Все, внучки! Запенсионерилась я... Такого монстра вырастила, хоть на выставку аномалий вези...

Хотела утром отхлебнуть из банки чайного гриба. Мой Прохор настаивался целых 3 дня, пузырился, ядреный такой стал… Заглядываю внутрь, и тут смотрю, а у гриба зубы торчат...

Ровные такие, белые и огромные, что жуть.

У меня аж давление снизилось! Деда своего зову, кричу, схвотясь за сердце:

- Ой, не могу... Илюша!... Илья, подь сюды! Тут Прохор изменился...

На кухню на полусогнутых заходит дед. Ползает на карачках и под стол заглядывает, под плиту…

Я ему ору:

- Илья, отойди от греха! У нас гриб зубами оброс, того и гляди куснет! Правы были на Рен ТВ, когда говорили, что грибы инопланетные паразиты, которые отбирают разум.

Дед поднимает голову, смотрит на меня беззубым ртом и шамкает:

— Шуроцька… Я тут вставную челюсть потерял! Не видела?

Девки, я не знала, то ли идти за корвалолом, то ли деда этой банкой огреть. В общем, зубы мы выловили, а дед теперь пьет чайный гриб под моим присмотром.

Источник: https://vk.ru/wall-242362675_4

Решил сходить в лес за грибами: последние денечки теплые стоят, да и с утра солнышко начало выглядывать, надо пользоваться моментом. Пошел в сарай за резиновыми сапогами, и случайно взгляд остановился на старой корзине. А что, подумал, пойду с ней, хотя маловероятно, что столько наберу — грибы уже почти отошли; тем не менее — руки в ноги и вперед. Иду, радуюсь, а сам думаю: а откуда у меня в сарае это плетеное творение? И как осенило: вот дырявая память, так это же дедов подарок, вот чудо какое! И само собой вспомнилась история из прошлого.

Дед с бабушкой из деревенского дома в середине 80-х переехали в двухкомнатную квартиру, которую он получил по личной просьбе от горисполкома как инвалид войны. Так случилось в жизни, что дом они с бабушкой оставили семье младшего сына, но сейчас не об этом. Одно дело — в своем доме: всегда есть чем заняться, и мои старики очень хорошо понимали, что самый главный враг — это телевизор и сидячий образ жизни. Надо сказать, что дедушка продолжал работать до 73 лет. До официальной пенсии он был начальником цеха на заводе, а после выхода на пенсию — самым обычным сторожем на железной дороге; там был удобный график, и времени на хозяйство хватало, все шло, как должно было быть, а тут, нате вам, удобства. Поначалу он обшил балкон доской, перетянул все полы, утеплил входную дверь, сделал полки в ванной, но это все были разовые занятия. Вот однажды, прогуливаясь с бабушкой за домом возле озера, обратил внимание на ивняк, что обильно рос в низине рядом с большой водой, и в голову пришла идея плести корзинки. Последний раз ему показывал, как плести, его дед, так сколько лет прошло, в те времена никакого интернета и ИИ не было, и он по наитию, методом проб и ошибок стал сам вспоминать это ремесло. Когда у человека есть стремление и воля, он, будучи с нормальными мозгами и руками, растущими из правильного места, добьется своего. Я лично был свидетелем, как все начиналось и как продолжалось, так сказать, выход на планируемую мощность, на уровень производства. Да, первые работы были кривоваты, и дедушка вкладывал огромные усилия. В процессе набития руки сам изготовил нужный инструмент, ножечки там всякие острые, и потихонечку дело пошло в гору. Это было не просто хобби или развлечение, это была заботливая радость и занятие также для бабушки, которая, простите, после парализации своей клюкой со стула сгребала кору и обрезки веток; надо было видеть, как они радовались, занимаясь совместным делом, как происходило обсуждение и сколько было восторга, когда дед ставил на табурет готовое изделие. Через некоторое время он делал разные корзины не только по размеру, но и по предназначению, особое усердие требовали бельевые корзины. Куда, спросите, девал? Да просто раздавал бесплатно соседям, родственникам... Заказы принимал, деньги давали, а он не брал, такой вот был человек: считал, что государство ему пенсию хорошую платит и бабушке тоже, им вполне хватало, более того, детям помогали, а корзинки — для души.

У меня уцелела одна из первых работ дедушки, не сказать, что идеальна, но еще точно послужит. Важно другое: это добрая память и пример того, как люди поколения наших дедушек и бабушек умели в простых вещах найти пользу и радость и делиться этим с окружающими безвозмездно. Сможем ли мы сотворить что-то хотя бы близкое? Меня терзают сомнения: обмелели, поистратились, мало кто хочет работать головой и руками; чуть что — сразу лезем в смартфон, вот и живем, а радости совсем мало, а она же рядом, за околицей. Так что наберу сегодня грибов, нажарим с картошкой и за вечерним ужином с супругой вспомним наших добрых предков, пытаясь хоть чуть-чуть быть их достойными.

Мое восприятие «бабушек» долгое время было одноклеточным. В лучшем проявлении бабушка — это такая Арина Родионовна, теплая печка, рядом с которой уютно засыпать в стужу. Уменьшительно-ласкательный суффикс делал свое дело — форматировал восприятие. Помимо тепла и уюта она еще и в хозяйстве может пригодиться: вон классик даже выпивал с нею вместе.

