Оглядываясь на предыдущий опыт, я не хотел с этим снова связываться, но меня заверяли в том, что будет оказано всё необходимое содействие и вообще любые ресурсы, только делай как надо. И, кстати, не обманывали. Да и выбор был сомнительный: между «впрягаться самому» и «вставать на лыжи». Я выбрал первое, хоть и представлял, с какими сложностями придётся столкнуться. Точнее, думал, что представлял.

Современное оборудование, качественные расходные материалы, все необходимые диагностические мощности, отлаженные процессы междисциплинарного взаимодействия — всё это не имеет смысла, если нет персонала, который бы со всем этим работал. Да и всего перечисленного выше тоже не было. Но вот если бы было, то оно бы не работало без людей. А людей не было. Сестры-анестезистки с большим опытом ушли в большинстве задолго до описываемых событий, тех, что оставались, активно переманивали другие нуждающиеся отделения, мне казалось, что вот сейчас я свистну и соберутся все обратно. Но на деле все говорили одно и то же: мы тебя любим и бесконечно уважаем, но устроились на новых местах и разгребать это говно нет никакого настроения. Но кое-кто вернулся, поверив мне, сформировался какой-то костяк, к которому приклеивались новые люди. И всё равно из трёх пришедших две увольнялись через несколько недель, и я это постоянно воспринимал как личную трагедию и страшно расстраивался, потом только допёр до того, что эта работа очень сильно не для всех. Старался просто ограждать их всех от внешних воздействий и внутренних дрязг. Преподавал в медицинском колледже, ездил по филиалам области, пытаясь зажечь искру энтузиазма в зумерских сердцах. Старался вовлечь тех, кто пришёл, личным примером. И имел успех. Санитарки в некоторые моменты целиком были набраны из моих студентов, а сестры в значительной части.

И всё время, что я это пишу, мне стыдно говорить об этом как о личных достижениях, потому что неясно, где они мои личные, а где коллективные.

Мне достаточно того, что те, кто работал под моим началом, меня помнят. И в большинстве помнят как человека, который хорошо справлялся. Я не был идеальным, не всегда верно разрешал конфликты, не всегда был объективен, не всегда был справедлив. Но я любил вас. Любил всех и каждого.

Центральной точкой этой истории является момент, когда было создано отделение, которое справлялось с поставленной перед ним задачей лучше, чем когда бы то ни было, похожее на огромного коня, способного утянуть тракторный плуг. И это давало соответствующие статистические результаты. В худшие времена через отделение в год проходило 860 больных в год и смертность составляла 47%. У нас же за 2025 год, год, в который были решены все проблемы, которые можно было решить с доставшимися мне вводными, был закрыт с показателем 1937 человек и 25% соответственно. Помимо прочего, в отделении начал функционировать маленький уютный диализный зал на базе третьей палаты, и мы начали принимать всех больных с острым почечным повреждением из всего областного города и нескольких прилежащих районов, накрутив полтыщи диализов за тот же период времени.

А одним ноябрьским утром, в начале восьмого, поперёк моста поехал сошедший с рельсов трамвай и намотал две маршрутки. Кто не погиб на месте, поступали и в наше отделение. Все они имели тяжёлые черепно-мозговые травмы и остальные опционально: переломы костей таза, конечностей, позвоночника, разрывы внутренних органов и вот это вот всё. Некоторые вообще имели травмы, не совместимые с жизнью, по шкале ISS. Это было тяжёлое утро, да и весь последующий месяц был непростым. И для нас, и для профильных специалистов, травматологов и нейрохирургов. И по итогу никто не умер. В общем, я был доволен и небезосновательно горд. Примерно для таких побед всё это и делалось.

