Во французском кино, банда из специалистов во всех областях, разрабатывает в течение нескольких месяцев операцию, которая по сложности соперничает с посещением Мадуро...
На самом деле, надо просто подогнать машину для замены лампы в фонарях и не торопясь разбить стекло...
25 августа 1939 года тысячи посетителей парижского Лувра мирно любовались полотнами Леонардо да Винчи и статуей Венеры Милосской. Но в полночь двери величайшего музея мира закрылись для публики на целых шесть лет.
Официально объявили: «музей закрыт на плановый трехдневный ремонт».
На самом деле за закрытыми ставнями разворачивалась самая дерзкая и масштабная спасательная операция в истории мирового искусства.
Ее автором и вдохновителем был директор Национальных музеев Франции - Жак Жожар.
Пока французские политики убаюкивали общество иллюзиями мира, Жожар еще за год до войны тайно разработал детальный план эвакуации всех сокровищ Лувра. Он понимал: если нацисты войдут в Париж, музей будет разграблен под ноль по личному списку Гитлера и Геринга.
За двое суток сотни кураторов, реставраторов и студентов превратили дворцы Лувра в упаковочный цех. Были заготовлены тысячи деревянных ящиков, набитых опилками и соломой.
Картины маркировали белыми, желтыми и красными кругами в зависимости от ценности. Красный круг означал шедевр абсолютного мирового значения.
«Мону Лизу» упаковали в специальный пуленепробиваемый ящик, обитый бархатом и водонепроницаемым брезентом.
Тяжелейшую античную Венеру Милосскую обложили резиновыми матами и осторожно спустили по деревянным настилам на грузовую платформу.
Крылатую «Нику Самофракийскую» перемещали по специально построенным деревянным пандусам десятки рабочих.
Утром 28 августа караван из сотен грузовиков, реквизированных у парижских универмагов, частных фургонов и даже санитарных машин тихо покинул столицу.
Коллекцию не везли в одно место, чтобы не подвергать ее риску полного уничтожения. Ее разделили на десятки мелких партий и спрятали по всей Франции — преимущественно в частных замках в долине Луары и в центральных регионах, а также в подземных каменоломнях.
Замок Шамбор (Chambord): Стал одним из главных распределительных центров. Туда свезли тысячи полотен, но условия хранения требовали постоянного контроля температуры и влажности, с чем музейщики героически справлялись вручную.
Замок Валансе (Valençay): Здесь в строжайшей секретности хранились «Мона Лиза» и «Венера Милосская».
Другие укрытия: Произведения также прятали в аббатстве Лок-Дие, замке Кеневер и даже в соляных шахтах на юге страны.
Когда в июне 1940 года верховный представитель Германии по охране памятников граф Вольф Метерних вошел в Лувр, его глазам предстала гулкая пустота: в бесконечных залах висели лишь пустые рамы.
На протяжении всех лет оккупации Жожар вел тонкую дипломатическую игру с немецким командованием и перевозил картины из одного замка в другой при малейшей угрозе обыска. Жак Жожар остался на своем посту и внешне демонстрировал бюрократическое подчинение нацистскому руководству, но на деле вел партизанскую войну в кабинетах. Он затягивал выдачу разрешений, ссылался на нехватку транспорта, отсутствие бензина и угрозу порчи шедевров от сырости. Он тайно сотрудничал с французским Сопротивлением, помогая прятать не только искусство, но и неугодных режиму людей, а также финансируя подполье. Позже он был удостоен звания Праведника народов мира и носил орден Почетного легиона.
Ни один шедевр из коллекции Лувра не был поврежден или украден. Культуру спасла не армия, а преданность и храбрость одного тихого музейного хранителя и его сотрудников.
Живопись большого формата перевозили на оборудовании для декораций, взятых в театре по соседству Comédie française.
Во время перевозки картина "Le Radeau de la Méduse" оборвала электрические провода в Версале, и город был обесточен. Далее электрики сопровождали колонну с живописью большого формата и поднимали провода в случае необходимости.
Сегодняшние граждане Франции, крушащие Париж под флагами Палестины и Алжира.
В Париже протестующие школьники устроили массовый намаз в Лувре, после чего отказались покидать музей и объявили, что отныне это «место, свободное от еретиков и неверных». По журналисту France24, который пытался взять у подростков интервью, открыли огонь из огнестрельного оружия.
