0 просмотренных постов скрыто
Древнейшая профессия: Кожевник (осторожно, много сексизма, может травмировать)
По два раза в год, аккурат после недель показов в Нью-Йорке, Милане, Париже и Лондоне, дикари «накладывают» в интернете кучки мнений по поводу своего видения моды. Впрочем, люди всегда особенно любили смаковать собственное невежество.
А ведь мода — это суть человека, и пришла она к нам практически сразу, как только человек разумный окончательно обзавёлся развитым неокортексом.
Давайте погрузимся в историю одежды, будет интересно, обещаю. Все в жёлтый автобус!!!
Когда-то на Африканском континенте, в колыбели человечества, голопопые хомо сапиенс жили в своё удовольствие: без рилсов, офисов и интернетов. Кушали, занимались сексом и дразнили диких животных. Причём сексом занимались явно чаще, чем дразнили хищников, поэтому довольно быстро по меркам планеты "Земля" настал момент, когда халявная еда закончилась. А так как соцсетей не было и люди не могли пилить ролики на тему «как всё вокруг дорого и плохо», пришлось как-то разруливать ситуацию. Человек пошёл искать новые сытные места.
Но вот беда: чем дальше племена разбредались по Евразийскому континенту, тем становилось холоднее. Летом ещё куда ни шло, но потом с неба начинала падать белая холодная гадость, температура падала, и голая попа быстро понимала, что дело дрянь.
Человек — существо наблюдательное: он смекнул, что звери-то вокруг не мёрзнут. Почему? Потому что у них есть тёплая шерсть! Значит, эту шкуру надо просто экспроприировать.
Сказано — сделано. Завалил бизона или молодого мамонта, содрал шкуру, накинул на плечи — и вроде сразу потеплело. Но тут в процесс вмешалась природа со своим мастер-классом по материаловедению.
Шкура, отделённая от основной части животного, моментально промерзала насквозь, превращалась в твёрдый каменный кокон и наглухо переставала греть. Двигаться в ней было нереально: подозреваю, немало смелых бойцов полегло, пытаясь удрать от мамонта в таких вот неповоротливых капсулах киндер-сюрпризах.
Те счастливчики, что убегали и возвращались к костру, сталкивались с новой проблемой. Шкура оттаивала, становилась мокрой и склизкой, начинала дико вонять падалью и гнить. Шерсть вываливалась клочьями, а потом этот кошмар высыхал и вставал колом так, что его острейшие края резали кожу до мяса.
Я, конечно, свечку не держал, но думаю, что "методом научного тыка", человек этот материал всё-таки обуздал.
Каким-то чудом они догадались соскребать кремнем всё мясо и сало, начисто убирая то, что гниёт. Затем женщины часами сидели в пещере, пока мужики гоняли дичь, и методично разжёвывали шкуры зубами: человеческая слюна и содержащиеся в ней ферменты делали кожу мягкой и эластичной.
Потом додумались натирать шкуры жиром — особенно круто зашла паста из варёного мозга убитого зверя. А следом открыли копчение дымом: шкуры сушились над костром, пропитывались копотью и внезапно переставали гнить даже под дождём.
Человек возликовал. Он победил холод!
Теперь он комфортно чувствовал себя не только у огня, но и на лютом морозе.
Оставался один нюанс. Накинутую шкуру нужно было постоянно придерживать руками, чтобы она банально не сползла. А руки на охоте нужны свободными — хотя бы для того, чтобы метнуть копьё. Из-за этого древняя охота в моём воображении долго выглядела как рейд эксгибиционистов в парке: бежит толпа из тридцати бородатых мужиков, видят мамонта, распахивают шкуры и бегут с копьём наперевес, размахивая писюнами на морозе. Тогда же у женщин, видящих это, зародился ген в ДНК, делающий дикпики забавными, а не возбуждающими.
Поэтому со временем в шкуре прорубили анатомическую дыру для головы — получилось пончо (так зародились предки мексиканцев). Другие додумались подвязывать шкуру через плечо. Стало удобнее, но появилась новая беда: ветер.
Сквозняк задувал под накидку со страшной силой, яички моментально превращались в ледышки, а вечером в пещере мужчины с отмороженными яичками совершенно не горели желанием предаваться плотским утехам, ставя под угрозу популяцию.