Конь, аллегорическим образом которого я представил отделение, слишком много ел, и на нашей ферме не было задач, оправдывающих его фуражирование, точнее были, несоизмеримые с его аппетитом. И наступил день, когда мне сообщили, что кормить его больше не будут, и мне бы тогда врубиться сразу в то, что на самом деле не будут, что это взвешенное решение, диктуемое экономической обстановкой в стране и мире, а я начал вести переговоры, отстаивать и убеждать администрацию всё сохранить. На это ушёл год, в течение которого увольнялись врачи, нагрузка ложилась на остальных, они мгновенно выгорали, и очень скоро я перестал наблюдать энтузиазм, с которым они подходили к лечению раньше. У меня постоянно было ощущение, что я куда-то очень тороплюсь на ржавом велосипеде с деревянными колёсами. Всё больше задач мне нужно было решать на морально-волевых и харизме, но главное стало понятно чуть позже: у всего этого не было перспектив. Всё должно было рассыпаться, и когда рассыплется, я должен буду стать главным виновником произошедшего. Подобная перспектива меня не сказать чтобы радовала, да я и сам к тому времени, помимо ставки заведующего, был вынужден отрабатывать ещё 0,75 врачом и дошёл до крайнего психического истощения. Нападки на меня самого или моих сотрудников вызывали вспышки гнева, и вообще я вёл себя как загнанный зверь. Да и чувствовал себя так же. Весь свой внутренний ресурс я в полгода истратил на поддержание заданной мною же планки, расплатившись им вместо денег, которых не было у больницы.

В конце февраля 2026 года в отделении по графику состоялся клинический обход. Это когда главный врач и все его заместители по чек-листу смотрят, как ведётся работа в отделении. Начиная с чистоты в помещениях и заканчивая итогами работы за прошлый год. Всё было супер, по итогам мне сказали, какой я молодец и как отлично я справляюсь. О том, в каком состоянии находился я сам, я уже написал выше, и поэтому прямо там сообщил, на чём держится этот успех, и накидал с разбегу необходимых требований для того, чтобы всё и дальше было так же замечательно, и, заранее понимая, что требования эти выполнены не будут, попросил найти мне замену. Меня, к моему удивлению, заверили в том, что всё будет сделано, в плане поиска ресурсов. Через неделю сказали, что финансовые требования выполнены не будут, а об остальных ещё подумают. Я снова напомнил про замену, и меня попросили о полутора месяцах, которые необходимы для поиска заведующего. Ни через полтора, ни через три месяца поиски нового героя, согласного закрыть грудью эту амбразуру, успехом не увенчались, а мой рацион начал целиком состоять из «завтраков», касающихся выдвинутых мною требований.

В начале лета я сообщил, что через месяц я раскланиваюсь, а мне ответили: «Собираешься уходить — уходи красиво, уходи совсем».

То, что меня попросили уволиться, мне показалось странным. В стране дефицит врачей и реаниматологов особенно, зачем им мой уход? Оказалось, что для того, чтобы сохранить лицо. Я — хороший заведующий. Хороший потому, что со всем справлялся. Хорошие заведующие не отказываются от должности, если в организации всё нормально. Если хороший заведующий сам ушёл с должности, то это значит, что те, кто стоит выше него, не слишком хорошо делали свою работу. Поэтому нужно просто пустить слух о том, что этот парень был не таким уж и классным, и вообще, может, даже коррупционер, и поэтому они меня сами попросили, в рамках борьбы за чистоту рядов. Так было бы удобно и совсем не стыдно. И поэтому я должен был уволиться, чтобы у желающих не было соблазна и возможности уточнить истинные причины и обстоятельства моего отказа от должности. Это я понял позже, когда мне не раз и не два пришлось развенчивать эти мифы.

