Мы участвовали со стендом. То есть смотрели на выставку не только как посетители, но и как люди, которым два дня подряд задавали вопросы. А это, знаете ли, очень отрезвляющий опыт. Посетитель может уйти от хаоса. Участник стоит в нём по расписанию. Я регистрировался на мероприятие и как посетитель. И меня сильно достали письмами с "самым последним выгодным предложением покупки входного билета" и проверкой моего настроения после выставки. Навязчиво. Утомительно.

Самое первое впечатление: масштаб. Людей было много. Рекламы было много. Пафоса было много. Даже президент приехал, что само по себе добавляет событию веса, протокола и некоторого ощущения, что сейчас будет не просто выставка, а исторический момент с ленточкой, камерами и лёгким административным напряжением. Но дальше началось то, что я бы назвал не выставкой искусственного интеллекта, а восточным базаром под вывеской AI. Не в плохом смысле восточным. В плохом смысле базаром.

Казалось, что туда пришли все, кто каким-либо образом смог произнести словосочетание «искусственный интеллект» и не поперхнуться. Кто-то действительно был связан с технологией. Кто-то показывал продукты, где AI был частью решения. Кто-то, по ощущениям, просто решил: если у нас есть экран, камера, облако, приложение или сотрудник, который однажды пользовался ChatGPT, значит, мы уже почти DeepMind, только пока без лишней скромности.

Главная проблема GITEX была не в масштабе. Масштаб как раз был. Главная проблема была в том, что масштаб не превратился в ясность.

Аудитория была смешана до состояния технологического винегрета. IT, государство, стартапы, поставщики оборудования, случайные посетители, вендоры, интеграторы, люди, которые пришли посмотреть «что там с этим вашим AI». Выделить одну понятную категорию было почти невозможно. И это сразу ударило по содержанию. Потому что когда ты говоришь сразу со всеми, есть риск в итоге не поговорить ни с кем.

Мой коллега отлично описал эту серию выставок:

"...тут всё на как повезёт, люди ходят разные, есть бабули-несуны, которым нужна раздатка и халявные флешки, а есть и действительно интересующиеся и ищущие, но вот как их вычленить из этой орущей и ничего не понимающей толпы - загадка. Остаётся надеяться на то, что каким-то образом стенд привлечёт внимание именно того человека именно в тот момент. Ну, и понты конечно!"

Самый частый вопрос на нашем стенде в первый день был: «А что это и где применяется?»

И вот тут, признаться, мне стало немного грустно. Потому что вопрос сам по себе нормальный. Человек может не знать продукт. Человек может интересоваться. Но когда таких вопросов очень много, возникает ощущение, что значительная часть посетителей не понимала, куда пришла, зачем пришла и что именно ищет. Они ходили между стендами как герои Достоевского по Петербургу: тревожно, душно, с внутренним вопросом «что же всё это значит?» Только вместо Сенной, Фонтанки и топора были бейджи, пакеты и презентационные буклеты.

Организация тоже добавила драматизма. Причём не высокой, а самой бытовой, унизительной драматургии: допуск, навигация, распределение стендов, духота, расхождение между президентским протоколом безопасности и комфортом участников. Площадка явно не была готова к такому потоку людей. В какой-то момент казалось, что искусственный интеллект, если он там был, должен был первым делом оптимизировать вентиляцию. Но, видимо, его использовали для чего-то более возвышенного, например, для красивых слов про будущее.

С докладами тоже было мутно. Темы звучали широко, местами красиво, даже на английском, но слишком часто всё уходило в воздух про космос. Много слов о перспективах, трансформации, технологическом рывке, новом будущем. Мало конкретики. Мало ответов на простые вопросы: что именно работает, где применяется, кто платит, какой эффект, какие ограничения, кто несёт ответственность, что будет после того, как закончится презентация и снимут баннер?

Из содержательных разговоров у меня получились встречи с компаниями из своего и смежных рынков: Avigilon, Seagate, Intant, Bitrix24, Asbis. Вот там можно было говорить предметно, потому что есть продукты, задачи, рынок, применение, опыт. С остальными часто возникала странная ситуация: либо говорить было не о чем, либо на стенде стояли люди, которые сами не до конца понимали, зачем они здесь.

И это, пожалуй, главный вывод по GITEX: событие шумное, сырое, но, в какой-то мере, перспективное. Потенциал есть. Интерес есть. Рекламная машина работает. Казахстан действительно хочет выглядеть технологической площадкой региона. Но пока между лозунгом «AI-first future» и реальной выставочной практикой лежит большое поле, на котором разбросаны провода, баннеры, случайные стенды и посетители с вопросом «а что это?».

