Банкротилась ОООшка. Стадия банкротства была уже такая, когда с открытых торгов реализуется имущество.
И вот на торги выставили спецтехнику - автогрейдер. Который благополучно приобрел мой клиент – тоже юрлицо.
Договор с арбитражным управляющим заключил, деньги выплатил и поехал в другой регион этот грейдер забирать. Приезжает, а грейдера-то и нет. Находился он на ответственном хранении, и вот этот самый ответственный хранитель разводит руками: «Ой-вей, вот буквально только что из-под носа увели! Украли! Люди-добрые КАРАУЛ!»
И глаза честные-честные.
Конечно, вызвали полицию, заявили о хищении (забегая вперед – похитителя не нашли). Да и ответственный хранитель на то и ответственный, что отвечает же. Но только отвечает он перед конкурсным управляющим, да и деньги моему доверителю (и добросовестному покупателю) никто не спешит возвращать.
Договор заключался с банкротящейся ОООшкой, подписывал его со стороны банкрота арбитражный управляющий. Соответственно, с ним и нужно было решать вопрос возврата денег. Вот на этой стадии покупатели и обратились ко мне.
Ситуация вырисовывалась такая:
Арбитражный управляющий после формирования конкурсной массы, решил оставить некоторое имущество (например, так и не ставший нашим грейдер) учредителю предприятия-банкрота на ответственное хранение.
Юридическим языком – имущество передали на ответственное хранение аффилированному лицу (бывшему учредителю). Нюанс в том, что для этого нужно было получить согласие кредиторов, а его не было.
Мы обратились с жалобой в СРО и Росреестр, но те не нашли нарушений в действиях управляющего.
При этом сам управляющий не хочет нести ответственность за произошедшее, постоянно склоняя моих доверителей к тому, чтобы перевести ответственность на хранителя (то есть бывшего учредителя).
И тут есть небольшой затык: они не предлагали вернуть деньги. Они предлагали судиться.
Но риск остаться ни с чем при согласии с такой схемой был крайне высок, потому что по нашим данным платежеспособность хранителя была под большим вопросом.
плюс имелись задолженности по исполнительным производствам. Поэтому рассчитывать, что если долг перевести на него, он вернет денежки, было крайне рискованно.
Тут банкроты еще решают провернуть финт ушами: арбитражный управляющий от имени банкрота подает в суд на учредителя-ответственного хранителя (вроде бы логично), но исковым требованием указывает обязать его вернуть деньги нам (покупателю). Очевидно, чтобы уйти от ответственности управляющему.
Я, конечно, офигеваю от наглости, вступаю в процесс третьим лицом и заявляю, что такое требование заявлено быть не может, т.к. они от нашего имени не уполномочены действовать, а сами мы такого требования заявлять не намерены.
В итоге иск оставляют без рассмотрения, но в рамках этого дела мы узнаем еще два прекрасных факта.
Факт первый: этот похищенный грейдер на момент торгов находился в залоге.
(Вообще-то это основание недействительности сделки).
Факт второй: это не единственное «похищенное» имущество. Мне удалось найти еще одного бедолагу , который ровно так же с торгов у тех же самых лиц приобрел мерседес. Оплатил. А когда приехал забирать, внезапно выяснилось, что у автомобиля вот буквально накануне приезда покупателя кто-то украл двигатель.
И да, автомобиль был на ответственном хранении.
Тут, конечно, подаем заявление о проведении проверки в отношении всех участников этих продаж на предмет, нет ли в их действиях признаков уголовки (а то сильно похоже).
Ну и, конечно, мы подаем иск о признании недействительными торгов и применении последствий недействительности сделки. И вот на этом этапе с нами таки решают уже поговорить нормально, заключить с нами мировое соглашение и таки выплатить деньги.
П.С. Кстати, поинтересовалась сейчас – тогда они так и не обанкротились , заключили мировое соглашение.
Верховный Суд РФ внес в Госдуму законопроект № 1264907-8 о большой перезагрузке процессуальных правил. Меняют не только АПК РФ, но для бизнеса главный нерв именно там: арбитраж, долги, приказы, кассации, банкротство, аренда, энергоснабжение.
На бумаге цель красивая: ускорить суды и разгрузить систему.
Суды хотят ускорить. Бизнесу пора перестать спать на почте
Но есть нюанс. Когда суд ускоряется, быстрее становится не только справедливость. Быстрее становятся взыскания, судебные приказы, исполнительные листы и внезапное: «А почему у нас деньги списали со счета?»
Что предлагают изменить
1. Упрощенка станет крупнее
Сейчас часть дел можно рассматривать без полноценного судебного заседания. По документам. Быстро. Почти как доставка еды, только вместо роллов — решение суда.
По проекту лимиты хотят увеличить: для юрлиц — до 1,6 млн рублей; для ИП — до 800 тыс. рублей.
То есть спор на сумму, которая для многих компаний вообще-то не «мелочь», может пройти в более быстром и формальном режиме.
Вывод простой: если иск пришел, а вы решили «потом посмотрю» — потом может быть уже поздно.
2. Судебный приказ тоже станет мощнее
По договорным требованиям лимит хотят поднять до 1 млн рублей. По обязательным платежам и санкциям — до 200 тыс. рублей.