Я написал заявление на отпуск и на увольнение и пошёл на беседу с главным врачом. Есть такая традиция: все увольняющиеся врачи должны в последний раз побеседовать с главным врачом. Я заготовил речь, потому что чувствовал, что это, вероятно, мой последний шанс всё спасти. Пытался ей рассказать о своих наблюдениях: о том, что происходящее со мной сейчас — это очередной виток цикла: в отделении за предыдущие 15 лет сменилось 7 заведующих, я седьмой, и я ухожу. И о том, что, по-видимому, среди дюжины её заместителей нет человека, который представлял бы себе работу отделения реанимации изнутри, и что, может, всё дело в этом. Я уйду, и дальше это всё будет развиваться по одному и тому же сценарию: ищем спасателя, который всё наладит, и даём ему денег — спасатель всё налаживает, и обнаруживаем, что отделение требует финансов на содержание, — начинаем резать финансирование, всё разваливается и перестаёт работать — обвиняем спасателя в том, что всё развалил, и ищем следующего спасателя. Несколько раз она меня перебивала, но я был настойчив, и пришлось дослушать, хотя я и чувствовал некоторое раздражение. И когда я закончил, главный врач сообщила мне, что мои проблемы — это никакие не проблемы в сравнении с её проблемами (и я, кстати, этого даже и не отрицаю), о том, что главное — это настрой, ведь атмосфера в коллективе напрямую зависит только от настроения заведующего, а уровень заработной платы, нагрузка и условия труда — это всё вторично и незначительно. Мне просто нужно иначе к этому относиться, и тогда всё станет хорошо. Привела несколько примеров, в которых положительные герои работают самоотверженно за среднюю заботную плату, всем довольны и живут счастливо, а отрицательные постоянно требуют, вечно недовольны, и у них в отделении всё в говне. Я немного ей рассказал о том, как я себе представлял ценообразование на рынке труда в условиях развитого капитализма, и почувствовал, что она снова раздражается. А потом она горячо поблагодарила меня за проделанную работу, и мы попрощались. В целом это был интересный разговор, даже не столько по содержанию, сколько с позиции натуралиста, ибо не часто встретишь человека с настолько идеалистическими взглядами. Но мне, конечно, просто показалось. На этом месте не может сидеть человек, который не понимает, как это работает; её, вероятно, и раздражало то, что я говорю очевидные вещи. Нужен был не умник, который делает себе имя за казённый счёт, а человек, который будет лепить истории, создавать видимость эффективной работы и возьмёт на себя ответственность за неминуемый провал. А я всё надеялся, что они просто чего-то недопоняли.

Смена сферы деятельности, творчество и работа руками — пожалуй, лучшая эмоциональная разгрузка. Последний рабочий месяц, июнь 2026 года, морально я вытянул потому, что делал песочницы и игровые домики в детский сад, куда ходит младшая дочь. Прикладывал руки к тому, что отпечатается в первых детских воспоминаниях малышей. И чувствовал себя свободным от постоянной настройки демотивированного коллектива на решение рабочих вопросов, приведения изношенной на 200–300% материальной базы в рабочее состояние и маршрутизации умирающих больных людей.

Дальше снова происходили вещи, которые удивили меня. Весть о моём увольнении достаточно быстро разнеслась в узких кругах, и мне поступил ряд предложений занять те или иные руководящие должности, а вот о том, чтобы работать просто врачом-реаниматологом, мне приходилось в большинстве своём спрашивать самостоятельно.

Я продолжил работать по специальности. Продолжил преподавать. Во всяком случае, пока. И сделал своё плотницкое хобби своим основным видом деятельности. Пошёл на сделку с самим собой, в которой обменял карьеру с её внешним статусом и административным ресурсом на более честную жизнь, здоровье и свободную жизнь. Само собой откуда-то взялось ощущение «достаточности», прошло три месяца, а я всё ещё не сдох от голода, сделал дела, что откладывал на «потом» годами, и внезапно обнаружил, что не оставляю за собой кровавые псориазные следы, как раньше, исчезли даже «дежурные» бляшки.

Это не самая простая работа, со своими сложностями и нюансами, но отчего же она мне приносит такое удовлетворение? А дело в том, что я получил то, чего мне так не хватало в работе заведующим: уверенность в положительном результате независимо от внешних воздействий. Никто не придёт и не отберёт у меня стамеску.

