Гектор? Есть базар, выходи перетрём.

Доброго времени, уважаемые пикабутяне! Сегодня продолжим пиздорез и немного поговорим о Беллерофонте.

Мы останвились на том, что достоинство Ареса было ущемлено прямым попаданием копья Диомеда, направленного рукой Афины. После чего боги оставили сражение, предоставив смертным самим разбираться, чьё добро победит. Аякс решил не откладывать дело в долгий ящик и, прорвав строй троянской фаланги, сразил фракийца Акамаса. Точным ударом копья герой пронзил шлем противника и вогнал наконечник глубоко в голову. Диомед не отставал от товарища и отправил кормить червей Аксила и Калезия. Эвриал поймал кураж, набрав разом четыре фрага. Его жертвами стали Дрес, Афелтий, Эсеп и Педас. Полипест сразил Астиала, Одиссей — Пидита, Тевкр — Аретаона, Антилох — Аблера, Агамемнон — Элата. Леит поразил бегущего в панике Филака, а Эврипил залутал доспех Меланфея, после убийства его хозяина, конечно же. Адраст, выпавший из своей колестницы и настигнутый Менелаем, начал молить последнего о пощаде, обещая богатый выкуп. Но к месту действия подоспел Агамемнон, он сказал брату, что троянцы должны быть уничтожены целиком и полностью от мала до велика безо всякой жалости. Тогда Менелай оттолкнул Адраста, и Агамемнон всадил ему в живот копьё. Некоторые могут упрекнуть царя в жестокости, потому что то, к чему он призывал брата, сегодня называется геноцидом. Я не хочу никого оправдывть, просто напомню, что Приам и остальные троянцы укрывли в своём городе преступника — вора и обольстителя Париса, а также нарушили клятву, данную богам. Поэтому ни у Менелая, ни позже у Одиссея никаких моральных терзаний по поводу убийства троянцев не возникает. O tempora, o mores! (О времена, о нравы! / Марк Тулий Цицерон охуевает по-древнеримски в сенате).

Мудрый Нестор призвал греков оставить лутание трупов на потом и развить наступление, чтобы на плечах бегущих троянцев ворваться в город. И так бы всё и произошло, если бы не очередной сын Приама, а до кучи местный экстрасенс, Гелен. Видя творящийся на поле сражения пиздец, он словил озарение и понял, что пора молиться.

Ясновидец посоветовал Энею и Гектору собрать отступающие войска у ворот, а потом отправил последнего к матери Гекубе, чтобы та отнесла в храм Афины дорогие ткани и прочие цацки, на которые ведутся девки вне зависимости от их происхождения, в надежде, что богиня смилостивится над троянцами. Полководец внял совету брата, остановил отступление и отправился в город.

Между тем, ещё один ликийский герой, Главк, вышел сражаться против Диомеда, чему последний был очень удивлён, потому что остальные троянцы бежали от него роняя кал. Герой спросил у соперника, не бог ли он часом? Тогда Главк прямо посреди сражения, перекрикивая боевые кличи и стоны умирающих, начал рассказ о своём происхождении. А рассказать было что!

Недалеко от Аргоса был город Эфира, в котором жил Сизиф, который был большим любителем наебать, за что боги после смерти отправили его в Тартар выполнять цикл по закатыванию в гору камня, а условия завершения цикла не прописали. Сыном Сизифа был Главк, но не тот, что вёл рассказ, а его прадед, породивший в свою очередь Беллерофонта. Он был представителем так называемого первого поколения героев наравне с Кадмом и Персеем (Геракл и аргонавты — второе поколение, участники троянской войны — третье). Как и Персей, Беллерофонт гонял верхом на Пегасе и убил хтоническую НЁХ в образе Химеры. Ещё он отпиздил салимов и амазонок.