Судебный приказ — штука коварная. Его выдают быстро, часто без классического разбирательства. Да, его можно отменить. Но для этого надо вовремя узнать, что он вообще появился. А если компания не смотрит почту, не контролирует кабинет, не мониторит КАД «Арбитр», то приказ превращается в юридическую мину с таймером.
И таймер, как обычно, тикает не в пользу бизнеса.
3. Предварительное заседание — уже не всегда
Сейчас предварительное заседание часто помогает сторонам подготовиться: уточнить требования, заявить ходатайства, попросить документы, обозначить позицию.
Проект предлагает проводить его по усмотрению судьи, если есть необходимость. Звучит логично: зачем лишнее заседание, если дело простое?
Но для бизнеса это значит одно: времени на раскачку станет меньше. Раньше можно было думать: «На предварительном разберемся». Теперь предварительного может и не быть. Поэтому позицию, доказательства и возражения придется готовить сразу. Суд будущего не любит фразу: «Мы потом донесем».
4. В кассацию напрямую — не всегда
По ряду определений убирают возможность сразу идти в кассацию, минуя апелляцию. То есть сначала апелляция, потом кассация. Для юристов это процессуальная техника. Для бизнеса — риск. Ошибся со стадией, пропустил срок, выбрал не тот путь — сам себе устроил правовой квест без сохранения.
5. Судей-одиночек станет больше
Проект расширяет случаи, когда дела в апелляции и кассации будут рассматривать единолично.
Например, споры по аренде и энергоснабжению могут рассматриваться одним судьей. Коллегия возможна, но если дело особой сложности.
Для судов это разгрузка. Для бизнеса — сигнал: письменная позиция должна быть сильной сразу. Не надо надеяться, что «коллегия разберется». Иногда разбираться будет один человек. И он будет смотреть в документы, а не в ваши внутренние страдания.
6. Арбитражных заседателей хотят убрать
Проект предлагает признать утратившим силу закон об арбитражных заседателях. Этот институт и так применялся нечасто, но сам тренд понятен: арбитраж становится более формальным, письменным и профессионально-судейским. Меньше живого обсуждения. Больше документов. Меньше «объясним на словах». Больше «покажите доказательства».
Почему это важно тем, кто платит налоги
Потому что бизнес живет не только в Налоговом кодексе. Любой судебный спор может ударить по налогам: не взыскали долг — проблема с деньгами; проиграли спор — появились убытки и риски; не доказали реальность сделки — привет, налоговая проверка; пропустили судебный приказ — деньги ушли; не сохранили переписку и первичку — потом доказывайте, что вы не верблюд.
Суды и налоги давно ходят парой. Просто один в мантии, другой с требованием.
Что делать бизнесу уже сейчас
Проверить, кто реально смотрит почту компании. Настроить мониторинг КАД «Арбитр» по ИНН, ОГРН и названию. Не игнорировать судебные письма. Готовить документы по сделкам заранее, а не когда инспекция уже принесла акт проверки. Хранить договоры, акты, УПД, переписку, платежки и доказательства исполнения.
Объяснить бухгалтерии: судебное уведомление — это не «пусть юристы потом посмотрят». Это иногда прямой путь к списанию денег.
Вывод
Законопроект ВС РФ выглядит как шаг к ускорению судов. Но для бизнеса это еще и повышение цены ошибки. Раньше можно было надеяться, что процесс даст время подумать. Теперь процесс может быть быстрее, жестче и формальнее. Поэтому новый девиз налогоплательщика простой: не спи на почте, не игнорируй КАД, не тяни с документами. Потому что в новой реальности проиграть можно не потому, что ты неправ. А потому что поздно открыл письмо.
Если было полезно — поставьте лайк и сохраните. Возможно, однажды этот пост сэкономит вам деньги, нервы и пару седых волос главбуха.
Банкротство и реструктуризация проблемных активов в России за последние десятилетия стала отдельной управленческой компетенцией на стыке финансов, права и корпоративных конфликтов. Станислав Клейменов, эксперт по антикризисному управлению, в интервью РБК объясняет, как эволюционировал рынок, какие принципы лежат в основе успешного оздоровления предприятий и почему в кризисных кейсах решающую роль играет не формальная процедура, а риски убытков и личная ответственность арбитражного управляющего за качество управленческих решений.
— Вы начали карьеру арбитражного управляющего в 20 лет. Как вообще так рано оказались в этой профессии?
— Конец 90‑х — время, когда институт банкротства только формировался, а правил игры в привычном сегодняшнем виде еще не было. Я пришел в профессию очень рано, из журнала «Карьера» я узнал о новой профессии и в 20 лет стал самым молодым арбитражным управляющим в России. В 1998 получил первое назначение на старый советский торговый центр в Подмосковье. Для меня это был не просто объект, а «полигон», на котором проверялись в реальности все теоретические представления о том, что такое антикризисное управление.
— Чем завершилась эта первая история и какой вывод вы из нее сделали?
— Процедура завершилась полным погашением задолженности перед работниками и кредиторами. Для того времени это был очень хороший результат. Тогда я четко сформулировал для себя принцип, который с тех пор не менялся: задача управляющего — не ликвидировать актив любой ценой, а найти креативное решение, позволяющее потом вспоминать и гордиться результатом работы. Банкротство — это инструмент перезагрузки, а не кнопка «самоуничтожения».