В конце сентября 2023 года из-за отсутствия санитарок в отделении сформировались тропинки. На чёрном от грязи полу вытерлись дорожки наиболее популярных маршрутов персонала. В углу у лифта возвышалась гора мешков с грязным постельным бельём, то, что не влезло в мешки, скомканным пятнистым ворохом лежало у подножия горы. Стоял тяжёлый запах говна. Чтобы глаза не резало очень сильно, окна в коридоре не закрывались, благо на улице было ещё не холодно.

В одно из дежурств я вышел в отделение, заполненное на 115%. Это 15 больных на 13 койках. Двое лечились в коридоре. Принял смену, выслушав увлекательные истории о больных от врача, который собирался идти домой. В каждой из них, за диагнозами и описанием процедур, мелькала судьба конкретного человека. У кого-то годы борьбы с неизлечимой болезнью, у кого-то неразделённая любовь и желание показать ей, кого она потеряла, у кого-то — глупая затея поехать домой на самокате, нажравшись до поросячьего визга. Все они заканчивались одинаково — в реанимации.

По правде сказать — в тот день я был не совсем один: со мной было тело медсестры, дежурившей третьи сутки подряд. Медсестру я даже будить не стал. Во-первых, потому что у меня есть сердце, а во-вторых, потому что её присутствие коренным образом ход событий не переломило бы.

Поэтому я сам написал листы назначений и сам же их выполнил. И в этой схеме был свой неоспоримый плюс: я, как минимум, точно был уверен, что те назначения, которые должны быть выполнены, выполнены так, как мне нужно.

И в ту смену мне повезло, мне вообще в этом плане обычно везёт, было всего два-три поступления. Но тяжёлые мысли о том, что в ближайшее время придётся увольняться, и перспективы всех вот этих хлопот с бюрократией и акклиматизацией на новом рабочем месте не вселяли большой радости. Ещё меньше радости было от работы в таких условиях.

И был ещё один плюс, до которого я допёр не так давно: эта схема крайне выгодна для учреждения здравоохранения и даже позволяет ему сводить концы с концами. Сейчас поясню, как это работает: больница получает деньги из страховой организации. Страховая организация, в свою очередь, выплачивает их по факту предоставления от больницы историй болезни. А история болезни — это документ, бумага, и это всё, что делалось в этой схеме нормально, на остальном нещадно сэкономлено. Вместо трёх врачей — один. Вместо пяти сестёр — одна. Санитарки, которых должно быть две, — вообще не нужны. И так экономилось порядка 60 тысяч рублей в день. А это ведь больше 20 миллионов в год. Больные, правда, не выздоравливают — ну, в смысле выздоравливают, но не в таких количествах, как могли бы. Функционирование реанимации в таком режиме стоило жизней примерно двухсот пятидесяти человек за тот же год. Но это статистика, а статистику при желании можно и поправить. Я не могу сказать, что для создания подобной ситуации предпринимались какие-то меры целенаправленно, но точно могу сказать, что предпринимались недостаточные для того, чтобы такого не случилось.


В начале я вообще собирался рассказать о таком явлении, как дауншифтинг, о том, как это происходило в моей жизни, о том, как я стал заведующим отделения реанимации и интенсивной терапии, почему потом сам сознательно отказался от серьёзной высокооплачиваемой (нет) должности. Делаю это для того, чтобы передать то, что происходило и происходит в системе здравоохранения, на моём примере, примере моих коллег и отдельно взятого крупного стационара.


Свой путь в медицине я начал 17 лет назад, когда начал трудиться санитаром в одной из реанимаций в области, будучи тогда ещё студентом колледжа. Я парень не из самой состоятельной семьи, и к тому времени я сменил множество работ, и эта мне показалась, на фоне разливания серной кислоты по канистрам и установки пластиковых окон, очень увлекательной. Впервые тогда я почувствовал сопричастность к великолепному процессу исцеления себе подобных. Вот то чувство, когда делаешь что-то по-настоящему стоящее. Когда есть человек, и есть его болезнь, которая непременно в ближайшее время его убьёт, и есть работа команды, которая делает так, что этого не происходит.