- Вадик хорошо помнит. Он рассказывал.

Вчерась разговор этот состоялся. Говорила с Андреем и я его не помню. Как сказать, я с ним разговариваю и здоровкаюсь и друзья общие есть, только я его не помню. Он меня отлично знает, а моя память о нём ничего не сохранила. Потому-то и удивилась я так. Человек, так много обо мне знает и хранит разные рассказы.

Итак. Крым.

Я бы и не помнила, когда это было, если бы не восклицание Серёжи Головкина: "Девушке шестнадцать лет! Шоколад! Цветы! Поклонники! А ты её в цементовоз!"

Стало быть, мне было шестнадцать тогда. Осень, начало ноября. Володя, мой старший брат, решил, что мы поедем в Крым. Лучший друг моего другого старшего брата - Вадик Захаров, я и сам Володя. Те времена были совсем другие, в корне другие. От меня и требовалось, только, с вечера собрать рюкзак. Утром я сходила в школу, а потом... . Прошло тридцать лет, в голове только картинки и ощущения. Кажется, в Москву мы поехали на автобусе, раз встречались на "плешке". Но тогда, зачем тратили деньги на билеты? Ведь, денег только и была стипендия Вадика. Не знаю.

Москва. Курский вокзал. Электричка до Орла. Потом электричка до Тулы. А потом мы ждали подходящий товарняк. Выбрали вагон, такой, как в войну, бойцов перевозили. Порожняком он шёл. Открыли дверь, бросили рюкзаки. Сами стояли рядом, после электричек хотелось ноги размять. А поезд тронулся и пришлось, на ходу, запрыгивать. Мы с Володькой привычные. У бабушки, летом, частенько цеплялись. А Захару было не легко. Всю поездку у него сохранялось одно и тоже выражение лица восторженно-радостное, удивлённо-бесстрашное. Так мы двинули в сторону Курска(может, что и путаю) . Очень было холодно и дуло из всех щелей. Старший брат дал мне эмалированную кружку со спиртом "Royal" и пива на запивку. Встал рядом и строгим голосом велел: " Ты должна сделать три больших глотка."

В Белгороде, мы пошли по путям, чтоб узнать, какой и когда поедет поезд в нашем направлении. Набрели на дежурных по станции, в специальном станционном домике. Один из них дал мне большую иголку с крепкой белой нитью, чтоб я зашила свои джинсы. У меня была наимоднейшая дырка на коленке. "Вот, возьми и зашей. Чтоб не простудилась. А то где ещё встретишь такого дядю Володю, чтоб помог". Я зашила, с улыбкой. Грубо, через край. Не стала ему говорить, что это специально, что это здорово, ходить с голыми коленками. Конечно же благодарна ему и сердце хранит его слова. Они угостили нас горячим чаем и посадили на какой-то поезд. Потом Харьков. Оттуда мы уезжали, на том самом цементовозе. Между двух вагонов, на сцене, есть небольшая площадка, там мы и бросили рюкзаки. А в этот раз, за нами следили. От полустанка к полустанку, высвечивали вагоны фонарями(дело было с ночи, на утро). И когда уже были у Запорожья мы быстро спрыгнули с вагона, едва успели отойти, метров на сто, как пришли сотрудники железной дороги. Но в холостую. Никакого вреда мы не нанесли и не думали. Но в Запорожье мы решили разделиться и поехать автостопом. Володя один, а я с Захаром. Вышли на трассу и довольно быстро поймали грузовик. Он вёз пиво(пусть в Мелитополь). Ехали в тепле, разговоров не помню. В Мелитополе, на железнодорожной станции решили поспать и может встретить Володьку. Легли прям на полу(наверно на пенки). Помню, что когда, под утро пришел брат. Совсем сонная, нисколечко не удивилась: "Как он нас нашёл?. Помню, подвинулась, помогла ему пристроится. Утром мы купили станционного чаю. В разгар девяностых его там продавали в майонезных баночках. Чай был крепким и вкусным. Так...

Дальше сбой. Помню, что на полуостров мы въезжали ночью, в электровозе. Прям с машинистами. Помню и мне и Вадику предложили посигналить. Тем самым оглушающим звуком. И мы сигналили, со всей дури. А машинисты улыбались и травили байки.

