Прочитал пост про «идеократическую олигархию». Советская система действительно заслуживает критики за концентрацию власти и неподконтрольность руководства населению. Именно поэтому особенно досадно, когда вместо разбора предлагают набор подмен, обёрнутый в слова «институциональная суть» и «пучок прав».

Начинается всё с вполне разумного тезиса: олигархия не обязательно предполагает яхты и золотые унитазы. Политическая власть может принадлежать узкому кругу партийных руководителей.

А потом происходит фокус. Из утверждения «они контролировали государство» незаметно получается «они обладали полным правом собственности на всё». Между этими утверждениями должно находиться доказательство. В посте на его месте стоит авторская уверенность.

Посмотрим внимательнее.

Автор пишет, что номенклатура обладала «полным пучком прав собственности». При этом сам признаёт, что отдельный чиновник не мог продать предприятие, передать его детям или сохранить контроль после увольнения.

Это не мелкие неудобства, которые можно вынести за скобки. Это существенные характеристики описываемого института.

Теория пучка прав как раз позволяет различать управление, пользование, получение дохода, передачу прав и другие полномочия. Она допускает их распределение между разными участниками. Из неё не следует, что тот, кто контролирует управленческие решения, автоматически обладает всем остальным. (cambridge.org)

Сразу предупрежу очевидное возражение. Нет, невозможность лично продать завод сама по себе не опровергает коллективную собственность. Но и возможность назначить директору план сама по себе её не доказывает.

Если вы предлагаете считать номенклатуру коллективным собственником, покажите, как устроено это коллективное присвоение. Кто входит в группу? Какие права принадлежат ей как группе? Как распределяются выгоды? Чем этот порядок отличается от политического контроля над государственной экономикой?

Назвать всё это «властью-собственностью» можно. Но название не освобождает от необходимости объяснить механизм.

Особенно хорош аргумент про миллиарды на мегапроекты и помощь другим государствам.

Простите, каким образом решение потратить государственные деньги доказывает, что эти деньги принадлежат принимающим решение чиновникам?

Оно доказывает наличие полномочий распоряжаться бюджетом. Чтобы доказать присвоение ресурсов правящей группой, нужны дополнительные факты. Иначе любой кабинет министров, который финансирует стройку или выдаёт международный кредит, превращается в коллективного владельца страны.

Разница между подконтрольным обществу правительством и неподконтрольной верхушкой принципиальна. Но описывать её нужно через механизмы контроля и ответственности. Само по себе бюджетное решение не является свидетельством собственности.

Дальше автор утверждает, что советское государство было единственным владельцем средств производства.

Это фактически неверно. Статьи 10 и 12 Конституции СССР 1977 года различали государственную и колхозно-кооперативную собственность. Средства производства могли принадлежать колхозам и другим кооперативным организациям. (hist.msu.ru)

Да, можно обсуждать, насколько самостоятельными были эти организации при государственном контроле.

Но тогда и пишите про ограниченную самостоятельность. Подчинённость государству и принадлежность государству не становятся одним и тем же только потому, что так удобнее для поста.

Следующий пассаж ещё интереснее:

«Если собственность объявлялась всенародной, то и триада прав должна быть всенародной».

Почему отсюда должно следовать личное право каждого гражданина непосредственно распоряжаться каждым государственным объектом?

Общественная собственность не означает, что любой прохожий вправе продать городской мост. Содержательный вопрос состоит в том, может ли общество контролировать управляющих: получать информацию, влиять на решения, добиваться ответственности и сменять руководство.

Вот здесь и надо разбирать советскую систему. Вместо этого читателю предлагают странную развилку: либо каждый лично распоряжается заводами, либо народ вообще не собственник.

Более того, обычный член КПСС тоже не получал права распоряжаться КАМАЗом. Партийный билет не был свидетельством о доле в промышленности. Поэтому переход от «решения принимает верхушка» к «все беспартийные поражены в имущественных правах» не работает даже внутри вашей собственной схемы.

Отдельно понравилось категорическое:

«Нельзя было управлять ничем, не являясь при этом членом Партии».

Сергей Иванович Вавилов был беспартийным и возглавлял Академию наук СССР в 1945–1951 годах. Беспартийность предыдущих президентов прямо отмечал в своих воспоминаниях его преемник Александр Несмеянов. (arran.ru, famhist.ru)

Это не доказывает политическую свободу в СССР и не отменяет партийного контроля над наукой. Это доказывает, что ваша фраза неверна. Для опровержения слова «ничем» достаточно одного такого примера.

Теперь про «наследование ex officio».

Передача полномочий следующему обладателю должности и передача имущества наследнику представляют собой разные механизмы. Помочь сыну получить образование, связи и выгодное назначение означает способствовать воспроизводству элиты. Это серьёзная тема сама по себе.

Но вы сначала признаёте отсутствие обычного наследования капитала, затем описываете семейный протекционизм, а потом называете его наследованием того же капитала. Получается, различие исчезло исключительно благодаря переименованию.

С аналогией про фирму-однодневку ещё хуже.