И тогда женщина, не получившая очередной минимальный платёж по супружеским долгам, взяла тонкую острую кость, проковыряла кремнем с тупого конца аккуратную дырочку, продела туда просушенную жилу оленя и начала сшивать куски шкур внахлёст, закрывая все голые места.
Так родилась первая настоящая одежда — вряд ли это сразу было похоже на рубашки и штаны, но хоть что-то.
Так наш голый предок окончательно заткнул за пояс холод с ветром и открыл себе дорогу хоть в Сибирь, хоть до самой Москвы — благо яйца теперь были в тепле и безопасности.
А вот о том, в какой момент из этой суровой борьбы за жизнь вылупились первые первобытные модники и понторезы, я расскажу в следующем посте.
Подписывайтесь, чтобы не пропустить, и черканите в комментариях: сами бы рискнули жевать сырую шкуру ради тёплых штанов?
P.S. Писал, чтобы было интересно, поэтому в тексте много фантазий и предположений, тем не менее многое из повествования подтверждается учёными, археологами и разными раскопками: найденные скребки из кремня именно для выделки кожи, останки женских скелетов с истёртыми до пульпы зубами, тонкие иглы из костей птиц и отмороженные яички воинов.
Показать полностью
4
Ацтекский стиль: куэитль
Продолжаем исследовать одежду ацтеков.
Женский аналог маштлатля — куэ́итль (cueitl): кусок ткани из хлопка, волокон агавы, юкки или пальмы. Его тоже обматывали вокруг нижней части тела, закрепляя поясом — получалась юбка длиной до середины икры. Это одежда и на каждый день, и для ритуалов: разница лишь в степени украшения юбки, особенно каймы. Эти детали определялись не только классом и ритуальным контекстом, но и возрастом (см. иллюстрацию).
Диего Дуран описывал изысканно украшенную одежду знатных женщин, их широкие юбки с каймой, сотканные или расшитые разноцветными узорами и перьями. Он также упоминал одеяния других классов:
«Одежда, которую носили ... жёны владык и великих вождей, — великолепные юбки высокой ценности, богато и искусно сотканные. Был другой тип женской одежды, совершенно белый, который носили пожилые и молодые женщины, служившие в храмах. Был ещё один вид одежды для женщин, сделанный из волокна агавы, который носили служанки в домах».
Диего Дуран, «История Индий Новой Испании и островов материка»
Узоры могли быть самые разные: мотивы сердец, птичьих желудков (!), спирали, листья, змеи, тонкие и толстые линии, орнаменты. Для ритуалов могли шить куэитль из шкуры койота, змеиной кожи или шкуры ягуара.
Показать полностью
1
Эротика в черных перчатках
Если вас спросят, какой момент в истории мирового кино вам кажется наиболее эротичным, что вы ответите? Для меня — и, думается, многие со мной согласятся — это танец Риты Хейворт в фильме «Гильда» (1946). Рита исполняет песню Put the Blame on Mame, попутно стягивая с себя черную оперную перчатку. Точнее, не так: Рита встряхивает своей шевелюрой, поднимает руки и замирает с выражением наивысшего наслаждения на лице. Крупный план — мы не видим ничего, кроме ее взбитых волос, тонкой линии ожерелья и перчаток. Уже потом Рита снимает одну из них, и это подобно оргазму. Напряжение схлынуло.
Перчатки в то время, когда их носили все
Буквально за полвека до скандальной «Гильды» перчатки носились повсеместно. К 1900-му году невозможно было представить, чтобы кто-то, хоть сколечко себя уважающий, появился в обществе без перчаток. Такова была реальность – в оковах условностей. С точки зрения социальной истории перчатки говорили о достатке человека, его профессии и увлечениях. Иными словами, обозначали его важность и определяли, кому он ровня, а кому — увы, нет.
До этого перчатки столетиями обитали в мужском гардеробе как сугубо функциональный предмет: их надевали во время верховой езды, охоты и прочих травмоопасных действ. Дамы тоже носили перчатки — например, в эпоху наполеоновского ампира, когда короткие рукава шемиз требовалось чем-то компенсировать. Тогда в моду вошли длинные перчатки до локтя и даже чуть выше, известные как opera gloves. Это было дополнение к вечернему ансамблю — парадному или маскарадному.