Если вам показалось, что вы читали подобное раньше, то вам не показалось. Такие сюжеты называются архетипичными, а действующие в них лица — архетипами. Они уходят корнями в доисторические времена, возможно в период после максимума оледенения, закончившегося 11,7 тысяч лет назад, когда люди столкнулись с гигантскими представителями плейстоценовой фауны, а возможно связаны с так называемыми «бутылочными горлышками человечества». Но это всё мои домыслы, не имеющие никакого подтверждения, кроме того, что одни и те же архитипы встречаются в культурах народов по всему земному шару.

Беллерофонт совершил свои подвиги уже после того, как, оклевётанный женой тогдашнего царя Аргоса Антия — Претой, покинул Грецию. Царица хотела соблазнить юношу, но он предпочитал адекватных, тогда Прета навешала Антию лапши о том, что Беллерофонт сам к ней клеился, и царь отправил героя в Ликию. Местный царь Иобат послал целомудренного Беллерофонта выполнять подвиги, в надежде, что тот не справится и врежет дуба. Однако герой был настолько охуенен, что вынудил царя отдать ему в жёны свою дочь. От этого брака родились Исандр, Гипполох и Лаодомия — мать уже изветного нам Сарпедона — царя Ликии. Сам же Беллерофонт под конец жизни словил звёздную болезнь и попытался залететь на Пегасе на Олимп. Но боги на то и боги, что сами решают, кого вознести, а кого свалить с крылатого коня и кинуть на самое дно самого глубокого ущелья, что и произошло с Беллерофонтом. После падения с героем случилось страшное — он ослеп, переломал себе руки, ноги и по неподтверждённым данным хвост. Долгое время Беллерофонт скитался, лелея свои обидки, пока не примирился с миропорядком и не умер. А Гипполох родил Главка, которого посреди сражения, оперевшись на копьё и позёвывая, как мои дорогие читатели, слушал Диомед. И ему, да простят меня нетерпеливые пикабушники, тоже было что расскзать.

Дело в том, что до отбытия в Ликию Беллерофонт гостил в Аргосе не у кого-нибудь, а у деда Диомеда Инея. Посиделка вышла знатная, и в знак дружбы Беллерофонт подарил Инею золотой двудонный кубок, а в ответ получил пурпурный пояс. Поэтому Диомед предложил Главку продолжить славные традиции и задружиться. Герои пожали друг другу руки и обменялись доспехами.

Тем временем Гектор добрался до дворца Приама, и передал послание Гелена Гекубе. Она приказала служанкам собирать цацки и тащить их в храм Афины, чтобы задобрить богиню и избавиться от Диомеда. Но Афина осталась глуха к молитвам, может привязалась к герою, а скорее хотела ещё сильнее отомстить Афродите.

Гектор же пошёл проведать Париса, который уже третью песню был занят.

— Братан, там война по твоей милости вовсю идёт!

— Да не ссы, ща портки одену — всех отпизжу! Обожди в прихожей.

— Не, я к своей пойду, догоняй.

Примерно такой диалог состоялся между братьями, после чего Гектор пошёл проведать свою жену Андромаху, отказавшись от предложения Елены посидеть у камелька. Она очень извинялась за свою ветренность и распиздяйство мужа, но Гектор лишь попросил её помочь Сане облачиться в доспех и пошёл своей дорогой.

Напомню, что Андромаха совсем недавно потеряла своих близких после резни, устроенной Ахиллесом в Фивах Киликийских, которые, кстати, основал Геракл после разграбления им Трои. Жене Гектора не сиделось дома, поэтому она пошла на стену наблюдать за сражением, а чтобы её сынишке-младенцу было не скучно, взяла его с собой. Так их и нашёл троянский полководец. Андромаха попросила Гектора поберечь себя, потому что кроме него и сына у неё никого не осталось, но герой сказал, что лучше умрёт, чем увидит как греки пленяют его жену. После этого последовала самая трогательная сцена во всей поэме: Гектор обнял сына и попросил богов, чтобы они помогли тому стать сильнее отца, но этому не суждено было сбыться, потому что пощада в планы греков не входила. Однако Гектор, полный решимости, поспешил обратно в сражение. По пути к нему присоединился главный античный распиздяй Саня.

