История детдомовского пацана, который столкнулся с настоящим злом. Зло которое бывает разным..
И это зло встало на его защиту...
В их детский центр тоже иногда приезжали какие-то люди, и даже целые семьи. Они подбирали себе тех, кто хочет жить не в казённом доме, а в доме с приёмной семьей. Теперь так можно. Не обязательно усыновлять. Просто поживи, если хочешь, с нами. Андрюха прошел через две такие семьи. Пожил по нескольку месяцев и больше не хотел. Не то чтобы там обижали или что-то было особенно плохо. Нет, просто там ты вроде как в доме, но чувствуешь себя гостем. Во-вторых, свободы намного меньше. А в-третьих, народу в этих домах было по пять-семь детей. И все приёмные, мелкие и друг другу совсем чужие.
В детдоме как-то поспокойней и посвободней. Даже если и вчетвером в одной комнате. К тому же Майкл переводил деньги на его счёт в детский дом каждый месяц. Они там копились, и когда Андрею исполнится шестнадцать и он уедет в училище в общагу, эти деньги ему должны полностью отдать. А сейчас ему выдавали оттуда что-то вроде стипендии — по три тысячи в месяц. На эти деньги он под присмотром воспитателя обычно покупал сладкое раз в неделю на всю комнату, чтобы угостить пацанов. Ну и себе что надо по мелочам.
Ладно, поживём пока и здесь. В детдоме... Теперь, правда, после принятия нового закона, вывеску детский дом сняли. Её поменяли на «Центр временного пребывания детей, попавших в сложную жизненную ситуацию». Вывеска новая, а всё остальное старое. И по-старому все так и говорили — детдом. Только директриса постоянно доставала и просила не забывать называть дом «центром».
Да что центр, что детдом — всё те же стены. Только спонсоры всякие стали приезжать чуть ли не через день. И это реально напрягало. Придешь после школы, охота просто поваляться и отдохнуть, но Павловна уже бежит:
— Все собираемся в актовом через десять минут!
И все, включая мелкоту, которая ещё в школу не ходила, одинаково дружно ругались про себя и плелись в актовый зал на это надоевшее представление.
Спонсоры в разного цвета мундирах и форме сидели на первом ряду, смотрели всем приевшийся, скучный концерт. Потом оставляли какие-то коробки, долго фоткались на их фоне вместе с воспитанниками и сразу уезжали. А мы все наскоро делали уроки, ужинали, и свободного времени опять ноль. И сразу спать. Режим.
Ещё в комнатах поменяли кровати. Потому что как сказали воспитатели, «нас уплотнили». Кровати поставили двухъярусные, и стали они жить не по три человека, как раньше, а по шестеро — устроили в спальнях целое общежитие. Весь первый этаж отдали под мелких, которых раньше здесь вообще не было. Их свезли со всей области, так как там другие приюты позакрывали. Часть малых, конечно, раздали по семьям. Но это тех, кто одинокий. А у кого были братья или сестры — таких детей люди брать к себе не очень хотели. Потому что по закону брать надо или всех сразу или ни одного. Лишняя обуза. Так что сёстры и братья, кто большими семьями был, жили все вместе. Им так спокойней и веселее даже. А Андрюха один.
А он и привык уже что один.
В бывшей Андрюхиной комнате, где его кровать стояла около окна, теперь сделали игровой зал для малышей. Поставили по кругу цветные парты, покрасили стены, а на стену повесили плоский телек. Пол застелили мягким ковролином. Делали этот ремонт рабочие, которые говорили по-русски с сильным акцентом.
— Вай-вай, — качали они головами, — сколько одних детей тут много, без папа-мама. Плохо, плохо.
И опять качали головами.
Комната та прошлая ещё нравилась Андрюхе, потому что вид из окна был точь-в-точь как у его родного дома в посёлке. Прямо на кусты сирени. Лежишь на кровати, смотришь в окно, а там такое же небо через ветки зимой и тень от листвы летом. Как в детстве. Только дома окна, конечно, были другие. Здесь — чистые, пластиковые, а там — рамы деревянные, с отслоившейся краской и серой пыльной ватой на дне, между треснувшими стеклами. А по краям занавески желтые от дыма табачного. Но вспомнить всё равно приятно.
Ну а так в общем, жить было можно. Еды в столовке навалом, и добавки проси сколько хочешь. Те неприятные, голодные времена в посёлке, когда они с Юлькой ходили к одноклассникам просто ради того, чтобы попить чаю с хлебом и вареньем, окончательно остались позади. И одежда теперь есть на выбор, пускай и не новая. И кроссовки не порваные. Никто тебя особо не достает. А самое главное — вокруг больше нет пьяных людей, от которых в любой момент можно ожидать вообще всё что угодно.
В новой комнате Андрюха теперь делил быт с двумя своими одноклассниками — Антохой Длинным и Юркой с Прибреги. Они были нормальные пацаны. А вот три новеньких, которых привезли из поселкового приюта, были постарше их на год-два и уже брились, выпивали, если было что и курили. Курить днем они ходили за интернатовский забор, а ночью — просто в окно. Пальцы у всех в наколках. Но вели себя спокойно. Осматривались. Учились они не в восьмом, как должны были по возрасту, и даже не в седьмом, как Андрюха с Антоном и Юркой, а только в шестом классе.
Они постоянно подсмеивались над ними:
— Вы, дурачки, формулы ненужные зубрите. А мы одно и то же который год не напрягаясь повторяем. Все равно все только справки получат. Справка это бумажка вместо аттестата. А в ней будет написано, что такой прослушал курс школьной программы. И никому она не нужна. Как и её владелец. А всё потому что детдомовских почти всегда записывали сразу в школьных журналах как учащихся с ЗПР или ОВЗ — короче, якобы с особенностями развития. Так учителям с ними проще. Не надо уроки проверять и вытягивать их из двоек. А детдомовским и наплевать. Уроки не задают и вообще в школу многие только чтобы в столовке пожрать ходили...