В Лондоне куда больший спрос на перчатки был в городской среде, главным образом, благодаря денди. С одной стороны, перчатки защищали руки от морозов и повреждений, минимизировали риск подцепить заразу и, как следствие, преждевременно почить; с другой стороны, их надевали непосредственно как модный предмет. Перчатки могли быть очень тугими и неудобными, но их все равно носили.
Обязательность перчаток привела к тому, что обнаженные кисти рук стали чем-то запретно-привлекательным. Представьте: камерный вечер, фортепиано, музыкант медленно стягивает черные перчатки и бросает их на пол. Чувственная манера исполнения в свое время принесла славу Ференцу Листу. Поклонниц у него было не меньше, чем у известного денди Байрона. Дело, конечно, было не в перчатках: они лишь обостряли те чувства, что позволила себе распробовать публика XIX века.
Леди-джентльмены в эпоху интербеллума
Здесь мы могли бы сосредоточиться на конкретной оперной модели, тем более, что именно она нас и интересует, но мне захотелось обозначить переход от неявной фетишизации перчаток к явной. Случилось это в период Первой мировой войны. Война спровоцировала не только производственный кризис, она в принципе обесценила перчатки как часть городской повседневности. И хотя в пособиях по хорошему тону авторы продолжали настаивать на необходимости скрывать кисти рук, «новые», изможденные войной люди решительно наплевали на этикет и от перчаток практически отказались.
Отверженные, перчатки нашли свою публику в дамских салонах и декадентских клубах. Распространение нетрадиционных отношений как среди женщин, так и среди мужчин, сделало ношение гендерно-конкретных предметов одежды гораздо более свободным. Тогда появлялись изображения танцующих дам: одной в мужском костюме и с моноклем, другой – полностью обнаженной или одетой в струящееся открытое платье. Тогда же горячо обсуждались отношения писательницы Рэдклифф Холл и ее двоюродной сестры Уны Трубридж. Холл, идентифицировавшая себя как мужчину (по имени Джон), была не единственной в своем роде. Леди-джентельмены полностью адаптировались к мужскому гардеробу, в том числе к черным лайковым перчаткам. Только в этом случае эротизм исходил не от случайно оголенной кожи рук, а от томительного предвкушения, что будет дальше.
Голливудские дивы
Двадцатые годы были хаосом, тридцатые – попыткой восстановить былые ценности. В это время в рекламу и журнальные статьи активно интегрируется понятие «сексапильность». Можно понять: ранее белокожие, закованные в корсеты дамы с волосами длиной в самый пол за пару десятилетий стали полноправными работающими членами общества. Ездить в двойной юбке в контору – неудобно, прятаться на пляже под зонтиком – неинтересно, тратить по полтора часа, чтобы надеть и снять перчатки, – бессмысленно. Теперь красота обнаруживалась не в городе, а в кино, и сияющие дивы учили женщин умело маневрировать между повседневным стилем и богатым вечерним облачением.
После Первой мировой войны кинематограф и Голливуд, в частности, виделся людям источником благополучия и радости. Красивые женщины и мужчины должны были отвлечь, развлечь, а порой и предостеречь зрителей. В 1910-е годы выделился один из первых «злодейских» типажей – femme fatale. Зачастую это были вампирши или дьяволицы, потому наряды у них были экзотическими. Одеть роковую женщину в вечернее платье с оперными перчатками придумал Адриан, знаменитый художник по костюмам: в фильме «Мадам Сатана» (1930) актриса Кей Джонсон появляется в черном облегающем платье с полупрозрачными вставками, плаще, маске-шлеме и в подобии оперных перчаток – правда, без кистевой части. Похожий костюм, но уже менее театрализованный, мы видим на Заре Леандер в картине «Ложный миллионер» (1931). Чистейший гламур в полноценных оперных перчатках демонстрирует Клодетт Кольбер в фильме «Призрачный президент» (1932).
Именно кинематограф защитил возрожденную женственность от ударов Второй мировой войны. На тот момент американское кино было главным трендсеттером в западном мире: пока Гильда игриво размахивала перчаткой, в Париже юный Диор, грезя о своей дражайшей бабуле, придумывал нью-лук. Перчатки снова возвращались в моду, в первую очередь, как символ элегантности. Эротичными оставались длинные оперные перчатки, чаще всего сочетаемые с платьями-бюстье и самыми желанными актрисами Голливуда – вспомнить только Мэрилин Монро в фильме «Джентльмены предпочитают блондинок» (1953). Знаменитый розовый образ в нем был создан художником по костюмам Уильямом Травиллой.