Номинальный директор и собственник компании вообще не одно и то же. Директор может быть подставным, а может быть настоящим наёмным руководителем. Уже поэтому фраза «не станете же вы утверждать, что он владелец» ничего не доказывает: наличие директорской должности изначально не означало владения компанией.

Вы взяли пример, в котором управление и собственность различаются, чтобы доказать, что управление и собственность различать не нужно.

Наконец, почему весь СССР описывается как один неподвижный режим?

Соотношение личной власти руководителя и коллективного влияния верхушки менялось. В исследовании Грэма Гилла о советском руководстве эти изменения составляют центральную проблему: отношения внутри руководства при Сталине, Хрущёве и Брежневе рассматриваются отдельно. (link.springer.com)

Можно пользоваться понятием олигархии и при этом различать периоды, состав правящей группы и реальные механизмы принятия решений. Одно слово в заголовке не заменяет эту работу.

В вашем тексте есть защищаемый тезис: партийная верхушка обладала огромной властью при отсутствии эффективного демократического контроля снизу. Руководящую роль КПСС прямо закрепляла статья 6 Конституции 1977 года. (hist.msu.ru)

Но дальше к этому тезису пристроены совершенно отдельные утверждения: про единственного собственника, полный пучок прав, невозможность беспартийного руководства и наследование капитала через должность. Часть из них ошибочна, часть требует доказательств, которых вы не представили.

СССР можно критиковать без выдумок. Материала достаточно.

А когда для обвинения приходится стирать различия между собственностью, управлением, политической властью и семейными связями, возникает вопрос уже к качеству обвинения.

Вы обещали показать институциональную суть. Пока показали, как несколько разных институтов можно назвать одним словом и объявить это объяснением.

О свободе (Демократия, диктатура и «Новый град»). Фёдор Августович Степун (1884–1965)
IV. Внешняя правда и внутренняя ложь фашизма
...О внешней правде — вернее, может быть, о «как бы правде» фашизма — подробно распространяться не приходится. Она сводится к критике того духовно опустошенного либерализма, характеристика которого была мною дана выше, сводится к тезису, что свобода не может быть только отрицательной свободой освобождения индивидуума, но должна быть и положительною свободой служения истине. Евангельское слово об освобождении через истину могли бы по-своему повторить и Ленин, и Муссолини, и Гитлер. Подчеркиваемая мною «как бы правда» фашизма с исключительным блеском раскрыта в главных произведениях Жоржа Сореля: «Les illusions du progres» и «Reflecxion sur la violence». Не свобода и даже не принцип либерализма служат Сорелю мишенью нападок, а психология либерально-капиталистического упадничества: отсутствие в этой эпохе, и прежде всего у класса буржуазии, живой веры, твердой воли, рыцарской доблести, эстетического ощущения стиля и канона жизни.

Возмущает Сореля разложение героического начала тлетворным духом торгашества и отравление этим буржуазным духом душ и воль восходящего к власти пролетариата. В этой критике либерально-буржуазного мира коренится знаменитое приветствие Сореля как Муссолини, так и Ленина. Я думаю, что для проложения новых путей к новой социальной жизни защитникам неодемократии нельзя закрывать глаза на сорелевское изображение конца XIX и начала XX столетий, тем более что оно стоит не одиноко в литературе. Громадное количество ученых и политиков, которых никто не заподозрит в фашистском уклоне, писали почти то же самое, что и Сорель. В его критике своеобразно перекликаются христиански-романтические и левосиндикалистские элементы радикального отрицания буржуазного строя.

...С моей точки зрения, подлежащая радикальному отрицанию сущность фашизма связана с его правдою. Если правда фашизма заключается в попытке наполнения опустошенного в либерализме понятия свободы конкретным содержанием, в попытке восстановления той связи между свободой и истиной, вне которой, как мы видели, невозможна личность, то уничтожающая всю фашистскую правду ложь заключается в том, что освобождающую истину фашизм подменяет произвольною миросозерцательною конструкцией. В бессознательном стремлении скрыть эту подмену защитники фашизма создали получивший широкое распространение термин идеократии. По их мнению, в фашизме царствуют не классы и интересы, а соборные национальные личности и первозданные идеи. Немецкие национал-социалисты особенно любят резко противопоставлять идеализм третьего рейха грубому материализму либерально-социалистической эпохи.

V. «Новый град» и эмиграция
Если у эмиграции есть какая-нибудь задача, то она не может состоять ни в чем ином, как только в непрерывной работе над взращением в русской душе и в русском сознании образа будущей России. Все героические бездумные активизмы не только окончательно провалились, но своим провалом еще и скомпрометировали былую доблесть белой мечты. Всем честным элементам эмиграции давно пора прийти к окончательным выводам по отношению к нашей роли в истории и, по крайней мере, на ближайшее время решительно сменить милитантный активизм на духовную активность. Никакой расписки в сломанности воли к борьбе этим не выдается. Наоборот: призыв к смене активизма активностью — есть призыв к смене желаний волею, т.е. к усилению воли. Сущность безволия всегда — в потакании желаниям. Если активистские выстрелы по большевизму оказались осечками, то это прежде всего объясняется тем, что порох в активистских револьверах отказался отсыревшим в лирически-влажных туманах тлетворного кружения по порочному кругу желаний: от своих горьких воспоминаний к своим сладким мечтам и обратно.