Продолжение книги Александра Скидановского
"Потерпи еще один день" на бесплатных литературных площадках или
.........Кроме мужиков с мешками, Серёгиными главными врагами на птичнике были крысы. Жили они в норах прямо под птичниками целыми сотнями и не боялись никого и ничего. Сжирали корм, таскали яйца, ловили птенцов. Никакие кошки не могли с ними справиться. Не родилась ещё такая кошка, которая может победить крыс, живущих на мельницах. Три-четыре мельничные крысы могли даже напасть на небольшую собаку, сдуру забежавшую на их территорию. Серёга боялся их до дрожи. Особенно когда они прыгали по двору или скачками бежали в его сторону. Крысы, видимо, понимали, что Серёга их боится, и как только увидят его одного, сразу несколько штук вылезут и к нему спешат. Прогоняют его. Или, наоборот, догоняют.Тёткина задача была крыс этих травить. Яд привозили в железных банках, как консервы. Внутри была густая масса, как пластилин. Его надо было выковыривать палочкой и кусочками разбрасывать по земле, где нету кур, или сразу забрасывать в крысиные норы. Руки только потом мыть обязательно с мылом или золой. И упаси бог, в глаза если попадёт или царапина на коже живая. Опухнет или вообще помрёшь. Штука очень опасная. Крысы от яда дохли десятками, и Серёга с ведром ходил и собирал их толстые тушки, валяющиеся по всему двору птичника. Это тоже была его неприятная работа. Но дохлая крыса — это всё ж таки не живая.Серёжка помнит, как пацаны один раз запихнули его в сарай, где сено и тара пустая стояли. И дверь на засов закрыли. На улице круглосуточно гул стоит от машины мельничной. Они стоят снаружи, уши к доскам со щелями приложили, тихонько хихикают, слушают. А Серёга к дверям спиной прижался и перед собой смотрит. Глаза к полумраку привыкли, и видно, как то там из-под ящиков, то с другого угла начинают выползать тёмные горбатые тени с хвостами. Собираются вместе и не спеша двигаются к Серёге. Ковром прямо шевелящимся двигаются. Стало понятно Серёге, что сейчас всё, прыгнут, вцепятся и сожрут его заживо.Он тогда кричал так, что заглушил шум движка мельницы. Пацаны, гогоча, убежали. Дверь открыли мужики с мельницы. Серёга вышел оттуда с мокрыми штанами, с трясущимися руками, весь в слезах и соплях.А запихнули его тогда эти четверо его врагов. Пацаны с его же двора и школы. Только на год старше. Генка Рыжий, Толстый Жека, Саня Штык и Витька Фикса. Саня и Витька были двоюродными братьями и всегда вместе держались. И когда Серёжка им попадался по дороге, и было у них настроение и время для потехи, они всегда его ловили: один держал сзади за руки, а второй ставил щелбаны по лысой Серёгиной голове. Потом менялись. Щелбан только кажется, что так — щёлкнул и всё. Если с оттяжечкой да соноровкой — как молотком бьёт. Надают так, что вся рожа у Серёги в слезах, и пенделя под зад потом: иди, мол, плакса. Точно девочка..
Ему все говорили потерпи... С самого детства. И он старался. Но когда терпеть уже нету сил приходит он... И что лучше ,что хуже совсем не понятно... кроме одного - остается только бежать. Бежать быстро и куда глаза глядят. .
Глава 1. Потерпи
И директор, и воспитатели детдома, и та строгая женщина из опеки, что оформляла документы на отъезд сестры Юльки, — все они говорили одно:
— Вот закон примут, он вступит в силу, тогда и поедешь. А пока от нас ничего не зависит. Потерпи.
Андрей, конечно, потерпит. Хорошо. Просто обидно. Уже вроде как настроился поехать. И куда — за границу. За свои четырнадцать лет он дальше своего посёлка и города ни разу нигде не был. И люди из той иностранной семьи такие интересные. Улыбаются постоянно. Да так, что можно легко пересчитать все зубы их белоснежной улыбки. Столько зубов, сколько было у них двоих, не было во всей его прошлой настоящей семье, если пересчитать всех-всех, включая самого Андрюху. Только может собаку не считать.
«Это от плохого питания», — сказал врач про выпавшие Андрюхины зубы на медосмотре, когда их с мелкой забрала опека в детдом. Но это он ошибся. Новые зубы ведь так и не выросли. А здесь-то в детдоме питание было нормальным.
Но закон так и не приняли. Вернее, приняли, но он не подходил для Андрюхи. И получилось так, что он живёт здесь, а Юлька, младшая его сестра, живёт там. За океаном.
Но за неё он уже не переживал. Мелкая — так он её привык называть ещё с детства, с тех времен, когда отец не пил, а мама не болела, — говорила и писала ему, что у неё всё хорошо. Даже отлично. Операцию на позвоночник сделали, она уже двигает обеими ногами. У неё электрическое самоходное кресло и самый настоящий лифт по лестнице на второй этаж. Там у неё своя собственная комната. Джой и Майкл, её приёмная семья, сказали, что не против, а даже наоборот — очень хотят, чтобы она оставалась с ними. Потому что у них своих детей нет. А Андрею они тоже будут очень рады. Когда он наконец-то к ним приедет.
А сейчас Майкл через Красный Крест оформляет ей какое-то разрешение, по которому она может жить и лечиться в этой стране столько, сколько надо.