В конце концов, празднику суждено было закончиться – в 1961 году мы видим Холли Голлайтли, завтракающую рядом с бутиком Tiffany. И важно здесь не то, откуда она идет, – нет-нет, – важно то, что в своем вечернем оверлуке от Живанши она буднично уплетает круассан по ту сторону витрины.
Европейская богема
Надо сказать, что Европа в меньшей степени культивировала идею тотального огламуривания. Было не до этого: города восстанавливались после войн, идеи возносились и низводились, материалы скуднели, а публика оставалась требовательной. Франция всегда была более либеральной в плане моды – еще в XIX веке, когда викторианскую леди могли откровенно застыдить за голые руки, актриса Сара Бернар носила оперные перчатки только для того, чтобы прикрыть слишком худые, по ее мнению, руки. А в тридцатые годы, под аккомпанемент голливудских мюзиклов, Эльза Скиапарелли совместно с Сальвадором Дали нашивала на перчатки блестящие когти.
К шестидесятым годам оперные перчатки не то, что перестали носиться, они уже перешли в разряд древностей из старушечьего сундука. Особенно черные – грузные, бархатные, с жутким узором из бисера. Несовременный, но яркий пример – Изабель из «Мечтателей» (2003), использующая оные, чтобы изобразить безрукую Венеру или отыграть буржуазную тетушку за завтраком. В «Дьяволе в сердце» (1976) Линда надевает красную занавеску в качестве платья и черные чулки на руки и в таком виде пародирует танец Гильды. Вокруг нее – пыльные газеты, а ее единственный зритель – парнишка, застреливший собственного отца.
А что теперь?
В тот миг, когда оперные перчатки стали общепризнанным архаизмом, их освоили реквизиторы. Сегодня длинные перчатки используют в съемках и концертной деятельности для того, чтобы подчеркнуть элегантность героини либо повысить уровень ее сексуальности. Это довольно противоречащие друг другу роли: в первой условная «она» возвращается к ретро-эстетике, когда женщины лишались невинности во время первой брачной ночи с мужем, встреченным на балу дебютанток; в другой «она» становится роковухой – курит на крыше небоскреба в заячьих ушках, как Эльза Перетти на фотографии Хельмута Ньютона, или плещется в бокале с мартини, как Дита фон Тиз.
Пройдя огромный путь от эфемерной эротической детали до символа гипертрофированной женственности, перчатки по-прежнему остаются востребованными на подиуме и в светских кругах. Но исключительно как театральный элемент: от них по-прежнему веет дискриминацией, режимами, колониализмом и классовым презрением. Богатая у перчаток была история, что сказать.
Показать полностью
11
Ацтекский стиль
Часто вижу, как одежду с некими узорами называют почему-то ацтекской или индейской. Какие-то бренды даже целые ацтекские коллекции делают! Или вот пример:
Ну какой это ацтекский стиль? Халтура.
А с развитием вездесущего ИИ крупицы настоящего вовсе утрачиваются, и мы видим дженерик-индейцев в перьях с кинжалами на фоне невменяемых пирамид.
На самом деле ацтекский стиль совсем иной, и в рубрике #AztecStyle мы посмотрим на одежду, прически и то, как ацтеки относились к своему и чужому внешнему виду. И начну я, что называется, с базы.
Был такой историк моды (кроме Александра Васильева) — Франсуа Буше, который в своём труде «20 000 лет моды» свёл всё разнообразие костюма разных времён и народов к пяти архетипам:
Драпированная одежда,
Одежда, надеваемая через голову,
Открытая сшитая одежда,
Закрытая сшитая одежда,
Одежда, облегающая конечности.
Подробнее о каждом виде одежды применительно к ацтекам мы и поговорим в этом цикле.
В этой таблице можно увидеть примеры этих пяти принципов из разных эпох и регионов. Изображение из книги Indian clothing before Cortés Patricia Reiff Anawalt
Ацтекское общество было строго разделено на классы, и это ярко проявлялось в том числе в повседневной и церемониальной одежде. Все мыслимые параметры внешнего вида человека позволяли с ходу определить его социальное положение.
