сбившись с шага. Четыре женщины разразились пронзительным щебетанием на языке, которого я прежде не слышал. Они указывали на нас и переглядывались — тоже, впрочем, не сбавляя шагу. Лиц я разглядеть не мог. Но руки их были столь же черны, как у носильщиков.

— Здравствуйте! — крикнул я голосом, сорвавшимся в хрип. Я оступился, песок подался, и я рухнул навзничь, после чего покатился вперёд, потом вбок. Я остановился у подножия бархана. Мартин подоспел следом и помог мне подняться.

— Здравствуйте! — крикнул я снова, стараясь не обращать внимания на потерю того немногого, что верблюды оставили от кожи на моей заднице. — Кто-нибудь из вас знает греческий?

Примерно в шести ярдах от меня передние занавеси паланкина дрогнули. Белая и несомненно женская рука, держащая маленький золотой жезл, ненадолго высунулась и постучала по плечу одного из носильщиков. Процессия остановилась. Бубенцы, свисавшие с верхней рамы паланкина, разом смолкли. Занавеси шевельнулись снова.

— Греческий — язык, которого я не слышала уже многие годы, — произнёс голос изнутри. — Думаю, тем не менее, что я ещё способна его понять. — Голос был низким, но опять же, несомненно, женским. Греческий был не туземный, не александрийский и не диалект какого-либо другого города, какой я мог слышать прежде. В нём была выверенная беглость и странный, напевный акцент, который я однажды слышал в Константинополе от старика, учившегося в Афинах ещё до того, как тамошние университеты были окончательно разогнаны.

— Подойди ближе, юноша, — произнёс голос из-за занавесей вновь. — Скажи, о чём хочешь просить.

— Я, э-э… — Я не ожидал этого вопроса. Я окинул взглядом маленькую и почти праздничную свиту вокруг паланкина. — Госпожа, — сказал я, стараясь звучать более собранно, чем себя чувствовал, — я вынужден обратить ваше внимание на опасность вашего положения. Вы заблудились в пустыне, кишащей разбойниками. Если бы вы соблаговолили принять моё покровительство… — Занавеси затряслись от взрыва хохота.

— Юноша, — голос зазвучал снова, теперь насмешливо, — я проделала путь без нужды и помех из-за пределов Абиссинии. И вот меня останавливают двое нищих, у которых, очевидно, нет ни оружия, ни припасов, и предупреждают меня об опасности. Может, вам стоит начать сначала?

Мартин вдруг вцепился мне в руку. Я обернулся и посмотрел вверх на бархан. Молча, верхом на своих верблюдах, Лука и его люди, не мигая, смотрели вниз.

— Ах ты ж чёрт! — сказал я и потянулся к поясу за ножом, снятым с убитого. Овчинка едва стоила выделки. Я посмотрел на четырёх носильщиков. Их чёрные мускулы мощно бугрились на солнце. Но они были, насколько я мог судить, безоружны. Я неуверенно обернулся к занавесям.

— Госпожа, — сказал я, — эти люди наверняка не желают вам зла. Если бы вы просто продолжили свой путь…

Оборвав мои слова, голос отдал отрывистые приказания на том неведомом языке. Две служанки раздвинули занавеси. Третья достала маленький зонтик от солнца и встала наготове.

С головы до ног в белом шёлке, с лицом, скрытым белой вуалью, хозяйка паланкина осторожно ступила на песок. Я услышал, как он хрустнул под тонкой кожей её сандалии. По привычке, точно так же, как если бы мы стояли у одной из константинопольских церквей, мы с Мартином поклонились, когда она прошла мимо. Одеяние служанки с зонтиком махнуло по моей склонённой голове.

Хозяйка паланкина остановилась у подножия бархана. По её манере держаться за занавесями я ожидал увидеть, по меньшей мере, женщину средних лет. Но то, что я мог разглядеть — стройная фигура и твёрдая поступь по песку, — выдавало женщину едва ли старше меня. Она подняла взгляд, вуаль трепетала на внезапно поднявшемся лёгком ветерке. Наступило долгое молчание. Лука перевёл взгляд с неё на меня. На его лице было странное выражение. Потом один из верблюдов рядом с ним фыркнул, когда наездник развернул его. Дальше по цепочке безмолвных всадников раздалось ещё одно движение. Я услышал шорох поспешно потревоженного песка с другой стороны. Мгновение — и лишь Лука один смотрел на нас сверху.

Хозяйка паланкина подняла руки к нему. Это мог быть жест мольбы или насмешки — когда не видно ни лица, ни тела, жесты трудно истолковать. Лука смотрел ещё мгновение. Потом, с фырканьем собственного верблюда, он тоже развернулся и исчез.

День клонился к вечеру. Солнце уже стояло не так высоко. Слышался тихий стон набирающего силу пустынного ветра. Посреди всего этого мы стояли одни.

Последовали новые распоряжения служанкам, которые засуетились у одного из верблюдов. Хозяйка паланкина повернулась ко мне. Клянусь, я ощутил долгий взгляд, который она устремила на меня сквозь вуаль. Я почувствовал, как рука Мартина нервно тянется ко мне. Я взял её в свою. И вдруг заметил, как похолодела моя рука.