Три года назад отец, до этого работавший в их посёлке водителем, лишился прав. Он потерял работу и окончательно запил. Ночью он по пьяни залез в поселковый магазин, добрался до водочного отдела, разбил там все и за это сел на пять лет. Мать вначале держалась, потом тоже сильно запила. Андрей тогда учился в пятом классе, мелкая ещё в школу не ходила. Пьющие поселковые родители были, конечно, не редкость. У каждого, если не второго, то третьего одноклассника была такая история. Плохо было то, что дом, в котором жили Андрей с сестрой и редко трезвой матерью, был на самом краю улицы. И туда теперь наведывались все алкаши посёлка. А соседей у них считай не было. Как и родственников.
Помочь, защитить, даже просто накормить — получается, некому. Они с сестрой терпели, мучались и голодали всю осень. А потом перед зимой, когда в доме без дров стало невыносимо холодно, он сам позвонил в службу доверия. На следующий день приехал микроавтобус из опеки и участковый на служебной ниве. Им с сестрой сказали взять свои вещи и школьные учебники, посадили в машину и увезли поначалу в областной интернат. Андрей помнил как они с мелкой обрадовались опеке и быстро засобирались. Они сильно замёрзли, а попить горячего или теплее одеться было не во что. Юльку почти сразу положили в больницу — с продутой шеей или радикулитом грудным, что ли. Короче, с ерундой. Просто она мелкая и врать не умеет.
У неё спросили: болит что-то? Она и сказала что болит шея и хрустит в ушах. В интернате лечить некому, и её, конечно, сразу запихнули в ту районную больничку.
На беду, это было ближе к концу года, и там как раз проходили практику студенты из местного медучилища. Одна из студенток что-то сделала неправильно. Какой-то укол попал то ли в нерв, то ли ещё куда... после этого у Юльки за месяц отказала сначала левая, а потом и обе ноги. И она из этой больницы переехала уже в кресле-каталке в другую. Туда, где были такие, как она, — лежачие и неходячие. Инвалиды, в общем.
Там её и встретили эти иностранцы — Майкл с Джой. Они приехали в Россию специально искать себе ребенка, которому нужна серьёзная медицинская помощь. Хотя сами никакие не медики. Джой вообще никогда не работала. А Майкл — какой-то работяга обычный. Но своих детей у них не было. Документы тогда оформлялись быстро. Уже через полгода Юлька уехала в Америку. Делать операцию. А потом должен был уехать и он. Хорошо было бы сразу вдвоём, но Андрюха не был инвалидом. Ноги у него бегали ого-го как. А пока на него оформлялись документы он ждал. Джой и Майкл подарили тогда сразу ему хороший телефон, по которому звонили и присылали Юлькины фото. А ещё фотографии дома и его будущей комнаты.
Настоящей мальчишеской, потому что она была прямо над гаражом, даже с отдельным вторым входом по лестнице с улицы. А гараж был белого цвета сбоку от дома и под одной с ним крышей. А самое главное в гараже том стоял старый скутер Майкла, на котором он когда-то гонял, когда сам был подростком. Старый это просто название. Выглядел он просто сказочно. Майкл прислал фотку, где одной рукой показывает на скутер. А второй как бы на Андрея. Теперь это, мол, твой будет. Это было перед прошлой зимой и Новый год с Рождеством он должен был встречать уже там. И вдруг что-то случилось. Дед Мороз забыл про Андрюху и ещё про многих таких же Андрюх.
Всем вдруг всё отменили: поездки, операции, скутеры, пальмы, комнаты над гаражами. Оставили районный интернат и комнату на четверых. А ему сказали потерпи и подожди. А потом областной вообще закрыли и его перевели в городской детский дом. Где он снова пошел в школу, уже в третью на своём счёту. А сестра так и осталась там в Америке. И за полгода уже говорила по-английски и понимала почти всё. Смеялась в телефон и была неузнаваемо счастлива. Только жарко очень, говорила она. Но в доме есть кондиционер. А вдоль океана растут огромные пальмы. А сам океан холодный, такой же, как и наше Балтийское море. И в океане, оказывается, там обычно никто не купается. У всех есть бассейны. И у них дома тоже есть бассейн.
Размером с их старый дом в посёлке.
Короче, у мелкой, слава богу, началась буржуйская жизнь. Андрей был очень рад за неё. Она хорошая и никогда не хныкала зря. Жаль, ему с ней вместе не довелось побуржуйствовать.
Эти Майкл и Джой всё равно регулярно ему звонили, но по-русски они знали только несколько слов и просто улыбались и приветливо махали руками в экран. Ещё Майкл через Юльку передал, что поддерживает связь с опекой и администрацией детдома и с юристами. Он будет пытаться законным путём вытащить его к ним. Но когда это получится — сорри, парень, — неизвестно.
Поэтому Андрюха опять слышал это привычное слово. Потерпи. Он его слышал за свои четырнадцать лет жизни сотни раз. И дома от трезвой ещё матери когда буянил отец. И после драк на улице от пацанов-друзей, и сам себе когда был голодный и замерзал с сестрой в доме.
— Потерпи.
Андрюха терпел. Он улыбался Майклу и Джой в экран телефона и махал им рукой. Главное, что у мелкой всё было хорошо.
Глава 2. Центр
В их детский центр тоже иногда приезжали какие-то люди, и даже целые семьи. Они подбирали себе тех, кто хочет жить не в казённом доме, а в доме с приёмной семьей. Теперь так можно. Не обязательно усыновлять. Просто поживи, если хочешь, с нами. Андрюха прошел через две такие семьи. Пожил по нескольку месяцев и больше не хотел. Не то чтобы там обижали или что-то было особенно плохо. Нет, просто там ты вроде как в доме, но чувствуешь себя гостем. Во-вторых, свободы намного меньше. А в-третьих, народу в этих домах было по пять-семь детей. И все приёмные, мелкие и друг другу совсем чужие.