Существовали так называемые законы о роскоши, которые диктовали строгую иерархию по статусу и полу: за ношение одежды, не соответствующей своему социальному положению, можно было лихо получить по своей модной заднице. Простолюдинам разрешалось носить только вещи из агавы, юкки или пальмового волокна. Хлопок — более роскошный и удобный материал — был привилегией исключительно знати.
Всё это, однако, скорее всего, верно для ритуальных и церемониальных случаев, а в повседневной жизни народ носил всё, что считал нужным и на что денег хватало.
Начнём с драпированной одежды. Грубо говоря, это когда ткань просто набрасывается на тело или обматывается вокруг него: ни кройки тебе, ни шитья.
Для мужчин основа основ у ацтеков — это мáштлатль (maxtlatl), набедренная повязка. Выступала как нижнее бельё, прикрывавшее гениталии. Так описывает этот предмет одежды один из источников:
«Мужчины прикрывали срамные части некими ткаными хлопковыми полосами наподобие шарфов, которые они обматывали вокруг чресел чуть выше бёдер и завязывали у промежности; таким образом эти полосы образовывали нечто вроде открытых шаровар или подштанников, которыми мужчины прикрывали срамные части. Эти полосы они называли maxtles»...
Howard Cline, The Relaciones geográficas of the Spanish Indies (1580)
В ней ходили и стар, и млад (с 13 лет), и бедняк, и воин. Даже сам тлатоани в ней щеголял — разве что маштлатль у него был знатный и очень украшенный. Да, уже базовый элемент одежды мог отражать класс владельца через сложность и богатство орнамента и вышивки.
Универсальное исподнее: вы только зацените крайне стильный и богатый маштлатль Несауальпилли!
Ткань обматывали вокруг нижней части туловища, пропускали между ног, а концы завязывали на поясе, причём могли делать это двумя способами. Концы могли завязать узлом спереди — чистый casual. А могли два конца, нередко с бахромой и вышивкой, разделить: один висел спереди, а другой сзади. В таком варианте маштлатль носили боги и их людские воплощения (ишиптла).
Поскольку маштлатль был непременным предметом одежды каждого ацтекского мужчины, его отсутствие у соседей вызывало осуждение. Сравните описания народов у Саагуна:
«Недостатки уастеков: мужчины не носили набедренных повязок»
и
«Эти отоми вели цивилизованный образ жизни. Мужчины носили плащи, ... набедренные повязки»
«Флорентийский кодекс», Бернардино де Саагун
Выделяют ещё набедренную повязку-платок, название которой на науатле до нас не дошло. О ней известно очень мало — по сути это ткань, которую носили вокруг пояса и обычно завязывали с правой стороны и воины, и музыканты, и носильщики, и ишиптла. Надевался всегда поверх маштлатля и, вероятно, тоже был универсальным предметом одежды, способным указывать на класс владельца в зависимости от типа ткани и степени украшения.
А теперь главное: как завязать маштлатль узлом спереди и (если у вас есть ткань бирюзового цвета) ходить по-царски. Берём кусок ткани длиной 4 метра и далее по пунктам — проще простого!
Asociación Mexicana de Recreadores Historicos
В следующий раз поговорим о женском аналоге маштлатля и самом статусном предмете одежды ацтеков.
Показать полностью
3
Злодеи и молоко: почему антагонисты в кино предпочитают детский напиток
Как мы себе представляем типичного кинозлодея? Тяжелый взгляд, бледная кожа, мрачное одеяние, а еще частность, намекающая нам на то, что герой (точнее, антигерой) — социопат или некая мистическая сущность. Частность может проявляться во внешнем облике (неопрятность, шрамы, увечья) или в привычках. Например, кинозлодеи очень любят пить молоко: кто-то аккуратно, из стакана, а кто-то прямо из коробки, гадко обливаясь им в процессе. И независимо от способа его потребления, всегда возникает вопрос — а почему именно молоко?
Пейте дети молоко, будете здоровы!
Прославление молока как полезного напитка началось в конце XIX века: к тому моменту производители научились пастеризировать продукты, что сделало молоко не только дешевым, но и безопасным для потребления. Одна из первых реклам напитка относится к 1894 году. Это плакат французского художника Теофиля Стейнлена: на нем изображена девочка, пьющая молоко из блюдечка; на нее голодными глазами смотрят кошки, тянут к ней лапки, но девочка непреклонна — она вкушает весь спектр полезных веществ, дарованных ей мирными альпийскими коровами.