Темную сторону бабушек я видел сквозь собирательный образ Бабы Яги. Действительно, к старости некоторые женщины наживают себе острые лица, о которые можно порезаться с первого взгляда. Никакого уюта в них нет — окна нараспашку, и отовсюду сквозит какая-то внутренняя бездомность.

Однажды я сидел в гостях у друга детства. Мне тогда было лет двадцать, я оканчивал институт. Мы с ним вспоминали свое советское счастливое голодранство, рассматривая старые фотографии. Я обратил внимание на раритетный альбом со спутником на обложке, лежавший в глубине ящика.
«О, это моей бабушки, ничего интересного,» — прокомментировал друг.
Я все же попросил разрешения посмотреть.
«Бабуль, можно Олег твой альбом посмотрит?» — крикнул друг.
«Да, конечно!» — прилетело обратно из соседней комнаты через коридор. Бабушка жила в той же квартире вместе с родителями друга и с ним самим.

Я открыл альбом на первой странице и принялся листать. Ничего выдающегося, обычные желтые листья чьей-то судьбы, как в любом парке по осени, как в любой жизни в старости. Снимки детей, женщин, мужчин, черно-белого неба, серого солнца, застывшего навеки моря, горделивых зданий, от которых сейчас и кирпича не найти.

Но на середине альбома я задержался. Меня зацепили несколько похожих фотографий какой-то девушки. Это была полноценная фотосессия, как бы мы сейчас сказали, такой ретро инстаграм. Девушка позировала в интерьере. На заднем плане мелькали то старый ламповый радиоприемник, то картины на стенах, то окно с гардинами. Снимки были очень качественные, даже профессиональные, словно с обложки журнала.

Возможно, это впечатление возникало от того, что девушка на фото была божественно хороша. Я даже как-то застеснялся ее красоты. Мне показалось, что если я посмотрю чуть подольше, то рискую в нее влюбиться (тогда я еще не был женат, тогда мне еще было можно). Девушка на пожелтевших карточках улыбалась так, что черно-белые фотографии на мгновение становились цветными. Она улыбалась до перехватывания горла, до бабочек у меня в животе.

Я поспешил перевернуть страницу. Затем шли еще какие-то снимки, все современнее и современнее, а в конце альбома на последних листах я уже без труда узнавал бабушку моего друга — на даче, на лавочке, за столом.
Я закрыл альбом и вернул его другу.
«Интересно, — процедил я из вежливости, — девушка там одна на фото, очень ничего. Родственница ваша?»
«А, — протянул товарищ, сразу поняв, о чем я говорю, — ага, родственница. Бабушка моя».

Я несколько секунд просидел молча, пока мой чайник не закипел.
Я взял альбом у друга обратно, буквально вырвал из рук. Открыл посредине на странице с фотографиями девушки. Перелистал в конец на страницу с фотографиями бабушки. Потом отмотал назад. Затем перемотал вперед. Проделал этот нехитрый мультипликационный трюк еще пару раз.

«Это та же самая бабушка, что и на последних фото?» — задал я один из своих фирменных идиотских вопросов.
«Та же, та же,» — ответил друг с интонацией «и тебя вылечат».
Я держал в руках альбом, ошарашенный, и внутри меня искрился разорванный напополам шаблон.

В этот момент в коридоре раздалось шарканье, и в нашу комнату вошла бабушка. Она принесла нам на подносе чай с пряниками.
«Ой, бабуля, да не стоило,» — сказал ей друг.
Старушка поставила поднос и выпрямилась. Она не сразу ушла, видимо, ей нужно было отдышаться. Ей тогда было уже слегка за восемьдесят. Слышала она прекрасно, а вот ноги слушались плохо, как бы ни пытался докричаться до них мозг. Пожилая женщина смотрела прямо на меня. Мне стало неловко. Я поднял альбом, открытый на ее девичьих снимках, и произнес вторую идиотскую фразу за день:
«А это вы!»

Она всплеснула руками, словно увидела привидение.
И улыбнулась. Той самой улыбкой со старой фотографии.
И в этот момент кто-то запустил современный голливудский блокбастер со спецэффектами.

Бабушка на моих глазках начала рассыпаться на пиксели. Пучок седых волос порвал резинку и разбежался на тысячи чернеющих змей. Морщины моментально разгладились, как будто по ее лицу провели утюгом времени. Глаза засверкали, точно их протерли от пыли.
Улыбка не стареет. Передо мной стояла потрясающая красавица, девушка с пожелтевшего снимка. По комнате вокруг нас летали бабочки, выпорхнувшие у меня из живота.

Как часто наши бабушки для нас — это всего лишь последняя страница фотоальбома. Как опрометчиво мы забываем перевернуть ее, чтобы увидеть чудо стариковской молодости. Как сложно нам поверить в то, что под Поленовым скрывается Айвазовский, что в тихом пруду тоже могли бушевать девятибалльные страсти.
Как жаль, что наши старики уходят от нас неразгаданными и нераскрытыми, как старый фотоальбом...
© Олег Батлук