Наверное, от Джанкоя до Симфы мы ехали на электричке. Без билетов. Я очень напугалась, когда зашла "контра", но они продали билеты, тем, кто не смог купить их на станции и всё. Такой был урок мне, доверия и человечности.

Троллейбусом до Ялты. Длиннейший и красивейший маршрут во Вселенной). В Ялте у почтампта мы встречались с Серёгой и Ксеньей. Может в этот же вечер. Такие раньше бывали договорённости у людей. Дождались ребят. Сережа, сразу, за рисунок. Набросал мой портрет ручкой. Там я на фоне пальмы, придал он мне вид мужественный, на космонавта перед полётом очень похожа. Попросила его сорвать, для меня, ветку одну, с этой пальмы. Так весь вечер с ней и проносились. В Ялте мы были не один день, но и не долго. Одним вечером мальчишки стояли и рисовали, точнее этюды, наброски делали. Милиция проверила у них документы. Потом, кто-то подошёл к нам со стороны моря, похлопал по плечу: "Пожалуйста, помогите нам съесть два ведра мидий. Мы нечайно наловили больше чем надо". И вот мы на маленькой яхте, ночью с двумя вёдрами мидий, сваренных кипятильником. У нас белое вино и хлеб. Замечательное настроение. Мы благодарные слушатели разных историй от настоящих моряков. Однажды, их капитан заметил в волнах огромный арбуз, не долго думая он ...затормозил, резким движениям, яхту полную летних шляпных туристов и давай этот арбуз вылавливать. Вторая история про вдребезги пьяного пассажира, который волшебным образом держался абсолютно прямо и шёл по прямой, а дело было в шторм: " Видать его качало в одну сторону, а яхту качало в другую, вот совпало!"

На Ангарском перевале(точнее у Никитского ботанического сада) мы пошли в горы. Володя хотел дождаться ночи и показать нам сад в лунном свете. Но надо ж было так совпасть, что троллейбус, открыл свои двери аккурат напротив выходящего из сада директора, того самого сада. Он, с одного взгляда на нас, всё смекнул. Предложил нам убираться, по добру по здорову. Мы и пошли в горы, развернулись под углом девяносто градусов и ушли. Серёга с Ксеньей уже уехали, мы опять были втроём.

Осенние Крымские горы. Мы шли вверх и вверх. По тропам, с рюкзаками. Редкие привалы и непривычная нагрузка. Помню, сердце билось где-то в глазах. Помню начала избегать малейшего перепада высот. Помню очень бережно и аккуратно разводили костёр, чтоб приготовить еду. Помню спать легли и палатку не поставили. На склоне, да и уставшие. Укрылись, как-то под палаткой. Утром чувствую, дождь идёт. Стучат капельки по брезенту. Снимаю с себя палатку, а там голубое небо, вкусный воздух, высокие деревья и листопад. Такой силы листопад, что будто капельки дождя, бьются листья.

Немного Володя просчитался, спустились мы не там, где он ожидал. Вышли мы в люди, в селе Партизанском. У Захара уже пару дней как, кончились сигареты. Потому, как увидел он первого человека, бегом к нему. А тот ему и отвечает: "А у нас тут и не бывает сигарет, мы табак курим" . Принёс он Вадику с горсть табака и бумаги какой на самокрутки, а мне орехов грецких. Всё у них там и растёт. Так мы раньше все жили. Помогали, угощали, благодарили.

Дорогу домой, почти и не помню. Денег почти не осталось, мальчики купили мне билет до Москвы на боковую полку и с полкило печенья. Может в Харькове, а может и ещё где. В Москву я приехала ранним утром, метро было закрыто, и наверное, денег у меня не было. Пошла пешком в пять утра от Курского до Ярославского, с рюкзаком, по Садовому. Дождалась электрички, села во второй вагон, рюкзак перед собой поставила, положила на него голову и заснула.

Потом до дома пешком, через деревню.

Мальчики добрались до Фрязино через день где-то, уставшие совсем.

Дело прошлое, конечно. Такое вот Кино, такая, вот, школа Сердца.

С Захаром мы и сейчас дружим. Видимся редко, говорим скупо, но обо всём на Свете, доверие сохранили.

— Здрасьте, — поднимает на меня взгляд, протягивает гитару. — Настрой.

— Ты ж на бубне играешь.

Вот оно! Бубенчик.

Лиза усмехается. Антон снова берет в руки барабанные палочки, готовясь к атаке.