С тех пор молоко было неразрывно связано с сельскими угодьями, домашним уютом и, конечно же, здоровьем детей.
Суперфуд для всех
В 1913 году американский биолог Эльмер Макколлум открыл витамин А, благодаря чему польза молока из интуитивной превратилась в доказанную. Это отразилось и на рекламе: вместо счастливых детей молочную бутылку стали окружать рекомендации врачей и статистические данные. Тогда же в повседневную жизнь людей вошел молочник, а вслед за ним — комичные ситуации, связанные с развозкой молока и его непосредственным употреблением. С этой небольшой эпизодической роли начинается путь молока в кино.
Для немого кинематографа были характерны бытовые сюжеты, часто обретающие трагическую или, напротив, комедийную коннотацию. Так, Чарли Чаплин в фильме «Бродяга» (1915) пытается подоить корову, размахивая ее хвостом на манер насоса, а Сибил Сили в «Одной неделе» (1920) получает предательский взрыв в лицо из бутылки прокисшего молока. Популярным киноперсонажем становится молочник: романтичным, немного неуклюжим и, главное, вездесущим. Молочники оказываются свидетелями преступлений, их бутылки эффектно разбиваются на улицах города, а девушки каждое утро поджидают особо понравившихся у себя на крыльце.
«Молочный» досуг
Если молоко, которое теперь охотно пили и взрослые, и дети, ассоциировалось с домом, то для выходных мероприятий выбирались молочные коктейли. Молочные бары были особенно популярны среди молодежи во времена Сухого закона, вместо выпивки выбиравшей сладкие напитки: формально «разрешенные» молочные бары станут прообразом для Korova в «Заводном апельсине» (1971).
До книги Энтони Берджесса и одноименной экранизации Кубрика молочные бары ассоциировались только с позитивными эмоциями: первой любовью, дружескими встречами, танцами. В некоторых рекламах даже упоминается, что молочный коктейль помогает чувствовать себя «моложе» без риска растолстеть — здесь молоко и молочный коктейль, в частности, превращается в социальный символ. Маркер инфантильности, как это было в «Криминальном чтиве» (1994).
Молоко как элемент саспенса
Переломным этапом для молока стал фильм Альфреда Хичкока «Подозрение» (1941). В момент максимального напряжения Джонни, антагонист, приносит своей жене в постель стакан молока. Вот он поднимается по лестнице, играет таинственная музыка, и в этом мрачном монохромном кадре мы видим металлический поднос, а на нем стакан с ослепительно белой жидкостью. «Яд», — думает жена Джонни Лина. Так, доселе безобидное и даже, более того, общепринято полезное молоко ассоциируется со смертельной опасностью.
Почему Джонни решил принести жене именно молоко, а не, скажем, травяной чай? Дело в том, что молоко обладает невероятной фотогеничностью, благодаря чему выглядит на экране как полноценный объект, а не антуражное дополнение. Это особенно заметно при черно-белой и акцентной цветной съемке — например, в фильме «Прочь» (2017), где главная антагонистка Роуз, сидя перед ноутбуком, пьет молоко через трубочку. Вокруг нее все подсвечено синим, и это наслоение холодных цветов как бы подчеркивает ее психопатичную натуру.
Таким образом, Хичкок использовал непрозрачность молока как визуальный эффект и элемент непредсказуемости одновременно, ведь доподлинно неизвестно, что бултыхается в стакане — витамины, капля яда или наркотические вещества, как в уже упомянутом «Заводном апельсине».
В 1984 году молочные компании начали печатать изображения пропавших детей на коробках. Теперь привычный завтрак наполнялся ощущением тревоги, ведь на пакете молока мог оказаться любой ребенок — об этом феномене повествуют книга «Украденная личность» и последующая ее экранизация 1995 года.
Любители молока
Наконец, стоит вспомнить киноперсонажей, чьи образы были бы невозможны без молочных бутылок, стаканов и тетрапаков. В большинстве случаев они — изначально не злые люди, ступившие на скользкую дорожку. Это и Джим Старк из «Бунтаря без причины» (1955), ищущий на дне бутылки с молоком отцовскую поддержку; и женщина-кошка Селина Кайл («Бэтмен возвращается» (1992)), преданная во всех смыслах этого слова и жаждущая отмщения; и Леон (1994), чья наивная сущность сочетается с работой киллером.