...Можно быть фашистом-идеократом, можно также быть убежденным защитником весьма крепкой, авторитарной христианской государственности, но сливать оба этих начала в идею христианского фашизма недопустимо. Доказывать эту недопустимость после всего вышесказанного не приходится. Христианство исповедует истину Божьего лица — фашизм в гораздо большей степени проповедует, чем исповедует, идеологическую систему понятий, всуе именуемую идеократией. Христианство верит во власть истины, фашизм — в истину власти. Христианство жаждет, чтобы мир человеческой истории процвел подлинным Божиим Бытием, — фашизм жаждет великих исторических событий. Христианство молится святым — фашизм поклоняется героям. Для христианства осуществление твердой государственной власти (войны, казни) почти непереносимые трагедии, для фашизма — мрачное упоение. Христианство верит в то, что смысл истории совершается в глубине человеческой личности, — фашизм не чувствует абсолютного значения человеческой личности, верит в примат национальной или классовой жизни над личным бытием. Ни в каком христианском государстве, хотя бы даже и в христианской диктатуре, немыслимы поэтому то идолопоклонство перед вождем, тот конформизм политических сознаний граждан, тот лжерелигиозный национальный или классовый миссионизм, та прагматическая организация культуры, то зажатие личности, которые характерны для фашистских режимов. Идеократический фашизм — это совсем особый мир, особый психологический климат. Для людей и народов, не верящих в абсолютную, ибо богооткровенную, истину, которой, несмотря ни на что, суждено победить, фашистский соблазн непреодолим. Если не верить во власть истины, то только и остается, что верить в истину власти, в триумфальное шествие личной и коллективной воли, в живописную ярость вечно бушующего океана истории, не знающего различия между добром и злом и прекрасного в слепоте своего незнания.

попутная инфа
Жорж Сорель – 2 ноября 1847 (Шербур) — 29 августа 1922 (Булонь-Бийанкур).
Родился в семье обанкротившегося виноторговца, окончил Политехническую школу. Более 25 лет работал транспортным чиновником в государственном департаменте мостов и дорог. В 1891 году получил небольшое наследство, вышел в отставку и посвятил себя литературным и политическим трудам. С 1892 года жил на ренту, активно участвуя в политической жизни Франции.
В начале пути считал себя марксистом «новой школы», позже испытал влияние Анри Бергсона и Пьера-Жозефа Прудона. Резко критиковал теорию и политику Второго Интернационала.
Развивал леворадикальные идеи, но в 1909 году выразил восхищение Шарлем Моррасом — идеологом монархизма и национализма. После Октябрьской революции 1917 года стал поклонником большевизма и Ленина, а незадолго до смерти одобрил Бенито Муссолини. При этом к либеральной демократии относился с презрением. Во время Первой мировой войны занял интернационалистские позиции.
Главная работа Сореля — «Размышления о насилии» (часто указывают 1908 год, хотя первые очерки публиковались в 1906–1907 годах). В ней сконцентрированы его синдикалистские идеи. Критика реформизма и парламентского социализма. Сорель отвергал путь постепенных реформ, переговоров и веры в автоматический прогресс. Он считал, что такие подходы парализуют волю пролетариата и ведут к оппортунизму.
Насилие как «школа героизма». Сорель проводил различие: простое разрушение и криминал он осуждал, но защищал организованное, сознательное насилие рабочего класса в классовой борьбе. По его мнению, такое насилие воспитывает в пролетариате мужество, верность товарищам, готовность к жертве — качества, необходимые для будущего свободного общества.
Миф как мобилизующая сила. Ключевой тезис: для пробуждения коллективной воли и запуска революционных преобразований нужен не детальный научный прогноз, а яркий, эмоционально заряженный миф. Таким мифом Сорель видел миф о всеобщей стачке — образ, в котором все рабочие одновременно прекращают работу, парализуют капиталистическое общество и берут власть в свои руки. Он подчёркивал, что это именно миф (образ, вдохновляющий на действие), а не точный план событий.
Различение «силы» и «насилия». Сорель разграничивал эти понятия: «сила» — это организованное, легитимное давление государства (например, колониализм, империализм), а «насилие» — спонтанное, бунтарское действие народа против этой силы. Насилие, по Сорелю, призвано обозначить и углубить классовое разделение.
Цель — разрушение государства. Сорель выступал не за захват государства и использование его аппарата, а за уничтожение самой формы централизованного управления, бюрократии.
Опасность дегенерации. Он задавался вопросом: что, если рабочий класс сам потеряет революционную энергию, откажется от конфронтации в пользу улучшения быта? В таком случае, считал Сорель, капитализм окончательно победит.
Теория Сореля (иногда её называют «сорелианизмом») оказала заметное влияние на развитие теорий социализма, анархо-синдикализма, а впоследствии — и на некоторые течения фашизма.
Ссылка