— После Подмосковья вы ушли в регионы. Почему именно Бурятия и какие это были кейсы?
— После первых успешных дел в Подмосковье стали поступать назначения на более крупные и сложные объекты. Бурятия, Ханты-Мансийск, Иркутск. В Бурятии это были ликеро‑водочный завод, аэропорт и спиртзавод. По сути, ядро региональной экономики в своих сегментах. В каждом случае стояла одна задача: не довести предприятие до ликвидации, а найти стратегического инвестора, выстроить расчеты и сохранить коллектив. Это не красивые слова — для региональных центров и моногородов это вопрос не только экономики, но и социальной стабильности.
— В какой момент вы перешли от отдельных предприятий к системным активам федерального уровня?
— Постепенно задачи становились шире. Работая в одном из крупнейших банков и возглавляя саморегулируемые организации арбитражных управляющих, я оказался в орбите проектов по реорганизации градообразующих предприятий, в том числе в моногородах, а также по финансовому оздоровлению стратегических активов ТЭК, оборонной и атомной промышленности. В нашей зоне ответственности были НОСТА, «Черногорнефть», Камский ЦБК, «Ростовуголь», «Красный треугольник», Sibir Energy, AIRUNION и другие крупные предприятия. Это уже история не одного завода, а целых отраслевых связок. В этот момент о нас заговорили и стали называть «команда Станислава Клейменова».
— Какие кейсы вы сами считаете наиболее показательными с точки зрения масштаба и сложности?
— Для меня показательны те, где объединяются несколько измерений: масштаб, социальная чувствительность и юридическая сложность. В последующие годы арбитражные суды доверили нашей команде такие дела, как «Трансаэро», «Техносила», ряд крупных девелоперов и металлургических предприятий, банкротство российской «дочки» Google, ликвидация IKEA в России. Это ситуации, где любое решение обсуждается не только в деловой среде, но и в общественном поле, и каждый шаг должен быть выверен с учетом последствий.
— Как из этого опыта родился ваш трехэтапный подход к антикризисному управлению?
— Когда проходишь десятки раз через кризисные ситуации разного масштаба, неизбежно вырабатывается «коридор». В моем случае он выглядит так: первый этап — диагностика и выбор стратегии, второй — финансовая реструктуризация и работа с долгами, третий — операционная реструктуризация и управленческая трансформация. Это не теоретическая схема, а отражение реального процесса: нельзя обсуждать операционные реформы, пока не понимаешь финансовую картину и не договорился о правилах игры с кредиторами.
— Что для вас ключевое на этапе диагностики?
— Понять, что именно мы спасаем и есть ли у этого экономический смысл. В начале 2000‑х мы опирались в основном на классический финансовый анализ и экспертную оценку отрасли. Сегодня добавились BI‑аналитика и искусственный интеллект, но суть не изменилась: нужно честно ответить на вопрос, способен ли актив генерировать достаточный поток в горизонте нескольких лет или речь идет о контролируемом сворачивании. Ошибка на этапе диагностики потом дорого стоит всем участникам: собственникам, банкам, государству.
— Финансовая реструктуризация — часто самая конфликтная часть процесса. Какой кейс вы вспоминаете как образцовый в этом смысле?
— Один из таких кейсов — банкротство коммунального комплекса нескольких районов Московской области. Там мы вместе с прокуратурой впервые привлекли администрацию района к субсидиарной ответственности, взыскали сотни миллионов рублей и затем согласовали целевую субвенцию. В результате удалось погасить 100% долгов перед кредиторами, включая работников и бюджет. Это пример того, как жесткая правовая позиция при правильной конструкции финансирования позволяет не только закрыть долг, но и сохранить жизненно важную инфраструктуру.
— На третьем этапе вы говорите об операционной реструктуризации. Что это в практике: сокращения, продажи активов, смена менеджмента?
— Это всегда комбинация мер, но общий принцип один: каждое действие должно быть привязано к денежному результату. Где‑то это оптимизация затрат без разрушения ключевых цепочек, где‑то — пересборка продуктового портфеля, где‑то — смена управленческой команды и системы мотивации. Когда приходишь на завод, в авиакомпанию или девелоперский холдинг, просто «подкрутить» график платежей недостаточно. Если операционная модель дырявая, долг вернется — только уже в большем объеме и с меньшим терпением кредиторов.
— Ваша биография связана не только с практикой, но и с саморегулированием. Зачем управляющему эта «политика»?
— Для меня это не про политику, а про устойчивость системы. В 26 лет я стал самым молодым руководителем СРО, создал и объединил несколько ассоциаций в Российскую Гильдию арбитражных управляющих. Эта структура ежегодно вела тысячи процедур и объединяла сотни профессионалов. Параллельно я участвовал в разработке закона о банкротстве 2002 года и закона о потребительском банкротстве в 2015 году, который помог более чем миллиону граждан начать финансовую жизнь с чистого листа. Когда ты понимаешь, как устроено регулирование изнутри, ты иначе смотришь на стратегии: важно не только спасти конкретное предприятие, но и не сломать доверие к институту в целом.
— Как, по‑вашему, изменилась профессия арбитражного управляющего за последние годы?
