Не сразу, но вспомнил, что же это мне напоминают эти наши сегодняшние новости про уже изрядно покрытых пылью забвения имена и переименования в настоящем? - истории, рассказанные более сотни лет назад Михаилом Зощенко.
А теперь вслушайтесь. У нас снова меняют вывески. Снова спорят, чье имя достойно, а чье - пыль. Что-то достают из сундуков, предъявляют, просят, плачут, грозя гордятся.
Одна из них - про человека, любившего раз в неделю мыться в бане, да так, что близкие и знакомые переживали за его жизнь - дескать, не надо так, в таком состоянии после бани можно и помереть раньше срока. И порекомендовали ему ходить... в театр. И действительно, человек заинтересовался, втянулся, не мог пройти мимо ни одной театральной тумбы, аж весь дрожал при виде театральных афиш. Но в итоге пропустил театральный сезон, сильно разбившись о театральную тумбу, возвращаясь после бани.
Или вот, например, другая история - про сапоги, купленные на рынке. Царского времени еще. Очень дорогая и пафосная покупка тогда, детально описывающая качество приобретенной вещи - еще царских времен, качество, возведенное в абсолют. А итог - развалились через несколько дней, так как старое с новым уживается плохо, примерно как большевик с меньшевиком в то время.
Или вот про худую печь, от которой угорали жильцы, жалобы не давали никаких результатов, а ответственный за порядок чиновник, согласившийся проверить на себе воздействие худой печи, даже лежа на носилках, задвигаемых в скорую помощь - не сдался, не принял жалоб и, прижимая к своей груди акт осмотра помещения, шептал - жить можно.

Жить можно. Имена менять - тоже. Только угар-то остаётся тем же.

Теперь-то ясно.

Нынче, граждане, все ясно и понятно. Скажем, пришла масленица – лопай блины. Хочешь со сметаной, хочешь – с маслом. Никто тебе слова не скажет. Только, главное, на это народных сумм не растрачивай. Ну а в 1919 году иная была картина.

В 1919 году многие граждане как шальные ходили и не знали, какой это праздник – масленица. И можно ли советскому гражданину лопать блины? Или это есть религиозный предрассудок?

Как в других домах – неизвестно, а в нашем доме в 1919 году граждане сомневались насчет блинов.

Главное, что управдом у нас был очень отчаянный. А с тех пор как он самогонщицу в № 7 накрыл, так жильцы до того его стали бояться – ужас.

И помню, наступила масленица.

Сегодня, например, она наступила, а вчера я прихожу со службы. И кушаю что было. А жена вытирала посуду полотенцем и говорит сухо:

– Завтра, – говорит, – масленица. Не испечь ли, – говорит, – блинков, раз это масленица?

А я говорю:

– Погоди, – говорю, – Марья, не торопись, не суйся, говорю, прежде батьки в петлю. Праздник, – говорю, – масленица невыясненный. Это, – говорю, – не 1925 год, когда все ясно. Погоди, – говорю, – сейчас сбегаю во двор, узнаю как и чего. И если, – говорю, – управдом печет, то, – говорю, – и нам можно.

И выбежал я во двор. И вижу: во дворе жильцы колбасятся. В страшной такой тоске по двору мечутся. И между собой про что-то шушукаются.

Говорю шепотом;

– Не насчет ли масленицы колбаситесь, братцы?

– Да, – отвечают, – смотрим, не печет ли управдом. И ежели печет, из кухни чад, то вроде это декрета – можно, значит.

Вызвался я добровольно заглянуть в кухню. Заглянул вроде как за ключом от проходного. Ни черта в кухне. И горшка даже нет. Прибегаю во двор.

– Нету, – говорю, – граждане, чисто. Никого и ничего, и опары не предвидится.

А тут, помню, бежит по двору управдомовский мальчишечка семи лет – Колька. Поманил я его пальцем и спрашиваю тихо:

– Ребятишка, – говорю, – будь, – говорю, – другом. Есть ли, скажи, опара у вас или не предвидится?

А мальчишечка, дитя природы, показал шиш из пальчиков и ходу. Отвечаю жильцам:

– Расходитесь, – говорю, – граждане, по своим домам. Масленица, – говорю, – отменяется.

А тут какой-то гражданин с восьмого номера надел пенсне на нос и заявляет:

– И это, – говорит, – свобода совести и печати?!

А я отвечаю:

– Ваше, – говорю, – дело десятое. У вас, – говорю, – интеллигентный гражданин, и муки-то нету. А вы, – говорю, – вперед лезете и задаетесь.

А он:

– Я, – говорит, – не из муки, я, говорит, из принципа.

Я говорю:

– Мне это не касаемо. Встаньте, – говорю, – назад. Дайте, – говорю, – женщинам видеть.

Ну, разгорелся классовый спор. А баба в споре завсегда визжит. И тут какая-то гражданка завизжала. А на визг управдом является.

– Что, – говорит, – за шум, а драки нету?
Тут я вроде делегатом от масс выхожу вперед и объясняю недоразумение граждан и насчет опары.

А управдом усмехнулся в душе и говорит:

– Можно, – говорит, – пеките. Только, – говорит, – дрова в кухне не колите. А что, говорит, касаемо меня, то у меня муки нету, оттого и не пеку.

Похлопали жильцы в ладоши и разошлись печь.

Прошло шесть лет. А многие граждане и посейчас в тоске колбасятся и не знают, можно ли советскому гражданину блины кушать или это есть религиозный предрассудок.

Не далее как вчера пришла ко мне в комнату хозяйка и говорит:

– Уж, – говорит, – и не знаю… Ванюшка-то, – говорит, – мой – ответственный пионер. Не обиделся бы на блины. Можно ли, – говорит, – ему их кушать? А? Вспомнил я нашего управдома и отвечаю: – Можно, – говорю, – гражданка. Кушайте. Только, – говорю, – дрова в кухне не колите и народные суммы на это не растрачивайте.

Так-то, граждане. Лопайте со сметаной.

1925