Несмотря на неприветливое отношение учащихся к прессе, корреспондент AFP Камиль аш-Шихани всё-таки смог пообщаться с некоторыми из них. Школьник, представившийся Юсуфом, объяснил ему, что Лувр будет «очищен от скверны». Сотрудник агентства заснял, как подростки совершают намаз, причём некоторые картины отсутствуют, а бронестёкла, за которыми находятся наиболее ценные экспонаты, покрыты трещинами и залиты краской.
«Это красивое место, но в нём много харамных изображений. Клянусь Аллахом, мы найдём тех, кто это рисовал, и мы очистим это здание от скверны и наведём порядок. Теперь сюда не зайдёт ни один неверный», – сказал школьник.
В парижской полиции, комментируя захват Лувра, сообщили, что не будут его штурмовать, поскольку иначе рискуют причинть вред французским детям. Правоохранительные органы порекомендуют мэрии «рассмотреть вариант переноса музея или прекращения его работы на постоянной основе или до стабилизации ситуации».
Утро вторника, 22 августа 1911 года. Живописец Луи Беру в прекрасном расположении духа поднялся в Квадратный салон Лувра, намереваясь ваять полотно с многообещающим названием «Джоконда в Лувре». Подойдя к привычному пятачку между Корреджо и Тицианом, мэтр замер и пару раз моргнул: стена сияла девственной пустотой, а из выцветшей штукатурки сиротливо торчали четыре ржавых крюка.
Художник — к смотрителю. Бригадир Пупарден в ответ лишь благодушно зевнул и лениво отмахнулся. В Лувре образца 1911 года шедевры кочевали со стен с поразительной непринужденностью: коммерческое фотоателье конторы «Braun & Cie» имело чудесную привычку средь бела дня утаскивать полотна на съемку безо всяких там расписок и разрешений. Пупарден по-братски похлопал паникующего мастера по плечу: мол, не кипишуйте, мэтр, поснимают господа фотографы и вернут, посидите пока на лавочке.
Лишь часам к одиннадцати, когда терпение Беру окончательно лопнуло, кто-то догадался сходить к фотографам. И вот тут наступил момент истины: фотографы божились, что полотно в глаза не видели, а кураторы никаких бумаг не подписывали. Руководство? Директор национальных музеев Теофиль Омоль в этот момент безмятежно грел косточки на курорте в Вогезах, свято веря, что вверенная ему обитель муз находится в полной безопасности.
К полудню к парадному с визгом тормозов подкатил экипаж префекта парижской полиции Луи Лепина. Дворец спешно оцепили, а почтеннейшую публику с позором выставили вон на набережную Сены — впервые за всю новейшую историю музей захлопнул двери прямо посреди рабочего дня.
Вскоре сыщики наткнулись на служебной лестнице Семи Метров на первые вещественные доказательства — брошенные «доспехи» шедевра: тяжеленную ореховую раму графини де Беарн и застекленный защитный короб фирмы «Maison Gobier». Причем отделены они были с филигранной аккуратностью знатока своего дела. А вот сама тополиная доска размером 77 на 53 сантиметра испарилась, словно ее и не бывало.
Пока шеф полиции рисовал в воображении международный синдикат неуловимых взломщиков, вся схема грабежа века укладывалась в четверть часа и грошовую отвертку.
В понедельник, 21 августа, Лувр был наглухо закрыт на санитарный день. Здание целиком и полностью принадлежало рабочим, а единственным аусвайсом служила простая белая блуза мастерового — надел и ходи где вздумается. Около семи утра через служебный вход спокойно прошагал Винченцо Перуджа — тридцатилетний маляр родом из итальянской Думенцы.
Зимой этот парень стеклил полотна в Салоне Карре по контракту подрядчика, собственными ручками затягивал винты на раме графини де Беарн и прекрасно знал матчасть: вся конструкция весом в восемнадцать килограммов держится всего на четырех штырях и снимается уверенным рывком вверх.
В половине восьмого служитель зала утопал на обход. Перуджа не стал щелкать клювом: рывок — и доска в руках. С картиной под мышкой маляр юркнул на тупиковую лестницу Семи Метров, заваленную барахлом копиистов, и оперативно расковырял латунные скобы отверткой. Впопыхах Винченцо смачно припечатал подушечку левого большого пальца к стеклу, но в тот момент его такие мелочи вообще не волновали.