В детдоме как-то поспокойней и посвободней. Даже если и вчетвером в одной комнате. К тому же Майкл переводил деньги на его счёт в детский дом каждый месяц. Они там копились, и когда Андрею исполнится шестнадцать и он уедет в училище в общагу, эти деньги ему должны полностью отдать. А сейчас ему выдавали оттуда что-то вроде стипендии — по три тысячи в месяц. На эти деньги он под присмотром воспитателя обычно покупал сладкое раз в неделю на всю комнату, чтобы угостить пацанов. Ну и себе что надо по мелочам.
Ладно, поживём пока и здесь. В детдоме... Теперь, правда, после принятия нового закона, вывеску детский дом сняли. Её поменяли на «Центр временного пребывания детей, попавших в сложную жизненную ситуацию». Вывеска новая, а всё остальное старое. И по-старому все так и говорили — детдом. Только директриса постоянно доставала и просила не забывать называть дом «центром».
Да что центр, что детдом — всё те же стены. Только спонсоры всякие стали приезжать чуть ли не через день. И это реально напрягало. Придешь после школы, охота просто поваляться и отдохнуть, но Павловна уже бежит:
— Все собираемся в актовом через десять минут!
И все, включая мелкоту, которая ещё в школу не ходила, одинаково дружно ругались про себя и плелись в актовый зал на это надоевшее представление.
Спонсоры в разного цвета мундирах и форме сидели на первом ряду, смотрели всем приевшийся, скучный концерт. Потом оставляли какие-то коробки, долго фоткались на их фоне вместе с воспитанниками и сразу уезжали. А мы все наскоро делали уроки, ужинали, и свободного времени опять ноль. И сразу спать. Режим.
Ещё в комнатах поменяли кровати. Потому что как сказали воспитатели, «нас уплотнили». Кровати поставили двухъярусные, и стали они жить не по три человека, как раньше, а по шестеро — устроили в спальнях целое общежитие. Весь первый этаж отдали под мелких, которых раньше здесь вообще не было. Их свезли со всей области, так как там другие приюты позакрывали. Часть малых, конечно, раздали по семьям. Но это тех, кто одинокий. А у кого были братья или сестры — таких детей люди брать к себе не очень хотели. Потому что по закону брать надо или всех сразу или ни одного. Лишняя обуза. Так что сёстры и братья, кто большими семьями был, жили все вместе. Им так спокойней и веселее даже. А Андрюха один.
А он и привык уже что один.
В бывшей Андрюхиной комнате, где его кровать стояла около окна, теперь сделали игровой зал для малышей. Поставили по кругу цветные парты, покрасили стены, а на стену повесили плоский телек. Пол застелили мягким ковролином. Делали этот ремонт рабочие, которые говорили по-русски с сильным акцентом.
— Вай-вай, — качали они головами, — сколько одних детей тут много, без папа-мама. Плохо, плохо.
И опять качали головами.
Комната та прошлая ещё нравилась Андрюхе, потому что вид из окна был точь-в-точь как у его родного дома в посёлке. Прямо на кусты сирени. Лежишь на кровати, смотришь в окно, а там такое же небо через ветки зимой и тень от листвы летом. Как в детстве. Только дома окна, конечно, были другие. Здесь — чистые, пластиковые, а там — рамы деревянные, с отслоившейся краской и серой пыльной ватой на дне, между треснувшими стеклами. А по краям занавески желтые от дыма табачного. Но вспомнить всё равно приятно.
Ну а так в общем, жить было можно. Еды в столовке навалом, и добавки проси сколько хочешь. Те неприятные, голодные времена в посёлке, когда они с Юлькой ходили к одноклассникам просто ради того, чтобы попить чаю с хлебом и вареньем, окончательно остались позади. И одежда теперь есть на выбор, пускай и не новая. И кроссовки не порваные. Никто тебя особо не достает. А самое главное — вокруг больше нет пьяных людей, от которых в любой момент можно ожидать вообще всё что угодно.
В новой комнате Андрюха теперь делил быт с двумя своими одноклассниками — Антохой Длинным и Юркой с Прибреги. Они были нормальные пацаны. А вот три новеньких, которых привезли из поселкового приюта, были постарше их на год-два и уже брились, выпивали, если было что и курили. Курить днем они ходили за интернатовский забор, а ночью — просто в окно. Пальцы у всех в наколках. Но вели себя спокойно. Осматривались. Учились они не в восьмом, как должны были по возрасту, и даже не в седьмом, как Андрюха с Антоном и Юркой, а только в шестом классе.
Они постоянно подсмеивались над ними:
— Вы, дурачки, формулы ненужные зубрите. А мы одно и то же который год не напрягаясь повторяем. Все равно все только справки получат. Справка это бумажка вместо аттестата. А в ней будет написано, что такой прослушал курс школьной программы. И никому она не нужна. Как и её владелец. А всё потому что детдомовских почти всегда записывали сразу в школьных журналах как учащихся с ЗПР или ОВЗ — короче, якобы с особенностями развития. Так учителям с ними проще. Не надо уроки проверять и вытягивать их из двоек. А детдомовским и наплевать. Уроки не задают и вообще в школу многие только чтобы в столовке пожрать ходили.
Глава 3. Жизнь на курорте
В приёмную семью не на океане, а на море Андрей всё-таки попал. Правда пальм и скутера там не было. И семья новая совсем не такая как Майкл и Джой. Взяли его Ольга и Борис — тоже бездетная пара, но ещё совсем не старые. У них был свой большой дом на Балтийской косе. Этим они Андрея и подкупили. Показали дом и море сразу за оградой сначала на фото. А потом и свозили посмотреть. На участке было все в зелени, стояла баня-сауна с купелью и фитобочкой из настоящего кедра. Как хвастливо рассказывал ему Борис. Комната для Андрюхи была чистая и уютная. А море было сразу за забором. Ещё когда они жили в области в посёлке, Андрюха только мечтал съездить на море. Хотя оно было и недалеко.