На этом заканчивается песня, а о геройствах Гектора я расскажу в следующих частях пересказа.

Благодарю всех подписчиков за терпение и понимание, спасибо тем, кто оставляет комментарии, плюсует и минусует. Спасибо за внимание!

Галера разрезала зеленые волны моря, как медь рассекает плоть. Раскаленный воздух обжигал красную кожу трех десятков мужчин. Он пах солью, смолой и гниющими водорослями. Одиссей прислонился спиной к мачте, глядя на то, как Эврилох – его верная тень – стягивает узлы на его груди.

– Одумайся. – Голос Эврилоха был сухим, как шелест листьев. – Остановись, пока не поздно! Мало тебе было Полифема? Посейдон и без того дышит нам в затылок. Сначала ты выколол глаз его сыну, а теперь… Это не храбрость, Одиссей, а детская бравада, которая будет стоить нам жизни.

Одиссей не ответил. Он посмотрел за спину Эврилоха на десятилетнего мальчишку, возящегося у кормы с мокрыми канатами. Ион. Сын троянской рабыни, которую Одиссей взял себе еще в начале осады. Он давно забыл ее лицо, а вот парнишка был вылитый он в детстве: тот же хитрый взгляд, те же непослушные кудри, та же складка у рта. Команда косилась на мальчишку с опаской. Гребцы верили, что «троянский щенок» – лишний груз, из-за которого боги взъелись на них. Но они молчали, боясь гнева царя.

– Он такой же, как ты, – Эврилох кивнул на Иона, перехватив взгляд Одиссея. – Как две капли. Везде хочет быть первым. Если ты сгинешь сегодня, он не доживет до заката. Его просто сбросят за борт.

– Проверь воск воинов, Эврилох, и залей свои уши, – мрачно сказал Одиссей. – Я разберусь сам.

Эврилох с плохо скрытым упреком в глазах покачал головой, но ослушаться не посмел.

– Ион! – позвал Одиссей мальчишку.

– Да, отец, – мальчишка мог быть напыщенным гордецом и вести себя как выскочка с остальными воинами, но голоса отца слушался беспрекословно.

– Ты должен помогать Эврилоху. Уже в который раз я вижу тебя отлынивающим от дел.

– Но я… Я сын царя!

– Замолчи, несносный мальчишка! Иначе я сейчас же прикажу выбросить тебя за борт.

– Почему мне нельзя с тобой? Я тоже хочу услышать их песню.

– Потому что ты еще мал. Поживи хотя бы с мое, чтобы понять, чем опасны сирены. Ты им не нужен. Им нужны мужчины.

– Я мужчина! Я такой же как ты! Чем я могу доказать это?

– Хочешь доказать? Иди и помоги Эврилоху. Так поступают мужчины. Они не прячутся ни от опасностей, ни от тяжелой работы. Слишком много свободы я дал тебе. Мой отец давно выпорол бы меня за такую дерзость.

Мальчишка ушел, понурив голову. Одиссей вспомнил себя в его возрасте. Нет, пожалуй, он сам не был таким дерзким.

От запаха медового воска першило в горле. Эврилох поочередно проверял уши гребцов. На палубе царила необычная тишина, нарушаемая лишь скрипом весел. Привычными движениями могучих рук они гнали галеру вперед. Скалы Сирен, еще миг назад казавшиеся лишь точкой на глади воды, неумолимо приближались. Одиссей улыбнулся. Кажется, впервые за долгие месяцы.

И вот уже стали видны горы костей, тех, кто не сумел пройти мимо, услышав песню сирен. Вот уже показались из воды остовы кораблей, которых несчастье и злые ветры занесли сюда.

А потом пришел холод. Медные щиты на бортах покрылись инеем. Изо рта заклубился облачками пар. Лазурное небо мгновенно налилось серым, безжизненным.