Потом работал фельдшером скорой помощи, поступил в институт, работал медбратом в отделении реанимации, снова фельдшером СМП, а потом закончился институт, я поступил в ординатуру, где надо было осваивать специальность анестезиолога-реаниматолога и трудиться уже в должности врача.

Сначала я попал в анестезиологию, но там мне не понравилось, ибо рутина, уныние, обыденность и сама задача мне не подходили. Всё время до этого меня в профессии влекло ворваться в какой-нибудь кошмар и всё зарешать, а в анестезиологии нужно сосредотачиваться на том, чтобы кошмар не наступил.


Так я попал в общую реанимацию. «Общая» — значит, что на соседних койках обычно лежат пациенты с кетоацидотической комой и открытой черепно-мозговой травмой, астматическим статусом и уросепсисом, передозом или анафилаксией. Она, по меткому замечанию моего наставника, является городской помойкой, ибо туда стекаются самые тяжёлые, непонятные и неудобные больные со всего города. Что крайне повышает так называемую насмотренность и расширяет кругозор врачей, что там работают. Попал я тогда в хороший врачебный коллектив, страшно изнемогающий от недофинансирования. Эта работа вообще здорово затягивает людей с пограничными расстройствами психики, и если уж специалисту там понравилось, то он уже никогда не уйдёт навсегда, превращаясь в своего рода фанатика. Я знавал одного реаниматолога, который в течение пяти лет увольнялся восемь раз и семь раз возвращался. То есть эту работу начинаешь любить сильнее, чем она того заслуживает. Ну а раз ты любишь свою работу, то можно тебе сильно много и не платить: а зачем? Ведь в радиусе двухсот километров альтернатив нет. А если есть, но там всё так же. Можно даже платить ровно столько, чтобы врач просто не подох.


Ребята, с которыми я начинал работать, терпели-терпели, вели переговоры, ждали, разочаровывались и в две недели уволились все во главе с заведующим, чтобы уехать в Москву деньги зарабатывать. Остались ординатор в лице меня самого, работающий пенсионер и ещё два парня, у которых не было денег настолько, что даже месяц в Москву покататься они не могли себе позволить. Ну и контракт держал. И о нём стоило бы рассказать подробнее.

Когда ты трудоустраиваешься в учреждение здравоохранения, тебе предлагают плюс-минус среднюю зп по региону, ты начинаешь работать, и всё вроде нормально, но тут начмед или начальник отдела кадров тебе как бы невзначай говорит: «У нас тут меры социальной поддержки предусмотрены, и вообще забота о трудовом народе — наш приоритет, и вот мы даже не знаем, кому помочь. Хочешь, поможем тебе. Ты же вот работаешь, и тебе, судя по всему, тут у нас нравится. Ну то есть в ближайшее время ты не собираешься увольняться, поэтому подпиши контракт на 3–5–10 лет, а мы тебя подогреем тем, что выплатим тебе твою годовую зп или выделим тебе квартиру с возможностью в дальнейшем её приватизировать. Всё равно же не планируешь увольняться, поэтому вот, на. Смотри, как классно!» И с момента подписания контракта работник лишается части своих трудовых прав, и поначалу этого и не подозревает. У него контракт, деньги давно спущены на первоначальный взнос по ипотеке, теперь, чтобы уволиться, он должен денежки вернуть, и даже существенно больше, чем брал, или съехать с квартиры, в которой был сделан ремонт и из которой в школу ходят по утрам дети. Сделать он этого не сможет, поэтому заработную плату ему можно больше не индексировать, и если что-то нужно сверху в плане дополнительной нагрузки, то об этом его можно даже не спрашивать — он уже согласен и точно не подведёт. Поэтому, когда родина тебе что-то предлагает, всегда разбирайся в том, что она за эти деньги у тебя покупает. И помни, что ничего не может быть просто так, и за то, что ты такой молодой и красивый, денег тебе никто не даст.