— Настрой, Саша, — сквозь зубы цедит Добрынин.

— Нет.

Только не при Лизе.

Бубенчик встаёт со стула и выпячивает грудь. Смотрит на меня сверху вниз.

— Тебе напомнить?

— Я помню.

— Действуй.

Чувствую себя тараканом, которого вот-вот раздавят.

— Тюнер мой, я и настрою, — Лиза подходит к Добрынину и выхватывает у него инструмент.— Дай сюда.

Блин, за меня только что вступилась девушка.

— Какого хуя происходит? — Антон встаёт со своего места. — Ему надо, пускай сам делает. Почему ты позволяешь ему так с собой разговаривать? — смотрит на меня с недоумением.

Лиза тихо настраивает гитару Вани.

— У меня на него компромат. Будет сопротивляться — сдам.

Молчу. Сказать нечего.

— Какой компромат?

— Мои стихи про Кешу… — опускаю глаза в пол. Ну вот и что меня дёрнуло тогда это сделать?

— Написал и написал. Кто из нас хернёй не страдал? — Антон убирает палочки в рюкзак. — Мне на пару пора. Удачи с выступлением.

Вскоре за нами спускается Елена Сергеевна. Выходим из колледжа, идём в сторону метро.

Бубенчик прилепился к Дирижаблю с разговорами, а мы с Лизой плетемся сзади.

— Ты не должен был выбирать меня, — нарушает молчание подруга. — Теперь расплачиваешься за это.

— Хм?

— Ты знаешь.

Знаю. С Ваней мы знакомы с детского сада. Наши мамы — лучшие подруги.

Год назад Лиза перевелась в колледж на курс младше нас. В первый же день я подошёл к ней в курилке, потому что она была одета в футболку с логотипом Motörhead и кепку как у Иззи Стредлина. Вскоре я познакомил её с Ваней. Так и начали гулять втроём.

Добрынин по уши влюбился в Лизу. Красиво ухаживал за ней, дарил цветы, водил в кино. Лиза согласилась с ним встречаться.

Их отношения закончились спустя пару месяцев. Лиза решила, что они не подходят друг другу, и рассталась с Ваней. Бубенчик был настолько оскорблен, что публично унизил её. А я вступился.

С тех пор Добрынин меня ненавидит. Считает, что я предал нашу дружбу. Наверное, ревнует Лизу, хоть мы и не встречаемся.

Пока.

Но вряд ли будем.

А может?

— Саш? — голос Лизы отвлекает меня от мыслей.

— Да?

Слышу, как бурлит мой желудок.

— Почему ты тогда так поступил?

Ну вот зачем она спрашивает? Особенно сейчас.

— Он несправедливо оскорбил тебя.

Лиза отворачивается. Молчит. Я тоже.

Вижу — ёжится от холода.

— Подержи, — сую Лизе чехол с гитарой. Стягиваю с себя балахон, отдаю Лизе, забираю гитару. — Прохладно сегодня, простудишься.

***

Еще спустя какое-то время…

Мы сидим в огромном наполненном зале на последних сидениях. Я рядом с Лизей, которая так и осталась в моём балахоне. Ваня рядом с Еленой Сергеевной.

Шумно, тесно и душно.

— Жарко… — жалуюсь я.

— Серьёзно? — Лиза прикасается к моей шее ледяными пальцами. — А мне нормально.

— Так и не согрелась?

— Нет, но уже лучше, — подруга полностью, вместе с подбородком, зарывается в балахон. Рукава натягивает так, чтобы полностью спрятать руки.

Хочется сказать ей, как мило она смотрится в моей одежде на два размера больше её самой, но не решаюсь. Просто улыбаюсь.

Бросаю взгляд на Бубенчика: Ваня ёрзает по креслу, будто муравей заполз ему в задницу.

Вдруг встаёт с места. Берёт рюкзак. Наклонившись, что-то говорит Дирижаблю и направляется к выходу.

— Пойду умоюсь, — говорю.

— Угу, — кивает Лиза. — Не опаздывай.

Захожу в мужской (вроде бы) туалет. Пахнет хлоркой и алкоголем. Двери кабинок исписаны фломастерами. Возле раковины стоит старый потрёпанный стул со ржавыми ножками. Никто на нём не сидит.

Наклоняюсь: вижу кеды Добрынина.

— Эй, Бубенчик, ты там в порядке?

— Как ты меня назвал, придурок?

— Это твоё новое имя, говнюк.