На электричке за пару часов доехать. Но на билет нужны деньги. Так что-только с классом когда их возили, Андрюха и был на море. А тут оно рядом, в два шага. И баня с бочкой, и комната своя. И пара эта улыбается как американцы. Только зубы у них не такие белые. Но всё оказалось совсем не так. Как выяснилось позже, парень им нужен был вовсе не ради родительской любви, а чисто как бесплатная рабочая сила для семейного бизнеса — сдачи комнат этого дома посуточно туристам.
Так что комната, которую Андрюхе торжественно пообещали при знакомстве, летом всегда сдавалась приезжим за хорошие деньги. Самого Андрея быстро переселили на неотапливаемый чердак. Там тоже была комнатушка. Как большой шкаф. И как в шкафу там хранились стопки постельного белья, которое постоянно надо было гладить. Если туристов набивалось много, Ольга с Борисом умудрялись сдать им даже собственную спальню. У них все комнаты были с отдельного входа. А сами они уезжали жить куда-то в область, в деревню к своей старухе-родственнице.
Дом на побережье они панически боялись оставить без присмотра, поэтому Андрюха оставался как за главного. Он сторожил территорию, обслуживал постояльцев, убирался, следил за садом и топил для гостей баню. Поначалу всё казалось сносным: туристы бывали щедрыми и иногда подкидывали Андрюхе неплохие чаевые.
Но постепенно Ольга и Борис начали наглеть и требовать от него всё больше и больше. На парня свалили вообще всю грязную работу: он должен был стирать и гладить постельное белье после жильцов, до блеска убирать за ними комнаты, жарить им барбекю на мангале и мотаться в магазин как бесплатный доставщик. Дошло до того, что Борис потребовал отдавать половину заработанных чаевых в «семейный бюджет». А в бане Андрюха теперь был обязан за отдельную плату тереть спины размякшим от алкоголя туристам.
В море за всё это лето он почти так ни разу и не искупался. На пляж просто не оставалось времени — весь день проходил в бесконечной работе от рассвета до заката.
Из опеки, конечно, иногда приезжали с проверками. Но всегда звонили заранее, за день до визита. К их приезду Ольга и Борис разыгрывали настоящий спектакль: наскоро выселяли туристов из «Андрюхиной комнаты», возвращали туда его вещи и создавали видимость семьи. Впрочем, инспекторам из опеки по большому счёту было наплевать. Они задавали дежурные вопросы для галочки, подписывали бумаги, делали пару фотографий, а потом частенько оставались у Бориса бесплатно париться в той самой бане, которую Андрюха для них и топил.
Несмотря на всю эту пахоту и особенно унижения со спинами в бане, возвращаться обратно в центр Андрей всё равно не хотел. Из детдома долетали нехорошие новости. По слухам, те трое старшаков из областного приюта, которые сидели в четвертом классе и брились через день, объединились ещё с приехжими и окончательно подмяли под себя весь этаж. Они завели там свои, жесткие порядки. Похожие на зоновские. Воспитатели то ли не справлялись, то ли просто закрывали глаза, так что в спальнях теперь жилось совсем несладко.
Бывшие соседи Андрюхи по комнате, Антоха Длинный и Юрка с Прибреги, иногда звонили ему и в голос завидовали его новой «жизни на курорте». Они-то думали, что Андрюха там целыми днями валяется на пляже, лопает шашлыки и купается в море.
Рассказывать им правду про чердак, бесконечную глажку чужого белья и Бориса, отбирающего последние чаевые, Андрей не стал. Зачем. Жаловаться он не любил.
А вскоре там в детдоме дела стали совсем хуже некуда. Как говорили пацаны, начался настоящий ад. Те трое старшаков из приюта быстро поняли, что воспиталкам на всё плевать, лишь бы было тихо. Началась глухая, жестокая дедовщина. У всех отбирали всё — от конфет со спонсорских подарков до денег и нормальной одежды, которую выдавали на сезон. Тех, кто пытался вякать или жаловаться, прессовали в туалетах по ночам так, чтобы синяков под одеждой видно не было.
Воспитательницы, уставшие от, как они говорили, от копеечной зарплаты, просто закрывали на это глаза. На все синяки у них был один ответ: — Сами разобрались. Мальчишки же. Подрались и помирились.
Зато теперь в центре железная дисциплина и все слушаются. Эти трое стали как бы помощниками по наведению порядка.
Антоха Длинный рассказывал по телефону, что спать в комнате стало страшно. Эти трое могли среди ночи напиться — когда получалось доставать алкоголь — и поднять всю комнату «на шмон».
Самое паршивое, что эти старшаки очень ждали возвращения Андрея. До них дошли слухи, что парня есть счёт свой денежный, будто его усыновили какие-то богатые коммерсанты на побережье, и они были уверены: у Андрюхи водятся бабки. Они как-то по пьяни так прямо Антохе и заявили: — Пусть твой кореш возвращается, мы его быстро на счётчик поставим. Будет нам на все тут сразу отстёгивать, раз такой буржуй. Или кости поломаем.
Они ведь не знали, что Борис отбирал у Андрея теперь даже копеечные чаевые.
Андрей слушал рассказы пацанов в трубку и соображал. Получалось так, что здесь его держали за раба, а в детдоме ждали как добычу. И бежать из этого капкана было абсолютно некуда.
Так что из двух зол он, пожалуй, выбрал меньшее. Жить здесь. Тут из него хотя бы делали прислугу, а не переломают кости, как будет в детдоме. Да и море, пусть и холодное, было совсем рядом — прямо за забором. И можно было выкроить минутки для него, между уборкой комнат, двора и вознёй с баней.