Так вот остались мы вчетвером. Ушедших администрация предала анафеме, а на роль заведующей пригласили добрую женщину, которая долго до этого в этом амплуа трудилась в реанимации хирургического профиля, там своя специфика, а в общей реанимации своя. Это тебе не три с половиной патологии лечить, поэтому внезапно выяснилось, что вот месяц назад я был пацаном, который учился, и надо было за ним приглядывать, а теперь ведущий специалист. Так прошёл год, я думал, где нарулить денег, скатался на собеседование в Москву, там быстро определили уровень моей квалификации, потешили моё самолюбие, ведь я знал, сколько у человека почек, мог поддержать разговор об особенностях функционирования аппарата Авента-М и имел некоторое представление о том, как работает фуросемид, дали мне приёмный лист, и я начал проходить бюрократический квест, сопутствующий трудоустройству, как вдруг, в коридоре между кабинетами, я внезапно не осознал, что до дома-то мне ехать 4,5 часа, а мне и в один конец ехать не понравилось. И так меня эта мысль раздавила, что я решил всё крепко обдумать, и обдумал прямо в метро, пока до вокзала ехал, что ни за какие деньги в Москву я больше не вернусь. И так я остался в своей провинциальной больнице как на пароходе — меня тошнило, но деваться было некуда.


В апреле 2020-го до нашего региона докатилась первая волна ковида. Заведующая и начмед подошли ко мне и сообщили, что в регионе открывается ковидный госпиталь и нужно туда откомандировать реаниматолога, а я — та ещё язва, поэтому им меня жалко меньше, чем кого-либо: собирай вещи и умри там как мужчина. Да-да, в начале было именно так. В ковидники отправляли принудительно, это уже потом медицинское сообщество прохавало, что Родина готова платить деньги за риск, и ломанулось в ковидники, всё побросав.


Победив ковид и отгуляв все свои ковидные отпуска (месяца 3 или около того) и переделав дома все дела, задумал вернуться обратно в родную больницу. Мне там, правда, были не очень рады, потому что записали в предатели, которые ради ковидных выплат слиняли в госпиталя. Забыли совершенно, что сами меня туда и отправляли — поплевались, но на работу взяли. На дворе стоял тёплый сентябрь 2022 года. Добрая сговорчивая заведующая к тому моменту ушла в бизнес, и отделением заведовала другая женщина, обладающая меньшим количеством положительных качеств и большим количеством качеств отрицательных.

Общая бедность, сомнительные управленческие решения, полукриминальные схемы в распределении стимулирующих выплат,  привели к тому, что укомплектованность отделения средним медицинским персоналом была меньше 30%, а младший медперсонал исчез как класс. Только врачей, благодаря мудрой политике целевого набора в университеты, хватало. Качество оказываемой помощи, естественно, скатилось в сраное говно, и такой важный статистический показатель как смертность неуклонно приближался к показателям ковидного времени.


В конце весны 2023 года заведующая сказала: «Ладно, я на СВО, поисполняйте кто-нибудь за меня обязанности», — и началась какая-то смутная белиберда. Врачи по очереди исполняли обязанности заведующего, и каждый по мере возможности решал текущие проблемы, но глобальные проблемы оставались нерешёнными. Желающего впрячься в заведование «на совсем» не было. Это странно выглядит со стороны, когда начальника найти не могут. Просто это отделение реанимации, тут постоянно кто-то умирает, постоянны контакты с внутренними органами, постоянны контакты с людьми, которые пришли не с благодарностью, а с вопросами о том, всё ли возможное было сделано для их умершего родственника, постоянно нужно что-то организовывать, согласовывать и договариваться. А если что-то не получится организовать, согласовать и т.д., то кто-нибудь умрёт, и снова органы и тяжёлые разговоры. И, главное, никакой перспективы получения нетрудовых доходов. Случись что с заведующим плановым отделением хирургического профиля — и новый заведующий найдётся за 5 минут. Здесь же всё не так.