— Вы, вероятно, согласитесь, что это повсеместный обычай, — сказала хозяйка паланкина с едва сдерживаемым весельем, — что спасшие заблудших берут на себя и дальнейшие обязанности по их благополучию. А потому вы не откажетесь от моего предложения ужина и безопасного сопровождения завтра утром до ближайшего города. — Она указала на мёртвые деревья вдалеке. Колодец, когда-то питавший их, давно иссох. Но укрытие пригодится.

— Ваше имя, госпожа, было бы весьма кстати, — сказал я, вспомнив о манерах.

— Моё имя не важно, — последовал ответ. — Большинство тех, кому доводится ко мне обращаться, зовут меня Госпожа*. — Без единого лишнего слова она повернулась и зашагала к двум ближайшим мёртвым пальмам…»

(«Кровь Александрии»)

* В оригинале используется слово «Mistress». И тут уж кто понял, тот понял.

Что я обо всём этом думаю, и почему стоит прочитать:

Коротко – Блейк продолжает держать уровень. Точнее, если быть честной, «Ужасы Константинополя» шли у меня довольно туго и показались мне довольно унылыми. Во всяком случае две трети книги было именно так. И ещё я думала, что тему с младенчиками-подкидышами любят только женщины-авторы…Я явно ошиблась. Не то что бы это всё испортило, но это было странно. И вот всё изменилось в последней трети книги, когда события резко ускорились, и местами то, что я читала было абсурдным, местами захватывающим, местами неловким, а где-то жестоким и отвратительным. Но главное, что оно меня наконец захватило. При этом Блейк мастерски передал ужасы тогдашнего режима и царящий накануне его конца хаос и беспорядок. И это вызывает довольно гнетущее чувство. А финал, несмотря на сохранение жизни, здоровья, свободы и даже какой-то взлёт гг, всё равно оставляет ощущение какой-то депрессивной безнадеги и пустоты. И это неприятно, но в то же время, скорее всего, это так и должно было быть.

Я ожидала, зевая, чего-то похожего и в «Крови Александрии», когда поняла, вокруг чего там всё вращается. Но автор словно внезапно сменил серьёзное лицо на улыбку и сказал как Масяня в одной из серий – «Да ладно, я шучу, сегодня не про это», и довольно быстро снова вернул повествование на стезю неожиданностей, криминала, экшона и даже мистики. И вот читаешь и не вкуриваешь, что происходит, и к чему это ведет. «Я понял, это намек, я всё ловил на лету, но не понятно, что конкретно ты имела в виду». Даже сама тема с языческим храмом и последователями древнеегипетских культов в данном случае смотрелась как что-то новенькое.

И отдельно хочется отметить тот факт, что в «линии повествователя» тоже что-то происходило. Обычно это просто обрамляющая рамка. Реже, как например, в «Юлиане» Г. Видала можно увидеть пересказ каких-то событий и обмен мнениями, что тоже выглядело свежо и оригинально. Но в данном случае чётко прослеживается ещё одна сюжетная линия, которая потом не просто прорывается, а начинает доминировать. И я считаю, что это круто.

О ещё двух книгах я, видимо, черкану в следующий раз, если там будет что-то стоящее внимания. Но уже сейчас могу сказать, что первые три однозначно стоят того, чтобы их прочитали.

Если понравился пост, обязательно ставьте лайк, подписывайтесь, если ещё не подписались, и жмите колокольчик на моей странице, чтобы алгоритмы не спрятали от вас мои новые посты. Любым другим формам отклика и одобрения, включая небольшие денежные вознаграждения, тоже буду рада.

Список прошлых постов искать тут:

История нашего мира в художественной литературе. Полный список постов со ссылками

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 1. «Теодорих»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 2. «Меровинги. Король Австразии»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 3. «Баллада о Хуа Мулань»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 4. «Борьба за Рим»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 5. «Меч на закате»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 5.1 «Туманы Авалона»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 6. «Сага о Хрольфе Краки»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 6.1. «Беовульф»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 5.2. «Тристан и Изольда»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 7. «Юстиниан»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 7.1 «Князь Велизарий»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 8. «Империи шёлка»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 9. «Сказание об Ануширване» и «Шахнаме»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 10. «Розамунда, королева ломбардов»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 11. «Рассветный ветер»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 12. «Дурак Ондаль и принцесса Пхёнган»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 13. «Вуали Фредегонды» и «Слёзы Брунгильды»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 14. «Хроники длинноволосых королей»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 15. «Ираклий» и «Хроники длинноволосых королей»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 16. «Хосров и Ширин» и «Шахнаме»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 17. «Тысяча и одна ночь»: «Ади ибн Зайд и принцесса Хинд»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 18. «Деяния Харши»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 19. «Путь к Заоблачным Вратам»: «Чжан Лао» и «Белая Обезьяна»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 12.1 «Река, где восходит луна»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 19.1 «Путь к Заоблачным Вратам»: «Гуляка и волшебник» и «Посол Чэньского двора»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 20. «Кодзики» и «Собрание десяти тысяч листьев»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 19.2 «Чужеземец с курчавой бородой» и «Предсказанный брак»

История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 21. «Римские заговоры»