— Если в начале 2000‑х арбитражный управляющий воспринимался как уважаемая и высокопрофессиональная фигура, то сегодня в основном это формальное лицо, который за все в ответе, но от которого не ожидают многого. Реальные проблемы уже слишком очевидны. Это разный уровень подготовки и мотивации участников рынка, давление отдельных стейкхолдеров в громких делах, попытки использовать процедуру банкротства как инструмент в личных целях. Управляющий оказывается в центре этих интересов и при слабых институциональных гарантиях легко превращается либо в технического исполнителя чужой воли, либо в удобную мишень для атаки и критики.
— Что сегодня сильнее всего влияет на качество работы управляющего: регулирование, рынок или сами управляющие?
— Это связанная система. Регулирование задает рамки, рынок — давление по срокам и результатам, а конкретный управляющий — уровень профессионализма и этики. Если регулирование перегружает процедуру формальностями, вместо реального оздоровления все заняты бумажной логистикой и волокитой. Если рынок не готов платить за качественную экспертизу, у управляющего нет ресурса собирать сильную команду. В итоге страдает то, ради чего все это затевалось.
— Насколько сегодня профессия защищена с точки зрения рисков: субсидиарная ответственность, иски, давление со стороны сторон конфликта?
— Риски выросли катастрофически. Субсидиарная ответственность, уголовные дела, гражданско‑правовые иски — все это реальность для управляющего, который работает в сложных конфликтах. С одной стороны, это дисциплинирует и отсекает случайных людей. С другой — при недостаточно точной настройке законодательства возникает эффект, когда профессионал, который честно работает в сложной ситуации, постоянно живет в режиме правовой турбулентности. Это снижает привлекательность профессии для сильных управленцев и рынок насыщается номиналами.
— С вашей точки зрения, что нужно изменить, чтобы сделать институт арбитражных управляющих более эффективным и устойчивым?
— Во‑первых, повысить требования к входу в профессию и к постоянному повышению квалификации, но не формально, а с реальной оценкой компетенций и не в одной, а во всех СРО одновременно. Во‑вторых, выстроить более сбалансированную систему ответственности: чтобы недобросовестные управляющие не уходили от санкций, а профессионалы не несли несоразмерные риски за решения в сложных, заведомо конфликтных кейсах. В‑третьих, усилить роль саморегулирования. На этом фоне особую тревогу вызывают предложения, которое бизнес критикует как путь к «карликовым» СРО. Идея снизить минимальную численность со 100 членов СРО, до 10-20 человек. Это создает риск появления фактически подконтрольных, узкогрупповых организаций, в том числе под крупного системного кредитора. Иными словами, саморегулирование может превратиться не в механизм распределения риска, а в инструмент частного влияния на рынок. Сильная СРО — это не клуб по интересам. Это компенсационный фонд, стандарты, аналитика, внутренняя дисциплина, обучение, технологическая инфраструктура. Маленькая СРО не выдерживает этой нагрузки и очень быстро начинает обслуживать не систему, а конкретный поток или конкретного игрока.
— При всем этом вы оставили операционную работу в процедурах и ушли в инвестиционный фонд. Профессия управляющего исчерпала себя или это следующий этап?
— Для меня это именно следующий этап. Я продолжаю опираться на ту же логику антикризисного управления, но теперь через призму инвестора, который готов брать на себя риск сложных активов. Понимание того, как работает институт банкротства и что происходит внутри процедур, помогает выстраивать решения, которые учитывают интересы всех сторон — от кредиторов до государства. Кроме того многие выходцы из «команды Станислава Клейменова» продолжают работать арбитражными управляющими и востребованы рынком. Профессия управляющего никуда не исчезает, она просто становится частью более сложной экосистемы решений вокруг проблемных активов.
Сегодня Постоянной палатой третейского суда (ППТС) в Гааге оглашено окончательное решение по длившемуся 10 лет арбитражному разбирательству между Российской Федерацией и Украиной о правах прибрежного государства в Керченском проливе, Азовском море и водах Чёрного моря вокруг Крыма. Спор рассматривался международным арбитражем согласно процедуре, установленной Приложением VII к Конвенции ООН по морскому праву 1982 года.
Арбитраж в составе пяти независимых арбитров из Алжира, Великобритании, Мексики, России и Республики Корея вынес единогласное решение. Дело, имеющее крупное геополитическое, международно-правовое и историческое измерение, завершилось убедительной победой Российской Федерации.
Многочисленные требования Украины, обвинившей Россию в нарушении десятков статей Конвенции ООН по морскому праву, отвергнуты.
Потерпели крах усилия Киева оспорить суверенитет Российской Федерации над Крымским полуостровом и прилегающими к нему морскими пространствами. Арбитраж отказал Украине в возврате контроля над углеводородными, рыбными и иными ресурсами в акваториях Крыма и Приазовья, а также в каких-либо «компенсациях» и «репарациях» от России за их использование и якобы нанесённый «ущерб».
Провалилась и попытка Украины при поддержке стран Запада объявить Керченский пролив «международным», с правом прохода судов любых государств, включая военные корабли. Впервые в истории в юридически обязательном решении официально признан статус Керченского пролива и Азовского моря как внутренних вод, являющихся частью суверенной государственной территории.
Арбитраж отверг требование Киева признать нарушением международного права (в форме «усугубления спора») провозглашение Российской Федерацией суверенитета над всем Азовским морем вследствие вхождения в состав России Донбасса, Запорожской и Херсонской областей. Ничто в решении не препятствует Российской Федерации осуществлять свой суверенитет, суверенные права и юрисдикцию в морских пространствах, прилегающих к Крымскому полуострову, Азовскому морю и Азово-Керченской акватории.