Сбросив тяжелую раму, он спустился с драгоценной доской к выходу во двор Висконти и тут похолодел: дверь заперта. Попытка интеллигентно отжать замок привела к закономерному финалу — ручка с корнем осталась у него в кулаке.
И тут на ступенях раздались шаги. Сверху спускался музейный водопроводчик Сове. Перуджа включил режим максимального хладнокровия: он повернулся к сантехнику и с искренним раздражением выдал, мол, какой-то баран свернул ручку и теперь ни черта не открывается.
Оказавшись в тупике перед запертой дверью со сломанной ручкой, Перуджа сталкивается нос к носу со спускающимся по лестнице водопроводчиком.
Сове привычно чертыхнулся, достал клещи, ловко подцепил язычок замка и распахнул дверь перед дорогим гостем.
Винченцо вышел наружу, выбросил оторванную ручку в ров, и спокойно сел на рейсовый омнибус. Добравшись до своей каморки на десятом этаже дома № 5 по улице Опиталь Сен-Луи, маляр отодвинул потайную планку на дне сундука под верстаком, засунул добычу под старое тряпье и с абсолютно чистой совестью уселся наигрывать на мандолине.
Шеф Службы судебной идентификации Альфонс Бертильон лично прибыл на место и снял со стекла превосходный жирный «пальчик». Но хваленая система «бертильонажа» споткнулась о собственную чугунную бюрократию. Огромная картотека на сто тысяч уголовных досье сортировалась строго по промерам костей и отпечаткам исключительно правой руки. А след-то остался от левого пальца! Перерывать вручную сто тысяч карточек никто, ясное дело, не стал.
Самое смешное, что анкета Перуджи уже аккуратно пылилась на полке: в 1909 году его задерживали за ношение ножа. Но догматизм криминалистики успешно похоронил разгадку.
Шесть десятков жандармов целую неделю ставили Лувр на уши, катая пальчики у всего персонала подряд. Директора Омоля под всеобщий свист погнали с должности ссаными тряпками. А когда 29 августа двери музея наконец распахнули, парижане устроили настоящий ажиотаж — народ ломился в Салон Карре не ради искусства, а чтобы в благоговейном шоке поскорбеть перед четырьмя сиротливыми крюками на стене.
К голому месту несли цветы, в кабаре вовсю горланили сатирические куплеты, а ушлые торговцы пачками распродавали открытки с изображением пустоты. Общество друзей Лувра от щедрот объявило за возврат 25 000 франков, а журнал «L’Illustration» и вовсе пообещал 50 000 франков тому, кто принесет дамочку прямиком в редакцию. Газетчики с упоением плодили самые дикие теории, обвиняя то германского кайзера Вильгельма, то коварного американского миллиардера Джона Пирпонта Моргана.
Дальше начался откровенный цирк. В редакцию газеты «Paris-Journal» заявился чудаковатый клептоман Жери Пьере и с гордым видом хлопнул на стол иберийскую статуэтку IV века до нашей эры, которую накануне средь бела дня спер из незапертой луврской витрины. Заголовки о «банде расхитителей Лувра» взорвали прессу.
А вот на Монмартре шутки кончились: в знаменитом нищем бараке Бато-Лавуар началась леденящая душу паника. Там в ужасе забаррикадировались Пабло Пикассо и поэт Гийом Аполлинер. Дело в том, что четырьмя годами ранее эта богемная парочка по дешевке сторговала у того самого Пьере две похожие каменные башки, с которых Пикассо благополучно писал своих «Авиньонских девиц».
Решив, что их непременно назначат главарями мирового синдиката похитителей шедевров и сошлют на каторгу в Гвиану, друзья ночью 5 сентября схватили чемодан с камнями и побежали топить улики в Сене. Но, завидев ночные патрули, струсили и повернули назад. На следующий день литератор Андре Сальмон тайком и анонимно передал злосчастные головы в редакцию «Paris-Journal».
Охваченные ужасом перед каторгой Пикассо и Аполлинер пытаются глухой ночью дотащить чемодан с крадеными иберийскими статуэтками до Сены, чтобы утопить их.