Скрывал Андрей правду и от Юльки. Мелкая звонила из своей Америки счастливая, вовсю щебетала по-английски и каждый раз наивно расспрашивала, как ему живётся на морском курорте. Она-то помнила, как они в детстве мечтали просто увидеть море.
Андрей включал камеру на телефоне, наводил её на верхушки сосен и темное Балтийское море за забором, улыбался и говорил, что у него всё зашибись. Зачем портить ей радость? Юлька восторженно рассказывала про свой тёплый бассейн размером с их старый поселковый двор, про новую подругу из класса, что она сама уже ходит без помощи, только пока не бегает. Андрей сидел на своём душном чердаке среди стопок чужого постельного белья и молча радовался за сестру. Главное, что хотя бы у неё началась настоящая, человеческая жизнь.
Что может сделать человек , которому одинок , ему 10 лет и он давно уже загнан в угол. Всеми, пацанами со двора, равнодушием взрослых с коммунальной квартиры, пьянчугой теткой, крысами с мельницы. Он может защишаться . Но только так как умеет. И он сделает это. Новый психологический триллер Скидановского
" Я и есть это слово" . Нетрудно догадаться что слово это обзночает совсем не жизнь, а как раз обратное..
Глава 1 . Падение.
Как я стал таким? Не знаю. Первый шаг туда всегда незаметен. Кто знает, почему люди становятся такими. Зло приходит в мир разными путями. У кого-то оно врождённое.
У меня всё началось с детства. Детства, которого-то и не было. И это самое обидное.
Хорошо помню наш южный городок. Недавно человек полетел в космос. Все так радовались. И никто не заметил ещё одного полёта. Только не в космос, а наоборот — вниз. Пока только в овраг. И не человек полетел. А так — есть тут один: тёткин племянник, сирота, малой из квартиры номер пять, девочка-плакса или просто Серый. Вот столько имён у меня к десяти годам жизни набралось.
Я помню, как бежал по пустырю, а они, дворовые пацаны, вчетвером гнались за мной, улюлюкая, — гнали как зайца. Отчаявшись, я прыгнул прямо в овраг, сквозь густые кусты и жгучую крапиву.
Продирался сквозь них так, словно беглый зэк рвётся через колючую проволоку. На самом дне оврага журчал маленький ручей. Я долго сидел около него, смывал грязь с кровавых царапин, плакал и исступлённо мечтал о том, как отомщу. Вот эта-то мечта, наверное, и стала трамплином для моего прыжка. Но не вверх, конечно. А глубоко вниз.
Позже мне стало понятно, почему они меня гоняли. Они были точно такими же, как я. Только трусливее. Эти пацаны могли охотиться только стайкой, да и то не до конца, а лишь до края оврага — на большее у них никогда не хватило бы духу. Погонять жертву ради забавы и отпустить — вот и всё, на что они были способны. Но это не охота дикого зверя. Это тараканьи бега.
В десять-тринадцать лет мир вокруг кажется чересчур резким и контрастным, всё воспринимается острее, чем есть на самом деле. Тогда я был искренне уверен: меня хотят убить. И поэтому всё, что я делал в ответ, казалось мне абсолютно оправданным.
В мыслях я раз за разом крутил один и тот же фильм: суд в нашем местном Доме культуры. Будто я стою на сцене и рассказываю залу, что они со мной творили, а главное — что хотели сделать. Люди в зале слушают молча, насупившись, а потом встают и выносят вердикт: «Таким подонкам наказание только одно — смерть».
Именно тогда в моём внутреннем кино впервые появилось это слово. Слово, которого боится любой человек. Особенно тот, кто считает себя жертвой. Но я его больше не боюсь. Потому что я и есть это слово.
Глава 2. Девочка-плакса
В тот день я кое-как отмылся от грязи и даже застирал рубашку. Тётка за неё точно прибьёт. Эту несчастную рубаху до меня переносили все дети постарше из нашей коммунальной квартиры. Она досталась мне по наследству, как и остальное тряпьё. Тогда так было принято. Новая одежда доставалась самому старшему. Потом её донашивал тот, кто помладше и поменьше. И так по цепочке.
Я в той квартире был самым мелким по росту и комплекции из тех, кому перепадала одежда. Мне и доставалось в последнюю очередь тряпьё, годившееся уже только на тряпки. Но к чужим обноскам я давно привык. Как и к привычке доедать с чужих тарелок вкусные куски, пока никто не видит.
Тётка упорно не отдавала меня в детдом, хотя соседи и учителя в один голос советовали ей это сделать. И дело тут вовсе не в жалких двенадцати рублях опекунских выплат, которые она получала за меня. Повзрослев, я осознал: она просто пыталась превратиться из вечной жертвы-неудачницы хоть в какого-то хищника. Из породы тех беззубых, слабых тварей, которых стая давно выставила вон и которым остаётся охотиться лишь на самых маленьких и беззащитных.
Знаете, такая волчица-изгой, способная питаться одними мышами. Ну и ещё, конечно, ей хотелось показать миру, что она не спившаяся скотина, а человек. Помогает вот, взяла сиротинку.
Вечером дома, лёжа на тахте за занавеской, я придумывал план мести. Главным заводилой у них был, конечно же, Рыжий Генка. Он невзлюбил меня с самой первой встречи. В тот год, когда Генка переехал со своей матерью и кучей мелких детей к нам в дом, прямо в наш подъезд, мы поначалу даже как бы подружились. Он хвастался вещами, которые привёз из деревни: показал армейский фонарик со шторками, патроны и пугач под них, сделанный из загнутой трубы.