Отклонено абсурдное и циничное требование Украины о демонтаже Крымского моста. Само заявление этого заведомо невыполнимого требования показало бесчеловечную сущность киевского режима, до сих пор стремящегося «наказать» крымчан за их выбор в пользу России. Утверждения украинской стороны о якобы препятствовании Крымского моста навигации судов в данных акваториях признаны необоснованными.
Возведение Крымского моста, переход под российскую юрисдикцию плавучих буровых платформ, осуществление российскими пограничниками проверок судов в Керченском проливе признаны не противоречащими Конвенции ООН по морскому праву. Равным образом, полностью соответствующим Конвенции и обоснованным признано введённое Российской Федерацией временное ограничение на проход иностранных государственных судов и военных кораблей в ряде районов Чёрного моря с апреля по октябрь 2021 года.
Признаны полностью несостоятельными и бездоказательными обвинения Украины в нарушении Российской Федерацией обязательств в сфере сохранения подводного культурного наследия.
Арбитраж также отклонил все заявления украинской стороны о якобы нанесении Россией ущерба экологии. Признано, что в России действует эффективная система экологического мониторинга.
Единственный эпизод, по которому сделан «реверанс» в сторону Украины – указание на неполное соблюдение порядка проведения оценки воздействия на окружающую среду (ОВОС) в рамках строительства Крымского моста, энергомоста и газопровода через Керченский пролив. По мнению арбитража, экологическая экспертиза была проведена в чрезмерно сжатые сроки и не охватывала все четыре сезона реализации проектов, а её результаты не были должным образом опубликованы. Стоит отметить, что арбитраж при этом указал на невыполнение Украиной её собственных обязательств по международному сотрудничеству в области защиты морской среды.
Темпы проведения ОВОС при осуществлении масштабных инфраструктурных проектов, за которые российскую сторону упрекнул арбитраж, были вызваны прежде всего настоятельной гуманитарной необходимостью обеспечить снабжение двухмиллионного населения Крыма жизненно важными ресурсами (электроэнергией, водой, продовольствием, медикаментами) в условиях жестокой тотальной блокады полуострова со стороны Украины. В любом случае, российская экологическая экспертиза оказалась верной – как подтвердил арбитраж, строительство Крымского моста и сопутствующей инфраструктуры не нанесло вреда природе.
В связи с этим позицию арбитража в отношении параметров проведения Россией ОВОС рассматриваем как символическое «утешение» проигравшей дело украинской стороне. Как единогласно постановил арбитраж (раздел IX, п. 1281 решения), «...предоставив [данное] декларативное средство правовой защиты, нет необходимости принимать решение о прекращении действий, уверениях или гарантиях неповторения или репарациях».
Российская сторона удовлетворена итогом разбирательства.
Это решение арбитража – чувствительное поражение Украины и Запада в развязанной ими «юридической войне» против России.
Речь о том, что арбитраж в Гааге отклонил абсолютно юродивое требование Украины о демонтаже Крымского моста. Разбирательство длилось целых десять лет. И абсолютно знаково, что международный судебный орган признал правоту России именно в то время, когда террористический киевский режим, словно мстя крымчанам за их исторический выбор быть с Россией, наносит удары по гражданской инфраструктуре полуострова, пачкая свои клещи кровью мирных жителей.
Требования Украины, обвинившей Россию в нарушении положений Конвенции ООН по морскому праву, отвергнуты. Киев не смог оспорить российский суверенитет над Крымом, как и не смог протащить попытку объявить Керченский пролив «международным».
Когда я прочитал эту новость на сайте российского МИДа, то сразу вспомнил одну из своих дискуссий с украинской дамой-политологом в эфире федерального телеканала (да, Москва приглашала украинских экспертов на своё телевидение, а вот Киев нас в свой эфир не пускал).
Тогда речь шла о строительстве Крымского моста. Экологи установили на мелководных озёрах острова Тузла и в его окрестностях плавучие домики для водоплавающих и околоводных птиц — всё для того, чтобы сохранить экосистему этого места. В ответ на мою ремарку эта, с позволения сказать, «коллега» по политологическому цеху рыготала (иначе не скажешь), едва ли не выкрикивая в одно слово что-то вроде: «ВыВсёВрёте», упиваясь собственным гомерическим щебетанием.
Время показало, что эта дама была своеобразным олицетворением киевского балагана. Теперь же суд признал, что российская экологическая экспертиза оказалась верной. Как подтвердил арбитраж, строительство Крымского моста и сопутствующей инфраструктуры не нанесло ущерба природе.
Нам всем сейчас остро необходимы победы. Поэтому с победой нас всех, дорогие сограждане! С победой на юридическом фронте!
Была у меня одно время на абонентском обслуживании ОООшка.
Ну как на абонентском – вела у них судебные процессы, в основном дебиторку взыскивала.
Ну и мирно просуществовали мы так несколько лет.
В один прекрасный день руководитель подходит ко мне с новостями:
- Наталья! Мы продали нашу фирму.