— Напрашиваешься? — дверь кабинки открывается с противным скрипом. Я замечаю в руках Вани тамблер с фотовставкой его толстого рыжего кота.

— Блять, пьёшь чаёк из чашки с Барсиком?

— Да пошёл ты… — фыркает Добрынин.

— Или не чаёк? — подхожу ближе и принюхиваюсь.

— Бухаешь тут, а?

Ваня закатывает глаза. Вздыхает.

— Думаешь, только у тебя стресс?

И правда. Добрынин с первого класса боялся сцены.

— Что-то ты бледный, — Ваня всматривается в моё лицо.

— Не ел с самого утра.

— Чего так?

— Плохо спал, тошнит.

— Давно мы так не общались, с глазу на глаз, — улыбается Ваня.

— А жаль, — пожимаю плечами.

— Глупо вышло, да? — Добрынин сжимает тамблер ещё сильнее.

— Так бывает… — наклоняю голову. Вслушиваюсь в голос ведущего, объявляющего выступающих. В туалете всё отлично слышно.

— Вы, надеюсь, не встречаетесь? — Бубенчик теребит нитку, торчащую из колледжной эмблемы.

Аплодисменты. Аккорды гитары, очень приятные.

— Не-а.

— А будете?

— В каком смысле?

— Ну… — выдёргивает нитку. — Она тебе нравится?

Кусаю щеку изнутри. Больно. Во рту привкус крови.

— Да, думаю да…

Добрынин отводит взгляд, стучит пальцами по пластмассовой крышке.

— Выпьешь? — протягивает мне тамблер. — Для смелости.

Чешу затылок.

Думаю пару секунд.

Выдыхаю.

— Да, давай.

Выхватываю тамблер и делаю несколько больших глотков.

Знакомый вкус. Крепкий, не разбавленный.

Морщусь.

— Посиди, я пока освежусь, — Добрынин подходит к раковине, дёргает кран и сует ладони под струю воды. Я заползаю в кабинку и сажусь на крышку-стульчак.

— Виски? — делаю ещё глоток.

— Нет, портвейн «Три топора».

— Дешёвка. Как-то раз я им отравился.

Добрынин смотрит на меня сверху вниз. Вытирает руки длинным куском туалетной бумаги.

— Помню, — смеётся.

Закрывает дверь перед моим носом.

Слышу скрежет ржавых ножек по кафелю.

Щелчок.

Звук удаляющихся шагов.

— Вань? — дёргаю дверную ручку. Никак. Дверь не поддаётся. Ручка упирается во что-то железное. Наклоняюсь и смотрю в щель под дверью. Вижу край стула.

— Добрынин, блять, открой! — кричу. — Эй!

Ещё раз. Она не двигается. Стул с той стороны стоит насмерть.

— Чтоб тебя, ёбаный бубен! Ненавижу! — врезаюсь плечом в дверь. Больно. Как это делают в фильмах? Точно не как я.

Снова слышу голос ведущего. В этот раз он объявляет наш колледж. Нашу песню.

— Выпустите меня!

Хватаюсь за ручку, тяну на себя. Трясу, что есть силы.

Стул сдвигается с места.

Аплодисменты из зала.

Дёргаю ещё сильнее. Опираюсь руками о стены и со всей дури вышибаю ногами ручку вместе со стулом.

Дверь открывается. Бинго!

Слышу знакомую до боли мелодию. Когда он успел всё подобрать? Ну, конечно, четыре аккорда всего. Подбирать-то и нечего.

Вылетаю из туалета. Несусь по коридору.

Сбиваю на ходу ведро с тряпками и грязной водой. Извиняюсь перед уборщицей.

Забегаю в зал.

На сцене — Бубенчик. Пританцовывает. Неуклюже шевелит плечами, лаская мою гитару. Как будто трахает при мне мою жену, простите.

Рядом — Лиза. Оглядывается по сторонам, выискивая что-то в толпе. Крепко сжимает скрипку, тихо подпевает Ване.

Кто-то хлопает в ладоши, кто-то снимает всё это на телефон.

— Это моя песня… — хриплю. — Я её написал! — кричу.

Никто, кажется, не слышит.

Пру сквозь ряды, распихивая людей локтями. Один парень роняет телефон — провожает меня злобным взглядом. А дедуля в третьем ряду даже не оборачивается — топает ногой в такт.

Добираюсь до сцены.

Лиза, играющая соло на скрипке, останавливается и медленно опускает смычок.