Молоко по-прежнему остается бытовой деталью: это базовый продукт, наряду с хлопьями и апельсиновым соком, составляющий будничный рацион американцев с конца сороковых годов. Вполне естественно себя чувствует Антон Чигур из «Старикам тут не место» (2007), проникая в чужой дом и по-хозяйски откупоривая бутылку молока. Молоко — это стабильность в пучине нестабильности. И каждый ищет в нем что-то свое: утраченное детство, домашнее тепло или паузу для совершенствования своего зловещего плана.
Показать полностью
6
Лулу и ее потомки
В 1929 году на экраны вышел фильм Георга Пабста «Ящик Пандоры». С тех пор сияющая наивная малышка Лулу в исполнении Луизы Брукс породила немало последовательниц. Грандиозных образов, сложенных в один архетип – социопатичной обольстительницы, равнодушной к судьбам, включая свою собственную.
Лулу.
Лулу начиналась с пьесы. В 1895 году немецкий драматург Франк Ведекинд издал трагедию «Дух земли». Во главе сюжета – юная танцовщица, любимая мужчинами и чрезмерно отзывчивая к мужскому вниманию. Лулу живет согласно желаниям. Она – не совсем женщина. Точно не леди. В книге Лулу представляется хтоническим существом, поглощающим души. Собственно, духом земли. Переломным моментом в ее жизни становится убийство доктора Шёна. Повествование завершается судом и заключением, но на этом история Лулу не заканчивается. В 1904 году Ведекинд выпускает вторую пьесу – «Ящик Пандоры».
Произведения стали основой для двух немецких немых фильмов: первый был снят в 1921 году Арзеном фон Черепи с Астой Нильсен в главной роли, второй, наиболее известный, появился восемь лет спустя, уже на излете дозвуковой эпохи. Георг Пабст, к тому моменту отошедший от пугающего, гротескного экспрессионизма в сторону реализма, выбрал на главную роль малоизвестную американскую актрису Луизу Брукс. В этом новом «Ящике Пандоры» Лулу больше не была демоницей. Не той вамп, какой ее могла сыграть Аста Нильсен. Лулу Пабста была просто капризной девчонкой, чьей судьбой руководили печальные обстоятельства.
Пандорой же Лулу нарек прокурор: «Уважаемый суд! Господа присяжные! Греческие боги создали женщину: Пандору. Она была прекрасна, очаровательна, изощрена в искусстве лести. Но боги дали ей сосуд, в который заключили все беды мира. Легкомысленная женщина открыла его и бедствия свалились на нас. Вы, господин защитник, представляете обвиняемую невинной жертвой. Я же назову ее Пандорой, ибо она виновна в бедах доктора Шёна», – гласят титры в картине Пабста.
Лолита.
Когда прокурор назвал Лулу Пандорой, он немного ошибся. Лулу – не Пандора. Она – Лилит.
Согласно еврейской мифологии, лилиты были демоницами, соблазняющими мужчин. Их временем была ночь, а тотемным существом – птица. В Средние Века Лилит персонализировали: в Алфавите Бен-Сира она значится первой женой Адама, сотворенной Богом из той же глины, что и мужчина, а потому равной ему. Лилит отвергла Адама, за что была низвергнута и опорочена. И если запретным плодом для Евы стало яблоко, то для Адама это точно была она. Лилит.
В 1928 году Владимир Набоков написал стихотворение:
когда из-за ольхи прибрежной
я близко-близко видеть мог,
как дочка мельника меньшая
шла из воды, вся золотая,
с бородкой мокрой между ног.
И вот теперь, в том самом фраке,
в котором был вчера убит,
с усмешкой хищною гуляки
я подошел к моей Лилит.
В те годы Набоков жил в Берлине. Близость к еврейским общинам, увлечение европейцев каббалистическим мистицизмом и распущенные нравы эпохи интербеллума породили ее, Лилит. Конечно же, Набоков знал пьесы Ведекинда. Но к концу двадцатых годов Лулу уже отживала свой век: женщины больше не были столь импульсивны и наивны, как в начале декады. Требовалось что-то новое. Позже, в Америке, Набоков преобразовал Лилит из хтонической речной сущности в совершенно конкретную Лолиту. Она была и Лулу, и Пандорой одновременно. Долорес Гейз. Ее полное имя аллегорично: dolor по латыни – «боль».