Однако жандармы раскрутили клубок мгновенно: выяснилось, что сбежавший Пьере подрабатывал секретарем у Аполлинера. Уже 7 сентября бедного поэта упекли в тюрьму Ла Санте. На очной ставке у следователя трясущийся от страха Пикассо без зазрения совести дал заднюю и отрекся от товарища: «Я вообще никогда в жизни не видел этого господина!» Аполлинер тихо пустил слезу. Впрочем, въедливый судья Дриу быстро сообразил, что богема к пропаже картины никаким боком, и 12 сентября отпустил поэта под залог.
И только после этого переполоха хранитель Лувра Поль Леприёр наконец догадался передать следствию реестр из 257 работяг подрядной конторы «Maison Gobier». В этом списке черным по белому значилась фамилия: Винченцо Перуджа.
Полицейские разослали повестки, но наш маляр на них просто забил. Опасаясь сырости в своей мансарде, он на время спихнул сундук на передержку земляку Ланчеллотти, но вскоре разругался с ним из-за долга в франк и двадцать пять сантимов и потащил ящик обратно.
В конце ноября в гости к подозрительному маляру наведался инспектор Брюне. Перуджа глазом не моргнул и уверенно наплел, что в день кражи с утра до ночи красил дом в Баньоле. Тот самый сундук с мировым сокровищем стоял прямо под верстаком — буквально в шаге от сыщика. Но ордера на обыск у инспектора не было, так что Брюне лишь чиркнул в рапорте галочку о благонадежности гражданина и ушел восвояси.
Наступило два года мертвого штиля. В Салоне Карре на пустующий гвоздь пристроили портрет Кастильоне кисти Рафаэля. А сам Винченцо угодил в классическую ловушку: показать шедевр нельзя, толкнуть на сторону невозможно. К беспросветной нищете добавился сатурнизм — хроническое отравление свинцом из-за постоянной работы с красками. От адских головных болей Перуджа спасался треньканьем на мандолине и постепенно убедил себя в великой патриотической миссии: якобы он благородный мститель, возвращающий награбленное Наполеоном.
К лету 1913 года запасы наличности растаяли в ноль. Отчаявшись, Винченцо строчил анонимки итальянскому депутату, но ответа не дождался. И тут 22 ноября в газете «Corriere della Sera» ему на глаза попалось объявление флорентийского антиквара Альфредо Гери, скупавшего предметы старины.
Вскоре ошарашенный Гери вскрывал корявое безграмотное письмо от некоего «Леонарда В.». Незнакомец предлагал вернуть шедевр на историческую родину за скромные полмиллиона лир «в качестве компенсации расходов». Денег маляр запросил некисло — средней руки работяге пришлось бы пахать на такую сумму лет этак триста.
Гери сломя голову помчался к директору Галереи Уффици Джованни Поджи. Музейщик включил голову: если устроить облаву с копами сразу, загнанный в угол вор с перепугу спалит сухую доску в печке. Под чутким руководством Поджи антиквар ответил согласием, но выставил условие — полотно надо осмотреть лично во Флоренции.
10 декабря 1913 года утренний экспресс зашипел тормозами на вокзале Санта-Мария-Новелла. Ящик Перуджи проехал все таможенные посты на обычной багажной полке. Никакой конспирации: Винченцо поселился в гостинице «Tripoli-Italia», вписав в регистрационную книгу свои реальные данные: «Винченцо Перуджа, маляр, Думенца». В тот же день он заявился в лавку Гери и договорился о рандеву прямо в номере отеля.
11 декабря Поджи и Гери поднялись в двадцатый номер на виа Панцани. Едва гости переступили порог, Перуджа машинально щелкнул замком, заперев дверь на ключ. Упав на колени перед кроватью, маляр вытащил деревянный сундук, скинул на пол грязные кальсоны, инструменты, мандолину и легким движением сдвинул потайную планку двойного дна.
В тайнике лежал сверток в красном шелке. Минута — и раритет лег прямо на засаленное гостиничное покрывало.
Поджи сумел сохранить железобетонное спокойствие. С лица полотна читалось фирменное леонардовское сфумато, а на обороте отчетливо проступали казенный луврский номер «779», сургучная печать французских музеев и паутина векового кракелюра. Сомнений не оставалось: перед ними был подлинник.
Директор Уффици Джованни Поджи изучает подлинную доску Леонардо у окна флорентийского гостиничного номера, пока Перуджа ждет его вердикта у открытого сундука.