— Саша, ты здесь, — читаю по губам.

Добрынин продолжает играть на гитаре, но его лицо уже не кажется таким самодовольным.

Забираюсь на сцену, покачиваюсь.

Люди перестают хлопать в такт. Но телефонов, снимающих происходящее на камеру, становится больше. Дедуля не с первого раза, но садится на своё место.

Подхожу к стойке. Микрофон пахнет чужой слюной. Мерзость. Меня сейчас вывернет.

— Лживый ублюдок, — цежу я сквозь зубы.

— Это я её… Я! — тяжело дышать.

В груди — кислая жидкость.

Сдираю шапку, которую почти никогда не снимаю. Подставляю её себе под нос и выблёвываю портвейн «Три топора».

Вытираю рот.

Поднимаю голову.

В первом ряду — мама. Сидит рядом со своей лучшей подругой — мамой Добрынина.

Её щёки — красные. Глаза — охуевшие.

Ваня, грёбаный маменькин сынок.

Лиза кладёт скрипку и смычок на пол, снимает с себя мой балахон и накидывает его мне на плечи.

— Ваня, убери скрипку, пожалуйста, — тычет пальцем в чехол, валяющийся за кулисами.

— Пойдём, у меня была вода в рюкзаке… — быстро уводит меня со сцены.

***

Спустя минут пятнадцать…

Елена Сергеевна и Добрынин вернулись в колледж. Лиза осталась, чтобы привести меня в чувства. Мама тоже здесь. Не сводит с меня глаз. Каждые тридцать секунд благодарит Лизу за помощь.

Вот они и познакомились. Не так, как мне хотелось бы, конечно.

— Отвезу её домой, — мама убирает мою гитару в чехол. — Мне ещё нужно на работу.

Я забыл свой рюкзак в музыкальном кабинете.

— Я присмотрю за ним, — кивает Лиза. — Провожу до квартиры, если нужно.

— Спасибо, Лизочка! — мама забирает гитару. Не смотрит на меня. Не прощается со мной. Уходит.

— Тебе пиздец вечером, — усмехается подруга.

— Знаю, — обнимаю пластиковый стаканчик с водой.

***

Едем вместе обратно в колледж.

В метро, где всегда полно людей, находим местечко в углу и садимся рядом.

— Как ты? — Лиза рассматривает моё лицо, заглядывает в глаза.

— Лучше, — не отворачиваюсь.

Подруга берёт мою ладонь. Крепко сжимает её. Опускает взгляд в пол.

— Ужасный концерт.

— Определённо, — опираюсь на спинку сиденья и выдыхаю.

— Добрынин сказал, что ты напился и попросил его заменить тебя на гитаре.

— Так и было, — вру. Буду ещё ей рассказывать, как он запер меня в кабинке туалета. Я и так жалок. — Не думал, что он присвоит себе мой текст.

— Где ты вообще взял портвейн?

— У Вани.

— Чо?

— Он протащил его в тамблере для чая.

— Пиздец.

***

Выкуриваем по сигарете в курилке.

Спускаемся в подвал.

Я открываю дверь музыкального кабинета.

Слышу звонкий, противный смех.

Запах капусты и сосисок смешивается с ароматом дешёвого пойла.

На пороге — Антон. Снова репетировал? Поправляет очки с умным видом.

— Саша, это правда? — крепко сжимает лямку рюкзака.

Мы с Лизой заходим внутрь.

— Он сблевал себе в шапку, представляешь? — гогочет Ваня. Он не выпускает из рук тамблер с Барсиком.

— О, вот и наша рок-звезда!

Свинья пьяная. Ненавижу его.

Чувствую — Антон уже держит меня за плечи.

Лиза прижимается к стене в ожидании пиздеца.

— А хорошо мы с ней на сцене смотрелись, да?

Помутнение.

Срываюсь с места и ору:

— Я убью тебя, сука! — кидаюсь и тявкаю, как разъяренный щенок перед овчаркой. — Тебе не жить!

— Ну а как бы ты хотел назвать сестру?

Я отвечаю, даже не думая:

— Ила.

Потому что «Р» я не выговаривал. «Ира» получалось «Ила». И мне казалось, что это очень красивое имя.

Сейчас моей сестре 27 лет. Совсем большая. Уехала в Турцию на концерт любимой группы. Я за неё очень горжусь.

А я до сих пор помню тот ржавый забор и тёплый сентябрь. И что хотел назвать её Илой.