Учебник «Политическая экономия» под ред. Островитянова. Личный отзыв
«Политическая экономия» под редакцией Островитянова - учебник, который писали восемнадцать лет, рецензировали сотни специалистов. Это добротно сделанный документ своей эпохи - и именно поэтому интересно посмотреть, что в нём устроено крепко, а что не выдерживает переноса ни на советскую практику следующих лет, ни тем более на сегодняшнюю экономику.
Начнём с того, что лежит на поверхности самого текста, без интерпретации.
Формула про закон стоимости стала визитной карточкой советской политэкономии: «Экономический строй социализма ставит действие закона стоимости в строго ограниченные рамки... закон стоимости при социализме не может играть роли регулятора производства». Любопытно, что несколькими страницами дальше тот же учебник признаёт: «низкие заготовительные и закупочные цены на картофель, овощи, молоко, мясо и зерно тормозили их производство», а повышение цен «явилось весьма важным стимулом увеличения их производства». В одной и той же главе цена описана и как нечто, не способное регулировать производство, и как явный регулятор производства в зависимости от того, какой абзац читать. Текст эти два утверждения не сводит друг с другом, просто кладёт рядом.
Коллективизация описана как процесс по большей части закономерный и поддержанный снизу: «крестьяне вступали в колхозы уже не отдельными группами, а целыми сѐлами и районами», сама «революция... была проведена сверху, по инициативе государственной власти, при прямой поддержке снизу, со стороны миллионных масс крестьян». Раскулачивание сведено к формуле «крестьяне, организуя колхозы, забирали у кулаков землю, скот, инвентарь, раскулачивали их» - без статистики репрессий и депортаций. Голод 1932-1933 годов, во многом являющийся следствием тех же хлебозаготовок, в этой главе не упомянут вовсе.
Тезис об абсолютном обнищании пролетариата при капитализме подан как установленный факт, не зависящий от времени: «факты свидетельствуют о том, что при капитализме жизненный уровень рабочего класса всѐ более и более снижается». В подтверждение приведена статистика по зарплате и безработице в США, Англии, Франции — но вся она обрывается на конце 1930-х. Послевоенный рост реальных доходов в западных странах, который к 1954 году уже был заметен несколько лет, в текст не вошёл, хотя хронологически был доступен авторам.
И, наконец, формула про капитализм как уже доказанно обречённую систему: «капитализм, вступив в последнюю стадию своего развития, вполне созрел для смены его высшим общественным строем - социализмом». Не гипотеза, не тенденция - установленный факт.
Все эти места объединяет одна и та же логическая особенность: текст не подделывает наблюдаемые данные, но там, где нужно сделать прогностический или причинный вывод, он подменяет анализ механизма готовой формулой, верность которой не проверяется ничем, кроме самой формулы. «Закон стоимости ограничен объективными условиями» - но никакого критерия, при каких условиях ограничение снимается, нет. «Капитализм созрел для гибели» - но никакого порога, по достижении которого это можно было бы зафиксировать как случившееся, тоже нет.
Это сразу объясняет, почему сама архитектура книги плохо переживает столкновение с реальностью, выходящей за пределы 1954 года.
Вся структура учебника - от первобытно-общинного строя через капитализм и переходный период к социализму и коммунизму - устроена не как описание одного исторического маршрута, а как закон, обязательный для всех обществ. Введение прямо называет задачей политэкономии вскрытие «законов возникновения, развития и гибели капитализма» и обоснование «неизбежности социалистической революции». Для постсоветских экономик, которые не идут по линии «социализм -> коммунизм», а откатываются назад, смешивают рыночные и плановые элементы, застревают в гибридных формах, этот каркас не предусматривает теоретического места - попятное движение в нём просто не предусмотрено как возможность.
Та же проблема с критерием социализма как такового. Учебник систематически отождествляет рост государственной собственности и сужение товарных отношений с движением к коммунизму. Это работало как описание советской экономики 1954 года, но плохо переносится на сегодняшние госкапиталистические модели - китайскую, российскую, страны Залива, - где концентрация активов в руках государства прекрасно сочетается и с авторитарным капитализмом, и с распределением рентных доходов в интересах узкой группы, без всякого отношения к снятию товарного производства. Метрика учебника здесь скорее путает, чем помогает: по формальному критерию собственности государственный капитализм легко спутать с движением к социализму, хотя по сути это разные вещи.
Заключительные главы строят анализ мира вокруг бинарной схемы - два лагеря, один загнивает, другой растёт. Эта рамка не даёт категорий для анализа сегодняшней многополярности, где деление идёт не по линии собственности на средства производства, а по совершенно другим осям - центр и периферия мировой экономики, валютная гегемония, технологическое лидерство. Навязывать этой картине схему «социалистический блок против капиталистического» значит подгонять реальность под структуру, которая для неё уже не подходит.
И сквозная черта всей книги, а не отдельных глав - то, как в неё вписаны решения партии и правительства: они вводятся не как предмет анализа, а как прямая иллюстрация уже выведенных «объективных законов». Это устроено так, что текст в принципе не может зафиксировать момент, когда текущая политика расходится с провозглашённой теорией - любое решение власти автоматически описывается языком уже готовых закономерностей. При переносе этой архитектуры на сегодня она работает как готовый шаблон легитимации для любой власти, которая объявляет себя продолжательницей правильной линии, вне зависимости от того, что она реально делает.