Я, конечно, удивилась – организация была беспроблемная с точки зрения закона и судебных дел: ни долгов, ни недовольных контрагентов у них не было (все в рамках обычной хозяйственной деятельности).
Поинтересовалась, чем вызвано такое решение? – Невыгодно с финансовой точки зрения.
- А как продали фирму и кому?
- Да просто долю переоформили. Москвичам. Мы свое производство сохранили, будем теперь в другой организационно-правовой форме работать.
Небезопасным мне показалось такое решение. Но сделка уже состоялась, фарш назад не провернешь.
Через какое-то время звонит мне обеспокоенный бывший учредитель:
- Наталья, что-то тут от нас следователь хочет. Можно его вам переадресовать?
- Что ж, переадресуйте.
И выясняется занимательная картина (кто бы мог подумать). Новый руководитель - фиктивный
Компания сразу после смены учредителей, пользуясь наработанной хорошей репутацией (а продавалась она с хорошей налоговой историей, с отсутствием долгов и без каких-либо проблем), начала активно заключать договоры, получать деньги, и сливаться.
За короткий промежуток сумма исковых взысканий набралась солидная (зеленая стрелка):
Прежний учредитель получил сразу несколько головных болей:
Во-первых, поставили вопрос о возбуждении в отношении него уголовного дела за преднамеренное банкротство. Казалось бы, какие вопросы к нему? Фирма продана без долгов. Но особенностью банкротного процесса является тот факт, что можно оспорить сделки за три предшествующих банкротству года. А в этот период как раз в лизинг были взяты две машины и переданы сотрудникам в качестве поощрения за хорошую работу.
Во-вторых, вот эти две лизинговые сделки были оспорены в ходе банкротного процесса.
К счастью, с уголовным делом в отношении прежнего учредителя (то самое преднамеренное банкротство) удалось разобраться. В возбуждении дела отказали, после долгих проверок и допросов. Пришлось попотеть, доказывая следователю, что фирма перед продажей не имела долгов, неисполненных обязательств и вообще каких-либо признаков несостоятельности.
А вот с лизинговыми авто ситуация затянулась на несколько лет, и совершенно непричастным к банкротству людям пришлось доказывать свою добросовестность и отсутствие оснований для признания сделок недействительными. В итоге удалось отбить:
Вот ссылка на постановление суда апелляционной инстанции, кому интересно: пруф
От прежних учредителей удар отвели, от добросовестных сотрудников, которые тоже чуть не встряли на ровном месте, - тоже. Что с уголовным дело о мошенничестве – время покажет.
Объявление выглядело убедительно: «Ведение арбитражного дела под ключ — от 15 000 рублей. Опыт 12 лет. Гарантия результата». Директор производственной компании выбрал именно этот вариант — не потому что не мог позволить больше, а потому что логика подсказывала: раз берутся, значит справятся.
Через восемь месяцев он сидел в кабинете другого юриста. Объяснял. Как компания из истца превратилась в должника — с судебным решением против себя.
Что стоит за «фиксированной ценой»
Арбитражный процесс — это не одна услуга, а цепочка из восьми-двенадцати последовательных процессуальных действий. Анализ документов, выстраивание правовой позиции, подготовка иска, предварительное заседание, основные заседания, работа с доказательной базой, ходатайства, экспертизы — и это только первая инстанция.
Когда специалист называет фиксированную сумму до изучения документов — происходит одно из двух. Всегда одно из двух.
Первый вариант: в цену заложен минимальный объём работы. Три заседания — и до свидания. Возникли новые обстоятельства, потребовалась экспертиза, оппонент подал встречный иск — всё это оплачивается отдельно, по факту, без верхней планки.
Второй вариант: специалист закладывает в «фиксацию» все мыслимые риски, делая цену формально предсказуемой, но фактически завышенной относительно реального объёма работы по конкретному делу.
Ни тот, ни другой вариант формально не является мошенничеством — хотя на практике ощущается именно так.
Как устроено реальное ценообразование
Стоимость арбитражного дела определяется несколькими параметрами, которые невозможно оценить без изучения материалов.
Объём и природа документации. Спор по двухстраничному договору поставки и спор по цепочке субподрядных отношений с трёхлетней перепиской — это принципиально разный объём аналитической работы до первого заседания.
Стадия входа в процесс. Сопровождение дела с нулевой точки и попытка переломить ситуацию в апелляции, где процессуальные сроки для подачи новых доказательств уже закрыты — это разные уровни сложности и ответственности.
Характер требований и встречных рисков. Взыскание долга по стандартному договору, оспаривание сделки с признаками вывода активов и защита от субсидиарной ответственности требуют принципиально разной квалификации и, соответственно, разного ресурса.
Ориентиры московского рынка 2026 года выглядят следующим образом: первичный анализ и консультация — от 5 000 до 15 000 рублей, подготовка иска или отзыва — от 20 000 до 50 000 рублей, ведение дела в первой инстанции — от 80 000 до 400 000 рублей в зависимости от сложности. К этому нередко добавляется гонорар успеха — от 5 до 20 процентов от взысканной суммы.
Три признака того, что ценообразование непрозрачно
Представьте ситуацию: специалист называет итоговую сумму в первые десять минут разговора, не запросив ни одного документа. Это не признак опыта — это признак того, что цена не привязана к реальному объёму работы.