Это растянулось до осени 2023 года, когда всё погрузилось в беспросветную пучину с лужами мочи и горами обосранных простыней. Администрации тогда окончательно надоело решать проблемы, возникающие из-за такой фантомной реанимации, и начались поиски заведующего — человека, который приведёт её хотя бы в сколько-нибудь рабочее состояние. Мне со стороны администрации начали поступать сначала робкие, а потом всё более настойчивые предложения занять почётное место заведующего, и первые разы я отказывался, потому что некоторый управленческий опыт у меня был.


За 10 лет до описываемых событий, в 2015 году, будучи ещё студентом института, я влачил жалкое существование фельдшера скорой медицинской помощи, откуда уволился, пойдя на зов главного врача одной маленькой частной организации, потому что он мне обещал больше денег. И что характерно, больше и платил. Несмотря на то что сама организация едва держалась на плаву, только лишь за счёт того, что заполняла узкую нишу в сфере медицинских услуг. Там я был сначала фельдшером выездной бригады СМП, с последующей трансформацией в человека, выдающего себя за врача. Это та ситуация, когда врачебного диплома у тебя нет, есть только фельдшерский, но важный вид, знания, полученные в первые четыре курса института, и манеры, привитые старшими товарищами, создают у присутствующих ощущение, что диплом у тебя есть, и он точно не синий.

А ещё тогда меня впервые поразило, насколько люди могут быть уверены в том, что если они заплатили, то они точно получат более качественную и квалифицированную помощь, и насколько они не ценят того, что получают бесплатно. Там же я впервые познакомился с организацией здравоохранения. На базовом, даже зачаточном уровне, получив должность старшего фельдшера. Ну как «получив», я, разумеется, «подсидел» свою предшественницу. Задача старшего фельдшера — сделать так, чтобы на вызов приехала бригада в количестве трёх юнитов: врача фельдшера и водителя. Желательно чтобы они были трезвыми, в форменных штанах и чтобы у них был с собой рабочий кардиограф, дефибриллятор, заправленный кислородный баллон, ящик с медикаментами и хоть какая-то мотивация. Моя предшественница ограничивалась только поливанием цветов в комнате приёма пищи. Графики составлялись главным врачом, а остальные обязанности сами собой распределялись среди остальных членов коллектива, у которых шило в жопе и кому надо было больше всех. В общем, нормально подсидел, теперь это всё были мои обязанности, моя ответственность и моя головная боль. Самым сложным на первом этапе было заставить собственных коллег проводить влажную уборку в автомобиле скорой помощи по окончании смены и другие разного рода мероприятия, повышающие порядок и чистоту на рабочем месте, когда они до этого что-то такое если и делали, то исключительно по настроению. Так я потерял многих друзей. В остальном мне эта деятельность показалась подозрительно похожей на экономическую стратегию с очень плохим балансом, отвратительным интерфейсом, необходимостью какого-то тупого однообразного менеджмента и странными механиками вроде присутствия рядом дементного деда в должности директора, который, как я понял, задумывался как изюминка игры, добавлял перца, отменяя и корректируя управленческие решения игрока, необходимые для того, чтобы весь этот шалман держался на плаву, и генерирующего одну гениальную идею за другой. Именно тогда я научился достигать результатов вообще без денег, двигать глобальные интересные проекты с бюджетом в 7000 (Семь тысяч) рублей и общаться с контролирующими организациями типа роспотребнадзора в стиле Остапа Бендера. Можно ли показать проверяющим комнату сортировки и хранения отходов класса Б, которая в реальности не существует? Смею вас заверить, что можно.