Тот пугач мы сразу замотали в тряпку, отнесли в дровяной сарай и засунули глубоко в поленницу у самой стены, в угол, куда никто не доберётся. Патроны тоже завернули в промасленную тряпку, завязали узелком и спрятали рядом. Это я придумал туда спрятать. Генка уверял, что пугач бьёт без промаха метров на десять и насквозь пробивает доску толщиной с палец. Мы продружили несколько дней, пока он сидел с малыми дома, а его мать искала работу.
А когда настали выходные, Генка вышел во двор и сразу познакомился с пацанами. Те у него и спросили: «А чё ты с девчонкой этой лысой ходишь, что ли?» Девчонкой они называли меня за то, что я, тогда ещё десятилетний пацан, пускал слёзы от всякой, по их мнению, ерунды.
«Он же плакса в юбке», — сказали они Генке. И Генка сразу отвернулся от меня. А потом стал травить и смеяться хуже остальных. А посмеяться, конечно, было над чем. Тётка меня одно время в платье девчачье одевала — вот для всех потеха была.
Тот случай со старым платьем, которое тётка нацепляла на меня, отправляя гулять на улицу, я тоже хорошо помню. Тётке где-то отдали его: мол, материал хороший, распорешь да сошьёшь пацану что-нибудь. Но перешивать ей было лень. Она надела платье на меня, поправила кружева и сама усмехнулась. И отправила гулять. Я послушно вышел во двор, и через минуту меня окружили хохочущие дети.
Но тётка даже тогда сказала: «Детское и чистое! Какая разница, кто носит? Пусть гуляет, за своими смотрите!» Так она отвечала соседям, которые говорили, что нехорошо мальчишку в девчачье наряжать и что дети во дворе надо мной смеются.
А вид у меня и правда был — обхохочешься. Стригли меня всегда наголо. Стриг старый дед-сосед сломанной машинкой и вечно оставлял клочки волос на макушке. И пока они отрастали, я был похож на какой-то дикий куст: уши в стороны, шея худая, а на теле — платье с оборочками.
Я потом это платье выкинул втихаря. Получил, конечно, тяжёлую затрещину от тётки, но зато хоть перестал смешить весь двор.
Глава 3. Четверо
Вечером я лежал на своей тахте, уставившись в потолок, и слушал трансляцию концерта по радио. Из динамика гремел марш, тяжёлый, с яростными ударами барабанов: пам-бара-пам, рара-пампампам... Под этот грохочущий ритм во мне созревал план. Он рождался чётким и ясным, будто его чертили тушью на бумаге. К моменту, когда диктор объявила, что вы прослушали какого-то Вагнера, я уже до мельчайших подробностей знал, что сделаю с ними.
Настоящих врагов было четверо. Илюху я в расчёт не брал. Из всех пацанов двора он единственный относился ко мне просто равнодушно, без злобы. Когда мы оказывались наедине и вокруг никого не было, Илюха мог даже подкинуть мне яблоко.
Пацаны таскали яблоки по ночам из городского сада. Забор был невысокий, хоть и с проволокой. Для дворовых пацанов это не забор. В саду росло сотни две фруктовых деревьев.
Жил там в избушке и сторож с собакой и ружьём. Когда собака лаяла на пацанов, сидящих на ветках как скворцы, он палил из двустволки по верхушкам деревьев, заходясь хриплым матом. Стрелял он, наверное, солью — не знаю, ни разу ни в кого не попал. А пацаны, давясь от смеха, связывали рукава рубах узлами и набивали получившиеся мешки сочными, кривобокими плодами. Потом объедались до боли в животе.
Меня на эти ночные вылазки, понятно, никто не звал. Но длинный Илюха иногда делился добычей — только тайком, оглядываясь по сторонам. Так что пусть Илюха живёт. Он это право заслужил.
А первой жертвой станет вовсе не Рыжий Генка. Нет, Генку я оставлю на потом. Пусть посмотрит со стороны. Пусть помучается, гадая, придёт или нет его черёд. Он будет последним из четверых. Бац — и сразу прикончить — это слишком легко для него. Это несправедливо.
Первым пусть умрёт Толстый Жека. Именно он рассказал Генке про Серёгину кличку — девчонка. Да по-другому он к Серёге никогда и не обращался:
— Эй, девочка, а ты чё лысая такая?
Так он обычно говорил Сергею, увидев его во дворе. А если Сергей ещё и ел что-то — даже простой чёрный хлеб, политый пахучим маслом и посыпанный солью, или обычный огурец, — обязательно заберёт. Если понравится — съест. Нет — надкусит и скажет:
— Фигня какая, — и выбросит в кусты.
А Серёге — пенделя: чеши, мол, отсюда. Вот с едой-то у Серёги план и возник. Только еда будет с сюрпризом.
Глава 4. Птичник
Сразу за фруктовым садом, принадлежавшим соседнему совхозу, находился птичник. Держали там кур-наседок, выводили птенцов, а в основном откармливали индюшек. Отжирались они там до свинячьих размеров. Кормили их дроблёнкой с паровой мельницы, находившейся рядом.
Раньше всегда так делали. Если строили мельницу — рядом обязательно пристраивали птичник. Мужики зерно привозят, перетаскивают мешки туда-сюда. Зерно немного просыпается. Птицам — прикормка. А при птичнике обязательно мальчонка на службе. Корм носит, яйца и птенцов собирает, убирает за птицами и, в общем, делает всё, на что способны быстрые и ловкие детские руки.
Так как тётка работала там на птичнике скотницей — убирала навоз за индюками и мешала дроблёнку с мелом и рубленой травой, — то мальчонкой этим был, конечно же, Серёга.
Помимо обычных обязанностей помощника тётки, у него была одна особенная работа. Днём, после обеда, когда на площадке возле мельницы начиналась самая суета, он уже был там. Ходил с мешком, перекинутым через руку, как ходят по рынку карманники. Только под мешком в руке у него была не заточенная бритва, чтобы карманы резать, а шило — длинное и острое.