Второй сигнал — отсутствие детализации в договоре. Профессионально составленный договор на ведение арбитражного дела содержит перечень конкретных процессуальных действий, которые входят в стоимость, и отдельный раздел о том, что оплачивается дополнительно. Если договор состоит из двух абзацев — вопрос о деталях стоит задать до подписания.
Третий — обещание гарантированного результата. В арбитражном процессе гарантий не существует по определению: суд оценивает доказательства самостоятельно, и исход дела зависит от множества факторов, часть которых не контролируется ни одной из сторон. Специалист, который говорит о вероятностях и рисках, вызывает больше доверия, чем тот, кто обещает победу.
Что произошло с директором дальше
Адвокат за 15 000 рублей подготовил исковое заявление — технически грамотно, без очевидных ошибок. Но на стадии предварительного слушания выяснилось, что оппонент подал встречный иск. Это потребовало подготовки отзыва, ходатайства об истребовании документов и участия в дополнительных заседаниях.
За каждое из этих действий выставлялись отдельные счета. К третьему заседанию суммарные расходы перевалили за 90 000 рублей — без какой-либо гарантии результата. А процессуальная позиция по основному иску к тому моменту уже содержала уязвимости, которые оппонент использовал в своих возражениях.
Дело было проиграно. Не потому что выиграть было невозможно — следующий специалист сказал прямо: позиция была обоснованной. Просто процессуальная стратегия с самого начала строилась без учёта встречного требования. Элементарная вещь, которую не просчитали на входе.
Арбитражный процесс не прощает экономии на этапе выбора специалиста. Не потому что дорогое всегда лучше дешёвого. А потому что непрозрачное ценообразование почти всегда означает непрозрачный объём работы. И это в судебном споре обходится дороже любой экономии на старте.
Сразу оговорюсь, что буду тут писать исключительно про банкротство физических лиц, банкротство юридических лиц может длиться годами и даже десятилетиями (сейчас представляю интересы кредитора в деле о банкротстве, которое было возбуждено еще в 2013 году). И буду писать исключительно про дела о банкротстве, которые возбуждаются по заявлению самого должника и у должника нет сделок, которые подпадают под оспаривание.
Для ЛЛ.
- Если у вас нет и не было имущества и 1-3 кредитора (желательно банки), срок процедуры составит около 6 месяцев.
- Если у вас есть какое-то имущество и его нужно продавать, срок процедуры составит минимум 12 месяцев.
- Все эти сроки условны, если вам не повезет с судьей, который будет заниматься волокитой и затягивать сроки рассмотрения требований кредиторов и публикации судебных актов, срок процедуры может непредсказуемо увеличиваться.
Так вот, банкротство физических лиц (БФЛ). Есть две стадии (процедуры) в БФЛ:
Реструктуризация долгов (в этой процедуре должнику и кредиторам дают возможность договориться между собой и утвердить график погашения долга) и Реализация имущества.
Если в Реструктуризации договориться не получается, вводят процедуру реализацию имущества. Это финальная процедура и именно она заканчивается освобождением должника от долгов.
При этом более 90% всех банкротств начинается сразу с реализации имущества (если должник просит ввести реализацию имущества в подавляющем большинстве случаев, суд её вводит).
Обычно суд вводит процедуру на 6 месяцев, но процедура может как закончиться раньше, так может и продлеваться практически неограниченное количество раз.
Тем не менее именно 6 месяцев считается оптимальным и удачным сроком процедуры.
Тем не менее срок процедуры может составить и существенно больше полугода. Отчего это зависит?
1) Количество и состав кредиторов.
Если у вас в кредиторах 1 – 2 или 3 банка или МФО, тогда больше вероятность, что они оперативно включатся в реестр, правильно подадут в суд весь комплект документов, а поскольку все кредитные договоры плюс-минус типовые, суд оперативно рассмотрит требования и включит их в реестр.
А вот если у вас кредиторы физики по распискам, по договорам купли-продажи и т.д. Тут могут быть нюансы. Начиная от того, что они подадут неполный комплект документов в суд, суд оставит их заявление без движения, потом они будут все недочёты исправлять, все это займет время и затянет сроки процедуры.
И в целом, чем больше у вас кредиторов, тем больше вероятность, что рассмотрение их требований затянется.
2) Наличие имущества.
Наличие любого регистрируемого имущества будь то недвижимость (за исключением единственного жилья), машины, мотоциклы, сельхозтехника, моторные лодки, в общем все то, что государство регистрирует в специальных реестрах, увеличивает срок банкротства минимум на 6 месяцев.
Почему так происходит?
Чтобы реализовать имущество на торгах нужно составить и утвердить положение о его реализации на собрании кредиторов (уведомление о созыве собрания кредиторов публикуется в ЕФРСБ за 30 дней). Собрание кредиторов управляющий может созывать только если большинство требований кредиторов уже рассмотрены судом.
Если собрание кредиторов не состоялось, положение о реализации публикуется в ЕФРСБ и у кредиторов есть 2 месяца, чтобы заявить возражения на него. Что дает нам уже +3 месяца к срокам процедуры.
Торги проходят в три этапа. Первые два этапа в форме аукциона на повышение цены. Третий этап – публичное предложение, когда цена имущества снижается.