Песня прозвучала внутри. Нет она распустилась, словно цветок, семя которого всегда было в нем и только теперь нашло благодатную почву. Это было что-то доселе неизведанное и в то же время настолько свойственное человеку, что оставалось загадкой, почему никто не испытывал подобное раньше. Сладостная боль, как при соитии с девой. Нет, с сотней дев. Одиссей почувствовал, как что-то сжимает горло, а потом различил божественные голоса.

Они воспевали Одиссея и его великий ум. Они делились тайнами, которые не были известны даже богам.

– Зачем тебе плыть, Одиссей? С нами ты будешь счастлив. Пенелопа давно уже не та девица, какой была, а Итака разрушена. Твой сын, Телемах, забыл твое лицо. Куда тебе плыть? Оставайся.

И это было не просто пением. Голоса вырезали пред мысленным взором живые картины. Одиссей увидел Итаку, объятую пламенем, горделивого сына, старуху жену. Он увидел себя, глубоким старцем, бороздящим моря Эллады. Где ты, Итака? И вот нет уже Эврилоха, верного помощника, нет никого из тех воинов, что орудовали веслами черного корабля.

И не выдержав, Одиссей закричал:

– Эврилох, брат мой! Верный мой друг. Развяжи меня. Нет смысла и дальше идти. Разве ты не слышишь? Тут нам будет лучше. Что мы найдем там? Развяжи! Ты не слышишь меня, упрямый осел? Это говорю я, Одиссей! Царь Итаки. Человек, выигравший войну в Трое! Освободи меня сейчас же! Эй, Перимед! Кажется, Эврилох потерял рассудок. Он больше не слышит меня. Развяжи меня! Эврилох! К черту всё! Дай мне уйти!

Эврилох сидел неподвижно. Одиссей попытался вырваться, но куда там. Веревки только растерли ноги, руки и грудь в кровь.

– Клянусь Зевсом, если вы не перережите эти веревки, я скормлю ваши кишки рыбам! Антиф! Ты, чей отец учил меня держать лук! Неужели ты позволишь плевать в лицо своего царя? Эврином, трусливый пес! Поверни голову! Поверни! Взгляните на меня! Это я, Одиссей! Я вижу наше спасение! Вот оно, на расстоянии одного взмаха весла! Амфимах! Ликаон! Остановитесь! Неужели вы не слышите? Вот же она! Жизнь! Мы проходим мимо нее. Никто не ждет нас дома! Мы все погибнем! Вы все погибнете, глупцы!

Голос сирен остался за спиной. Одиссей повис без сил на веревках. Горькие соленые слезы прочертили несколько полос на загорелом обветренном лице. Холод отступал. На палубу возвращалась липкая жара.

Гребцы стали вытаскивать воск из ушей. Эврилох подошел к мачте и перерезал веревки.

Внезапно один из гребцов вскочил и побежал к корме. Вместе с изнуряющей жарой на палубу вернулся вечный недовольный гомон. Однако на этот раз в нем было беспокойство. Одиссей, шатаясь, сделал неверный шаг.

И наконец до него дошло. Гребцы, все, как один, повторяли одно имя.

– Ион… Ион… Ион…

Одиссей бросился к корме.

Мальчишка был уже у скал.

– Ион! – крикнул Одиссей и голос его треснул, как сухая ветка. – Ион!

В мареве у скал виднелись несколько подвижных пятен. То сидели на скалах тощие птицеподобные чудовища с женскими лицами и острыми, как мечи когтями. Они предвкушали добычу. Одно пятно сорвалось с острого камня опустилось к воде и подняло тело мальчишки в воздух.

Одиссей рванулся вперед, но несколько могучих рук удержали его.

– Все кончено, – прошептал Эврилох. – Его нет.

Уже вечером, придя в себя, Одиссей подошел к месту, где видел мальчишку в последний раз. На палубе лежали две желтые восковые капли. Все, что осталось от того, кто так стремился быть похожим на отца.