Рисковать картиной директор Уффици не стал. Хладнокровно, без лишней суеты он объяснил, что тусклый свет номера не годится для финального заключения, а без бумажки казна не отвалит ни лиры: вещь нужно срочно доставить в лабораторию Уффици, а утром они вернутся с мешком денег. Наивный Винченцо без малейших сомнений отдал доску в руки музейщиков.
В лаборатории микроскопическое сличение с архивными луврскими фотоснимками подтвердило подлинность каждого миллиметра. Поджи тут же набрал карабинеров.
Утром 12 декабря копы тихо повязали безмятежно дрыхнувшего в номере Перуджу. В тот же день премьер-министр Джованни Джолитти с трибуны парламента торжественно объявил о спасении шедевра.
Прежде чем отправиться обратно во Францию, «Джоконда» прокатилась с триумфальным туром: тридцать тысяч зрителей брали штурмом залы Уффици, шедевр с помпой принимали в римском посольстве и миланской Брере, после чего курьерский поезд бережно доставил дамочку в Париж.
Перуджа тем временем коротал дни во флорентийской тюрьме Мурате, продолжая затирать про возмездие за грабежи Бонапарта. Историк из маляра был, прямо скажем, так себе: Франциск I в свое время абсолютно законно выкупил полотно у самого Леонардо за внушительные четыре тысячи золотых экю.
В мае 1914 года доктор психиатрической клиники Сан-Сальви нашел у арестанта сатурнизм и легкую степень слабоумия, признав бедолагу ограниченно вменяемым. На судебном процессе 4 июня в Палаццо Веккьо адвокаты до слез давили на патриотизм подсудимого, но прокурор хладнокровно зачитал письма Винченцо к отцу за 1910–1911 годы, где сын прямо и без затей обещал срубить в Париже кучу бабла.
Фемида выписала маляру год и пятнадцать дней отсидки, а апелляция и вовсе скостила срок до семи месяцев и девяти дней. Суд счел наказание отбытым, и 31 июля 1914 года Перуджа вышел на волю — аккурат в то время, как грохнула Первая мировая война.
В 1915-м его забрили в рядовые, в 1917-м он чудом уцелел в мясорубке при Капоретто и целый год оттрубил в австрийском плену. Вернувшись домой, женился на Аннунциате Челестине, а в 1921 году по документам на имя Пьетро Перуджа… снова укатил жить во Францию! Там он открыл небольшую лавку малярных товаров и тихо скончался от инфаркта 8 октября 1925 года, в день своего сорокачетырехлетия.
В этой истории не было тайных масонских лож и мировых синдикатов — только больной, не слишком грамотный работяга с копеечной отверткой. Но именно благодаря его абсурдной авантюре скромный портрет флорентийской горожанки стал самой знаменитой картиной на этой планете.
Такие вот парижские страсти. Почаще проветривайте малярные мастерские и делайте отпечатки только левыми пальцами!
Ну а если вам по душе истории, где криминальные схемы трещат по швам ещё нелепее — заглядывайте в Case Vault: там реальных ограблений и дерзких афер припрятано куда больше, чем в сундуке у флорентийского маляра.
Уникальный древнеримский двадцатигранный игральный кубик (икосаэдр) из горного хрусталя высота которого 1 см, а возраст составляет около 2000 лет (I–II века н. э.). Артефакт хранится в коллекции Лувра
Вы, конечно, помните этот персонаж романа Александра Дюма "Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя" и фильмов по этой книге. Луиза Франсуаза де Лавальер, женщина, сыгравшая роковую роль в жизни Атоса, графа де ла Фер, и его сына виконта де Бражелона. Не знаю, как у вас, а у меня эта девушка всегда вызывала негативные чувства, она так легко бросила Рауля и стала любовницей короля, что в конечном счёте привело к ранней смерти Рауля и к смерти его отца. Однако Луиза реальная очень сильно отличается от Луизы книжной, и её биография рисует совсем иную картину.