В 1962 году «Лолита» была экранизирована Стэнли Кубриком (роман вышел в 1955-м).
Нана.
В том же году Жан-Люк Годар снял фильм «Жить своей жизнью» с Анной Кариной в главной роли. Здесь стоит вернуться к пьесам Ведекинда. Создавая Лулу, драматург вдохновлялся образом французской артистки Эжени Фужер, также известной как Фу-Фу. Забавным совпадением стало то, что роль Лулу в «Ящике Пандоры» исполнила именно Луиза Брукс, как если бы этот фильм был снят про нее: Луиза – Лулу. Так же появилась и Нана, которую в этот раз сыграла Анна (конечно, не без сумрачной отсылки к «Нане» Золя).
Нана уже не так наивна и открыта, как Лулу. Хотя ее короткий боб и игривое имя указывают на преемственность любовнице доктора Шёна, героиня Годара строит (или рушит) свою жизнь сознательно. В ее истории нет ни Пандоры, ни Лилит, но есть Жанна д’Арк: важным эпизодом картины становится поход Наны в кино на «Страсти Жанны д’Арк» Теодора Дрейера (1928). «А великая победа?», – «Мои муки…» «А твое освобождение?», – «Смерть». Нана проходит путь от матери, променявшей семью на мечту стать актрисой, до проститутки. Пути ее неисповедимы: в конце фильм «немеет», появляются титры, а проданная своим сутенером Нана умирает в перестрелке.
Лула.
Шестидесятые были слишком молоды для ностальгии, чего не скажешь о девяностых. В 1990 году Дэвид Линч снимает фильм «Дикие сердцем», поставленный по одноименному роману Барри Гиффорда (позже они вместе напишут сценарий к «Шоссе в никуда»). Лула, главная героиня картины, прямо-таки списана с набоковской Лолиты. Даже имя ее истеричной пьющей матери с неоновыми ногтями четко созвучно лилитиной: Ма-ри-ет-та вместе с призраком Шар-лот-ты преследует главных героев, Лулу и Сэйлора. «Когда мне было тринадцать, меня изнасиловал дядя Путч. Мама так и не узнала, что между нами что-то было». Конечно же, мама узнала.
«Дикие сердцем» насквозь пронизаны эстетикой пятидесятых: герои ездят на ретромобилях, изъясняются в любви песнями Элвиса и рассуждают метафорами из «Волшебника страны Оз» (1939). Лула грызет ожерелье из сахарного драже, пока Сэйлор получает очередной срок. Лула трижды бьет пятками красных туфель, чтобы Сэйлор вернулся в отель и «исцелил» ее. Лула мечтает подняться над радугой, потому что ее жизнь больше не представляет никакой ценности. На первый взгляд, Лула – возрожденная Лолита. Но это притворство. В ее сосуде слишком много пережитой боли. Она – Лулу.
А вот связь Лоры Палмер, найденной в том же году рядом с лесопилкой Паккарда, куда глубже с набоковской Лилит. Лору находят в озере – Гумберт планировал утопить в озере Шарлотту. Лора становится жертвой инфернальных сил. Ее дело сопровождают совы – ночные птицы, вестники Лилит. Ее смерть – освобождение, очищение. Наконец, она все-таки Лора: До-лор-ес.
Лилу.
Век Лулу пережил множество воплощений: от дикой вампирической женщины ее образ эволюционировал до непосредственной флаппер-гёрл, маленькой девочки-демона, затем отчаившейся молодой девушки – распутной, но вполне себе богоугодной; дочери, искавшей любви, но находившей только боль. Круг замкнулся, когда появилась последняя – бессоновская Лилу. Совершенно новый вид.
Лилу, главная героиня «Пятого элемента» (1997), по сути является бесполым существом. Не человеком, не демоном. Элементом. Ключевое ее качество – равнодушие к половым вопросам. И дело даже не в великом предназначении: Лила – все та же Лилит, но качественно отличная. Она дикая, древняя, непосредственная, обладающая силой и знанием. Подчеркнуто сексуализированная. Но в этот раз ее тело – не товар, а сосуд. И внутри него Любовь.
Практически семьдесят лет спустя Лилу реабилитирует Лулу Пабста. Та ли она Пандора, о которой говорил прокурор? И точно ли беды доктора Шёна – это беды? Dolor? Любовь.
Показать полностью
3