О проведении каждого этапа торгов управляющий должен опубликовать сообщение в ЕФРСБ минимум за 25 рабочих дней. Большинство лотов продаются именно на 3 этапе (как минимум на 2 этапе), значит, срок процедуры увеличивается еще 3-4 месяца. Затем у победителя торгов есть 5 дней на заключение договора купли-продажи и 30 дней на его оплату. Потом управляющий распределяет деньги между кредиторами и подает на завершение процедуры.
Вот и получается, что наличие имущества продлевает срок банкротства минимум на 5 месяцев, а в худшем варианте и на 7-8 и даже 9 месяцев.
3) Позиция и активность кредиторов.
Влияние этого показателя сложнее оценить в конкретных сроках, но, если кредиторы занимают активную позицию, заваливают управляющего запросами, жалобами, это может увеличить срок процедуры из-за того, что управляющий будет вынужден на эти требования реагировать, отвечать на них, возможно направлять дополнительные запросы.
4) Личность и работа арбитражного управляющего.
Не секрет, что многие арбитражные управляющие ведут одновременно сотни дел о банкротстве физических лиц. Точнее ведут не они, а юристы компаний, которые занимаются списанием долгов. Личность управляющего в данном случае исключительно номинальна, вы скорее всего с ним ни разу и не переговорите.
На все ваши вопросы будут отвечать менеджеры компании, занимающейся списанием.
И тут все зависит от добросовестности конкретной компании и банальной удачи. Если компания работает в основном на продажу услуг и у нее слабый штат юристов или вообще услуги по сопровождению отданы на аутсорс, можете столкнуться с тем, что срок процедуры будет затягиваться по вине этих юристов и управляющего. Не будут своевременно отправлены запросы, поданы ходатайства в суд, опубликованы обязательные сообщения в ЕФРСБ и газете «Коммерсантъ» и т.д.
Отдельный разговор – дисквалификация арбитражных управляющих. Орган, который следит за деятельностью арбитражных управляющих – Росреестр. За повторные нарушения законодательства о банкротстве суд может дисквалифицировать управляющего на срок от 6 месяцев. Дисквалификация – полный запрет на работу арбитражным управляющим. Пусть это и не слишком частое, но довольно заметное явление. Например, в 2024 году было дисквалифицировано 450 арбитражных управляющих. При общем числе арбитражных управляющих около 10 000 это составляет довольно заметные 4-5%.
Во всех процедурах банкротства, которые дисквалифицированный управляющий ведет, он будет отстранён от исполнения обязанностей и начнется долгий и сложный процесс выбора нового управляющего. Тут сроки процедуры могут увеличиться вообще непредсказуемо.
Также стоит упомянуть, что любой управляющий в любой момент, может уйти с процедуры по своему желанию (например, если разругается с компанией, которая занимается списанием долгов) и тогда процесс выбора управляющего начнется заново.
5) Работа конкретного судьи, который рассматривает ваше дело.
Вот это самый непредсказуемый показатель. В законе прописаны конкретные сроки совершения судом всех действий. Например, заявление кредитора должно быть принято к рассмотрению (или оставлено без движения/возвращено) в течение 10 рабочих дней. Рассмотрено в течение 60 дней (30 дней на подачу отзывов сторонами и 30 дней на рассмотрение требований судом).
Однако судьи часто сроки эти не соблюдают. Например, у меня было дело о банкротстве, в котором заявления кредиторов, поданные в начале июля, принимались судом к рассмотрению в сентябре.
Или другой пример. Есть два дела о банкротстве. Оба дела идут к завершению.
По первому делу подаю на завершение в первый рабочий день января, заседание проходит в конце марта, судебный акт о завершении банкротства и освобождении от долгов публикуется в 10-х числах апреля.
По второму делу подаю на завершение в самом конце января. Заседание назначается на начало марта, судебный акт о завершении процедуры и освобождении от обязательств публикуется на следующий день.
Два одинаковых дела, один суд, но разные судьи и почти 2 месяца разницы в сроках рассмотрения простого заявления о завершении процедуры.
Какой из этого вывод?
Если вы решили пройти через процедуру банкротства, готовьтесь к тому, что процедура может занять от 6 месяцев до 1 года. Если получится за 5-6 месяцев – отлично, но может и не получится.
Не верьте обещаниям гарантированно завершить банкротства за 3-4 месяца, как правило, такие сроки – удача, а не система.
В любом случае банкротство – определенный риск, на многие причины которого вы не можете повлиять.
Стоит ли это того? Каждый решает сам. Это зависит от конкретной вашей ситуации. Но любое банкротство должно быть экономически целесообразным. Т.Е. от процедуры именно гражданин должен получить больше, чем потратить на неё. Перед процедурой обязательно посчитайте ваши затраты и потери (стоимость услуг по банкротству, стоимость имущества, которое будет продано, какую часть зарплаты вы будете терять, пока идет банкротство) и сравните с тем, какую сумму долгов вы спишите. Может оказаться, что проще оптимизировать свои траты, провести рефинансирование и рассчитаться по долгам без банкротства.
Но и бояться банкротства как огня не стоит.
Раз наше государство приняло такие законы, наши суды так рассматривают дела, выносят решения и списывают долги, глупо бояться и не использовать такой инструмент, чтобы улучшить качество своей жизни, а все возмущения о том, какие нехорошие люди, прошедшие через банкротство и списавшие долги, лучше направлять в Госдуму, ведь она принимает такие законы.