Как известно, Александр Дюма в создании своих образов часто отталкивался от биографий реальный исторических лиц. Была таким лицом и Луиза де Лавальер. Луиза-Франсуаза де Ла Бом Ле Блан, герцогиня де ла Вальер (именно де ла Вальер, а не де Лавальер) родилась в бедной беститульной дворянской семье, где не было ничего, кроме долгов и кучи детей. Девочке не везло с раннего детства: она переболела оспой, и её лицо было испещрено шрамами, а в 11 лет она упала с лошади, повредила ногу и позвоночник, из-за чего на всю жизнь осталась хромой.
Девочке никто не прочил какого-то необыкновенного будущего. Рябая, хромая, худущая, бледная, к тому же она была просто некрасивой. Добавьте ещё к этому бедность родителей, которые не могли обеспечить дочери достойное приданое. Они не особо и надеялись, что найдётся охотник жениться на некрасивой бесприданнице. Став чуть постарше, поняла это и сама Луиза, и уже тогда она начала высказывать мысли уйти в монастырь. Казалось, что всё к этому располагало: Луиза росла набожной, много времени проводила за чтением священного Писания, к тому же из-за своей внешности она была очень стеснительной и не любила компании. Свет её никак не привлекал, тем более королевский двор. И скорее всего, она лет в 15 и ушла бы в монастырь, но внезапно семейство посетила богатая дальняя родственница по отцу (или по отчиму по другим данным), бывшая придворной дамой - герцогиня де Сен-Реми. Герцогиня решила поучаствовать в судьбе бедной девочки и рекомендовала её королеве Анне Австрийской во фрейлины. Луиза получила приглашение явиться ко двору. Родители ликовали: при дворе крутилось много холостых состоятельных дворян, и это был шанс удачно выдать Луизу замуж. Никто и предположить не мог, сколь высоко поднимется невзрачная провинциалка.
Как гласит легенда, впервые увидев короля, простодушная провинциальная девочка, сраженная его красотой и манерами, воскликнула: "Ах, если бы он не был королём!" Людовик услышал этот искренний возглас и решил отблагодарить девушку: прислал ей письмо. Она ответила. Слово за слово - и внезапно переписка из официальной превратилась в любовную. Король заваливал хромоножку нежными письмами и дорогими подарками. Особенно подогревала его активность мысль о том, что Луизе было всего 16, и он был первой пчелой, посетившей этот дивный сад.
Луиза получила статус официальной фаворитки короля. Фактически это значило, что она обретала права королевы: она могла вмешиваться в управление страной, давать королю советы в области политики и даже вмешиваться в его отношения с законной супругой. Однако Луизу не привлекали власть и политика. Она просто хотела любить и быть любимой, а положение любовницы её тяготило - ни для кого не было секретом, что Луиза со слезами каялась в своём грехе духовнику. За 6 лет она родила от короля шестерых детей. Благодаря ей обрёл второе дыхание Версаль, многие осуждённые были помилованы благодаря её заступничеству, а король даровал ей титул герцогини Ла Вальер. При дворе она получила прозвище "святая". А потом её место заняла Франсуаза- Атенаис де Монтеспан.
Луиза была слишком добродетельна, слишком проста, но она любила короля, и поэтому, когда по дворцу поползли слухи о его новом увлечении, она долго не могла смириться с этим. Король злился и позволял новой фаворитке унижать Луизу. Впрочем, он и сам был рад лишний раз досадить надоевшей любовнице. В 1673 году мадам де Монтеспан родила королю четвёртого ребёнка, и Людовик приказал Луизе стать его крёстной матерью. Луиза подчинилась, но после этого приняла решение удалиться в монастырь. Говорят, что перед отъездом она на коленях просила прощение у королевы - теперь они обе были в одинаковом положении.
Покинув двор, бывшая фаворитка передала своих детей на попечение невестке короля принцессе Елизавете Шарлотте, герцогине Орлеанской и поселилась в монастыре кармелиток, где прожила 36 лет в строгом благочестии и терпении, посвящая всё своё время благотворительности и молитве, за что получила прозвище Сердобольная.
Портрет Луизы Сердобольной
Получается, что Дюма как-то жёстко прошёлся по мадам де Ла Вальер, сделав её изменщицей и пусть косвенной, но убийцей. На самом деле она никому не изменяла и никого не доводила до смерти. Она просто любила короля.
Другие мои статьи можно прочитать здесь.
Российский кузнец Валентин Воробьёв: мастер, который удивляет мир. Его работы выставлялись в Лувре и замке самого Леонардо да Винчи
