Современное значение философских идей князя С. Н. Трубецкого. – Лопатин Лев Михайлович (1855-1920)
...С этим общим учением немецкой идеалистической философии, которое нашло себе наиболее полное отражение в системе Гегеля, теснейшим образом связываются две важных особенности: ее геоцентризм и ее антропоцентризм; ведь вся эта величественная драма самоосвобождения абсолютного духа из оков природной бессознательности совершается на земле, через искания, усилия и борьбу земного человечества, а вся остальная вселенная представляет для нее лишь безразличный, лишенный внутреннего значения фон. С другой стороны, легко заметить, в какой мере такая историческая теория должна была содействовать высокой оценке роли национальностей вообще и подъему национального самочувствия и самомнения в частности. Невольно поднимался вопрос, какой же это народ, – народ-богоносец, народ-Мессия, – который должен сказать миру последнее слово истины и осуществить высшую разумность политического и общественного строя? Для первых десятилетий XIX века это был вопрос совершенно практический, ведь тогда среди просвещенных людей пламенно верили в близкое и окончательное торжество прогресса и разума. И понятно, как должны были ответить на него в Германии того времени, при господстве реакции против прежнего увлечения космополитическими идеями и при остром пробуждении национального самосознания. Фихте и романтики с горячим убеждением провозгласили, что таким народом могут и должны быть только немцы, а Гегель с научной обстоятельностью вывел по всем правилам диалектического метода, что его собственная философия есть окончательное раскрытие всех тайн мирового Логоса, а прусское королевство с его учреждениями есть завершительная стадия разумной и свободной государственности. Гегель при этом никак не отказывался от идеи человечества, которое неразличимо сливалось для него с самим Божеством, но истинное человечество, в его глазах, все вместилось в тесные пределы тогдашней Германии. По всему смыслу его исторической схемы, остальные народы и государства могли иметь значение лишь в качестве материалов и вспомогательных материалов для роста и процветания германской культуры, как сказали бы теперь. В этом отношении Гегель несомненный провозвестник нравственных идеалов современной Германии. Вспомним, что для него история есть Божий суд, что она представляет борьбу, в которой одни государства поглощаются другими, и что в такой гибели нет ничего случайного, потому что в ней выражается закон разума и высшей справедливости. В связи с со всем этим нельзя не отметить, как вообще далеко отошел Гегель от Канта. Если для Канта человек всегда есть цель в себе, для Гегеля, строго говоря, человек никогда целью в себе не бывает: по своей общей судьбе он только мимолетное проявление всемирного духа, который не находит в отдельной личности своей полной реализации и тем самым осуждает ее на смерть; по конкретным условиям своего существования, он неотделимая часть целого, он служебный орган государства, только в нем получающий истинный смысл своего бытия. Недаром Гегель так восставал против высокой оценки внутренних моральных настроений у Канта и противополагал ей свое понятие о нравственности объективной, т.-е. облекшейся в определенные формы общественных обычаев и политических порядков.
...Только организованное общество, с его культурным достоянием, есть настоящая и самоценная реальность, а отдельное лицо лишь фикция и отвлеченность, – все что в нем действительно дано, есть культурный дар общества. Типическим построением немецкой этики является довольно неуклюжий сплав идеи абсолютного долга с принципом подчинения воле и культурным интересам организованного общества. По этому построению, долг есть априорное понятие нашего ума и оно составляет основу самой возможности нравственной жизни. Но в то же время это понятие чисто формальное, оно не имеет содержания, оно лишь предписывает, чтобы какой-нибудь долг был. Откуда же берется содержание для него? Оно внушается общественной жизнью и ее задачами, оно определяется той системой культуры, которую общество осуществляет в своей внутренней и внешней эволюции. При этом весьма характерно, что понятие человечества в его целом в новейшей немецкой этике играет довольно тусклую и двусмысленную роль – оно даже редко выдвигается и как-то не связывается с представлением о моральных обязанностях одних народов к другим. В этом отношении даже у самых видных немецких моралистов иногда приходится встречаться с самыми странными утверждениями. Так, один из них уверенно говорит: „Мы не испытываем никаких сомнений и даже относимся с решительным одобрением, когда европейское общество, опираясь на распространение своей цивилизации, пользуясь нашими миссиями и завоеваниями, пользуясь огнестрельным оружием и военными флотами, физически и морально разрушает одно „дикое“ государство за другим и постепенно стирает их с лица земли“. Эти поистине классические слова принадлежат одному из значительнейших философов современной Германии, весьма популярному и у нас в России, идеалисту по своим воззрениям, главе очень распространенной школы, недавно умершему Вильгельму Виндельбанду. Самое страшное в этих словах – твердое убеждение их автора, что они ни у кого не могут встретить возражений. Виндельбанд почтенный и опытный писатель и он, конечно, хорошо знал своих читателей. Что же христианского осталось в этом передовом народе христианской Европы?
...Все произошло естественно и логично. Но тем ужаснее значение происшедшего. Теперь яснее и несомненнее, чем когда-нибудь, видно, что значит сознательно покинуть веру в высший смысл жизни и в ее абсолютные задачи и отречься от идеалов всечеловеческой любви и бесконечной ценности всего духовного. Кто знает? Быть может, вся европейская культура стоит пред своим смертным часом. И во всяком случае стоят пред лицом смерти миллионы людей в такие минуты у каждого невольно подымается вопрос: точно ли жизнь так научно-рациональна и так бессмысленна? Точно ли человек такое мимолетное ничтожество и такой клубок самообманов, как это выходит по катехизису современного мировоззрения? Точно ли в этом мировоззрении вся истина, да и есть ли в нем настоящая истина?
...Физик, изучая физические явления в их взаимных отношениях между собою, хорошо знает, что наблюдаемые им факты вызываются физическими причинами. Но какими соображениями или какими опытами мог бы он доказать, что никаких нефизических причин или агентов нигде на свете нет и никогда не было, и что поэтому чисто физическая связь явлений природы, на всем бесконечном пространстве вселенной, во всей бесконечности прошлого и бесконечности будущего, никогда не была ни будет нарушена? Пожалуй, он может в это верить, но с своей точки зрения чем мог бы он оправдать такое убеждение? А ведь совершенно аналогические соображения можно высказать и об законах сохранения вещества и энергии. В качестве практических руководящих правил исследования эти законы вполне достигают цели, но, с другой стороны, может ли быть опытным путем абсолютно установлен факт, что вещество никогда и нигде не исчезало и не появлялось вновь, хотя бы в неуловимых для наблюдения дозах, или что запас энергий в мире нигде и никогда не поколебался? Самое понятия о веществе, как оно установилось в физике и химии, на основании каких опытов может получить онтологическое значение за пределами опыта и даже превратиться в абсолютное начало вещей? Не значит ли все это, что реалистическое миросозерцание в самых коренных своих основах зиждется на логически недопустимой абсолютизации приблизительных обобщений и условных гипотез естествознания?