Ходит он, обмирая от страха, бродит между телег и машин. Вертит лысой головой, оглядывается кругом. Как увидит, что кто-то из приезжих мужиков зазевался, — подкрадётся и шилом мешок: тюк! И дырка небольшая. А из неё зерно потихоньку и сыплется. Куры и индюшата хоть и глупые, а знают уже. За Серёгой прям табуном ходят. И просыпанное зерно вмиг подбирают.
Серёге, конечно, доставалось подзатыльников от мозолистых, словно деревянных, ладоней крестьян, приехавших на мельницу. И сильных, таких, что аж искры из глаз. И просто так: беги, мол, засранец. Этакая подкормка птиц, конечно, была придумана самой тёткой. Чтобы и куры сыты были, и она дроблёнку в мешочках домой таскала. А потом меняла на что угодно. Даже на деньги.
Кроме мужиков с мешками, Серёгиными главными врагами на птичнике были крысы. Жили они в норах прямо под птичниками, целыми сотнями, и не боялись никого и ничего.
Сжирали корм, таскали яйца, ловили птенцов. Никакие кошки не могли с ними справиться. Не родилась ещё такая кошка, которая может победить крыс, живущих на мельницах. Три-четыре мельничные крысы могли даже напасть на небольшую собаку, сдуру забежавшую на их территорию. Серёга боялся их до дрожи.
Особенно когда они прыгали по двору или скачками бежали в его сторону. Крысы, видимо, понимали, что Серёга их боится, и, как только видели его одного, сразу несколько штук вылезали и спешили к нему. Прогоняли его. Или, наоборот, догоняли.
Тёткина задача была крыс этих травить. Яд привозили в железных банках, как консервы. Внутри была густая масса, похожая на пластилин. Её надо было выковыривать палочкой и кусочками разбрасывать по земле, где нет кур, или сразу забрасывать в крысиные норы. Только руки потом обязательно мыть с мылом или золой. И упаси бог, если в глаза попадёт или на свежую царапину. Опухнешь или вообще помрёшь. Штука очень опасная.
Крысы от яда дохли десятками, и Серёга с ведром ходил и собирал их толстые тушки, валявшиеся по всему двору птичника. Это тоже была его неприятная работа. Но дохлая крыса — это всё ж таки не живая.
Серёжка помнил, как пацаны однажды запихнули его в сарай, где стояли сено и пустая тара, и закрыли дверь на засов. На улице круглосуточно стоял гул от мельничной машины. Они остались снаружи, приложили уши к щелястым доскам и тихонько хихикали, слушая.
А Серёга прижался спиной к двери и смотрел перед собой. Глаза привыкли к полумраку, и стало видно, как то из-под ящиков, то из другого угла начинают выползать тёмные горбатые тени с хвостами. Собираются вместе и не спеша двигаются к Серёге. Прямо ковром шевелящимся ползут. Стало Серёге понятно: сейчас всё — прыгнут, вцепятся и сожрут его заживо.
Он тогда кричал так, что заглушил шум мельничного движка. Пацаны, гогоча, убежали. Дверь открыли мужики с мельницы. Серёга вышел оттуда с мокрыми штанами, трясущимися руками, весь в слезах и соплях.
А запихнули его туда те самые четверо врагов. Пацаны из его же двора и школы. Только на год старше. Генка Рыжий, Толстый Жека, Саня Штык и Витька Фикса.
Саня и Витька были двоюродными братьями и всегда держались вместе. И когда Серёжка попадался им по дороге, а у них было настроение и время для потехи, они всегда его ловили: один держал сзади за руки, а второй ставил щелбаны по лысой Серёгиной голове. Потом менялись.
Щелбан только кажется, что так — щёлкнул и всё. Если с оттяжечкой да сноровкой — как молотком бьёт. Надают так, что вся рожа у Серёги в слезах, и пенделя под зад потом: иди, мол, плакса.
У меня здесь есть уже четыре поста, один подписчик и маленькая горстка реакций - ✨вау ✨
Приятное
Решила выкатить немного текста с вводной информацией, дабы объяснить почему я на данном ресурсе уже 9 лет, а с постами разродилась только сейчас
Так же я знаю, что это никому не нужно, но никто никого не заставляет это читать
Основное: художник Ж(31), в анамнезе склонность к самокопанию, алкоголизму и бесконечная любовь к котам
Домашние животные - есть (1шт)
Синдром самозванца - есть (∞)
Уважаю масло, но могу и в другие материалы
Предпочитаю в основном квадратно-холстнакартонное, иногда могу вертикально-прямоугольно-картонное
Постоянной мастерской нет, пишу где придется, как придется, в разных позах, в квартире, на балконе, на полу и тд.
Рисовать люблю с малого возраста, предположительно по причине отсутствия в нашей деревенской семье телевизора и периодическим подгонам альбомов/карандашей/фломастеров со стороны сочувствующих приезжих городских родственников
Скучное детство взрастило меня сначала как срисовывальщика, потом как художника-самоучку, а по итогу получился дипломированный (дважды, простигосподи) учитель ИЗО, который терпеть ненавидит систему образования
По специальности не работаю, на жизнь не жалуюсь, рисую по вдохновению и телек по-прежнему не смотрю
До недавнего момента никуда свои работы маслом не выкладывала, никакую известность не имею
Ничего не продаю
Ссылок не прикрепляю
Денег не прошу
В теги не умею
На этом краткий экскурс все
Благодарный кивок тому, кто досюда дочитал (это были самые бесполезные 3 минуты твоей жизни)
В шесть лет я по собственной воле села за ручной сепаратор и прокрутила три больших бидона молока. Крутить нужно было долго и, главное, равномерно, чтобы сливки имели однородную консистенцию. Купили мне за это красивое платье с воланами. Счастью моему не было предела...