Если же зайти с другой стороны и спросить, описывает ли этот аппарат сегодняшнюю экономику напрямую - платформы, шеринг, гиг-работу, - ответ скорее нет, и именно там, где категории учебника наиболее жёсткие и детализированные. Деление труда на простой и сложный, переменный и постоянный капитал - всё это предполагает чёткую границу: либо ты владеешь средствами производства, либо продаёшь свою рабочую силу тому, кто ими владеет. Водитель платформенного сервиса формально владеет машиной - средством производства - но не контролирует ни цену, ни условия доступа к заказам, которые определяет алгоритм. Это фигура, которая одновременно владеет капиталом и находится в положении наёмного труда по степени фактического контроля - и учебник просто не предусматривает такого гибрида: применить категорию «пролетариат» здесь не совсем верно (он владеет средством производства), применить категорию «простой товаропроизводитель» тоже не совсем верно (у него нет автономии в установлении цены, которая определяет эту фигуру в логике учебника).
То же самое - с прибавочной стоимостью. В учебнике она извлекается из труда, приложенного к капиталу владельца завода: капиталист инвестирует в станки и присваивает разницу между стоимостью труда и стоимостью продукта. Платформа же не владеет почти ничем материальным - она владеет данными и алгоритмом сопоставления спроса и предложения. Прибыль извлекается не из эксплуатации труда в производственном процессе в классическом смысле, а из контроля над точкой пересечения множества формально независимых акторов, ни один из которых не находится с платформой в трудовых отношениях.
Шеринговая экономика стирает другую границу, принципиальную для учебника, - между производительным и личным потреблением. Категории книги жёстко разводят предметы личного потребления (на которые распространяется «ограниченное» действие закона стоимости) и средства производства. Человек, сдающий квартиру через краткосрочную аренду или машину через шеринг, превращает потребительский актив в источник дохода, не переходя при этом в категорию предпринимателя в традиционном смысле - учебник такой гибридной фигуры просто не предусматривает.
И, наконец, размытие границы между пролетариатом и буржуазией происходит не только через гиг-экономику, но и через финансовые рынки как таковые: значительная часть формально наёмных работников через пенсионные фонды и акционерные программы одновременно продаёт труд и получает доход с капитала. Учебник строит класс через жёсткую дихотомию - владеешь заводом или не владеешь, - и спектр промежуточных, частичных, диффузных форм собственности в эту логику не вписывается, потому что вся аргументация держится на резком антагонизме двух полюсов, а не на градации между ними.
При этом полностью списывать аппарат со счетов тоже неверно: на уровне самых общих абстракций он продолжает что-то ловить. Прибавочная стоимость как присвоение части ценности, созданной чужим трудом, без полной её оплаты - работает и для платформенной экономики, просто механизм извлечения другой. Тенденция капитала к концентрации, описанная в главах об империализме и монополиях, неплохо узнаётся в том, как несколько технологических гигантов захватывают рынки за счёт сетевых эффектов - хотя укрупняются они не через слияние заводов, а через данные и инфраструктуру.
Из всего этого, как мне кажется, следует вывод, который не сводится ни к «учебник никуда не годится», ни к «он по-прежнему всё объясняет». Как учебное пособие книга во многом хороша до сих пор: изложение последовательное, категориальный аппарат вводится методично, базовые механизмы капиталистической эксплуатации - прибавочная стоимость, концентрация капитала, противоречие между общественным характером производства и частным присвоением - объяснены внятно и пригодны как первый вход в марксистскую политэкономию для человека, который раньше с ней не сталкивался. В этом смысле списывать книгу в утиль было бы интеллектуально нечестно по отношению к её действительным достоинствам.
Но за семьдесят лет вокруг этого костяка накопился слой, который уже не работает, потому что авторы описывали свою действительность, а не действительность вообще. Закон стоимости без операционального критерия, формула об обречённости капитализма как уже состоявшемся факте, бинарная картина мира, категории класса, заточенные под фабрику с чёткой границей между трудом и капиталом, - всё это держится не на пустом месте, но и не масштабируется на платформенную экономику, на постсоветские гибридные режимы, на государственный капитализм XXI века. Учебник в этих местах не столько искажает, сколько молчит - он не предусматривает понятий для явлений, которых не существовало в момент его написания.
Отсюда практический вывод для современного марксиста: правильная реакция на это - не реставрация и не подгонка старых формул под новые явления через всё более изощрённые оговорки, а написание нового учебника. Такого, который удержит то немногое, что действительно работает на любом историческом материале - анализ присвоения прибавочной стоимости, тенденцию к концентрации капитала, - но построит его на категориях, которые с самого начала рассчитаны на негомогенный, гибридный, платформенный, многополярный мир, а не выводятся апостериори как заплатки к схеме полувековой давности. «Политическая экономия» под ред. Островитянова в этом смысле остаётся хорошим учебником истории советской экономической мысли и неплохим введением в азы - но не инструментом анализа сегодняшнего дня, и делать вид, что один текст может выполнять обе эти функции одновременно, означает портить и то, и другое.
