- Что больно? Так ты попроси, чтобы я остановился! Молчишь? Сейчас ты у меня запоешь! - он наклонился и я увидел его лицо. Франк. Чертов сын пекаря. - У тебя есть шанс, Уве. Поцелуешь мои башмаки и тогда позволю уползти отсюда. Давай!
Кто-то из его дружков со всей силы снова пнул меня в бок. Я ткнулся лицом в чьи-то ноги.
- Эй, Бир! Он должен целовать мои ноги, идиот! - Франк громко сплюнул. - Толкай его ко мне и не промахнись на этот раз!
Пока они переругивались, я втянул ртом внезапно обжигающий воздух и пополз на звук голоса Франка. На свой единственный шанс остаться живым.
- О, смотри-ка ползет, тварь! - проговорил Франк и схватил меня за волосы. Рванул вверх, а потом резко вниз, ткнув лицом в свои сапоги. Я почувствовал, как крошатся мои зубы, а рот наполнился соленой кровью. И эта смесь потекла по подбородку.
- Зубы выплевываешь? Правильно, зачем они тебе без языка? - он дышал мне в макушку. Даже через вонь навоза и своего пота я все же учуял его - запах свежего хлеба. Желудок сжался от голода - Давай! Целуй, дерьмоед. Живо!
Я прижался губами к коже сапога. Он снова дернул меня за волосы, запрокидывая голову.
- Запомнил, свинячья подстилка? Еще раз увижу - убью. Все, пошлите на реку. Я этим навозом провонял, отмыться надо.
Хватка ослабла. Меня отпустили. Шаги затихли.
Я долго лежал, уткнувшись носом в камни, боясь пошевелиться. Потом с трудом перевернулся. Июльское небо надо мной кружилось. Сплюнул кровавые сгустки. Рука нащупала под рубахой мокрую, но целую афишу.
Когда смог подняться, то взялся за свою телегу, хоть руки и дрожали. Еле-еле смог сдвинуть ее с места, проклятая тяжесть! Мне таскать ее за собой до самого вечера, а желудок уже сводит голодом.
Я потащился к церкви, там всегда голуби, я поем с ними.
К полудню я наконец доковылял до оврага за церковной оградой. День был не воскресный, поэтому прихожан не было. Только пастор Филипп стоял у входа с советником главы городского магистрата - Толстяком Полем, чтоб ему ноги переломало. Не раз он гонял меня от таверны, где я искал объедки. Орал, что я своей рожей порчу ему аппетит.
Вонь из оврага ударила так, что я задохнулся и закашлялся. После половодья там всегда грязь и всякое дерьмо скапливались. Пришлось спускаться вниз, выгребать все вилами. И даже оттуда, со дна я слышал обрывки их разговора.
- …Говорят, что пляшут они без остановки, - голос у пастора Филиппа громкий, как на воскресной проповеди - Стража музыку их запретила, а они все равно пляшут до крови на ногах и не могут остановиться.
- Так может пьяные? Им все нипочем, пока вино внутри плещется?! - ответил помощник главы магистрата и ухмыльнулся. Пьянчуга он, вот кто!
- Кабы вино! - пастор нахмурился. - У них на телах знаки дьявольские проступают. Тетка моей сестры из Страсбурга писала, что своими глазами видела такого. Его елеем мазали, связывали - все бесполезно. Даже в тюрьму запирали, говорят, и там плясал, пока богу душу не отдал.
Пастор Филипп вытер пот со лба.
- Прислал мне письмо один монах из Страсбурга, брат Жером. Он священным писанием хотел болезни телесные лечить. И даже договорился со стражей их, чтобы пустили его к тем плясунам. Ей Богу не испугался, верил, что Господь его не оставит, - но голос пастора звучал неуверенно, будто ступал он по тонкому льду в словах. - Брат Жером, сказал, что эта пляска - кара особая. За слова из сердца идущие!
- Да быть того не может. Вот уж что выдумал брат этот ваш. Пусть и монах, но враль он! - хмыкнул Толстяк Поль.
- Это все от рогатого - пастор Филипп, понизил голос до свистящего шепота, будто на исповеди. - В писании, сказано, что все грехи от сатаны. Если человеку заткнуть рот, то грехи в его душе начинают бродить в крови. Гордыня, жадность, праздность - все это начинает копиться в сердце, через кровь и жилы. И однажды оно переполняется, и либо человек сразу отдает Богу душу, либо от греховности своей начинает плясать, ведь говорить, то он не может. Вот сами посмотрите, что брат Жером пишет. “Станут изливать грехи свои через ноги в землю, ведь отвернулся от них Господь и не слышит больше голоса их”
- Господи, помилуй нас грешных - нервно пробормотал Толстяк Поль, и голос его задребезжал от страха, как треснутый стакан. - Что же тепе…
То ли от голода, то ли от дурноты руки мои ослабли. Я выронил вилы, и они звякнули о камень.
Советник будто дьявол появился у края оврага:
- Опять дерьмо здесь размазываешь, свинья Уве? А ну, пошел прочь! - злобно заорал он, схватил с земли камень и замахнулся на меня.
- Ну, будет вам, дорогой Поль, он просто убирает здесь, пусть себе, не обращайте на него внимания.
Толстяк Поль опустил руки, но кулаки сжал. Оба сжал, так ему хотелось врезать мне как следует. Я снова взялся за вилы отвернулся. Но и спиной я чувствовал его взгляд. Будто между лопаток нож воткнули.
Я сгребал навоз и мусор в овраге и слушал, как пастор бубнит про одержимых, про Страсбург, про танцы, от которых люди умирают. А под рубахой лежала афиша, она грела мне грудь и давала сил дожить до вечера.
Когда солнце совсем спустилось к горизонту, я наконец вылез наверх. Оттерев разбитое лицо и руки в ближайшей луже я огляделся. Возле самой ограды я увидел выброшенную прямо на землю кашу. Не обращая внимания на боль в теле, я схватил руками раскисшее месиво. Пусть она была с пятнами плесени и кусками земли. Я засунул ее в рот, сколько поместилось, и стал судорожно глотать. Это была первая еда за сегодня. Хотя может и последняя.
Когда сгреб с земли все до крошки, я осмотрелся вокруг. Кроме меня никого на улице не было. Что ж, значит больше работы не будет. Придется снова тащится в свинарник на рынке. Лучше опять получить пару тумаков, чем голодать.
Свинарник возле мясной лавки был самым большим в округе. Навоза там всегда было много. Я приходил туда утром и вечером, чтобы почистить и получить ночлег. В этот раз я даже не успел внутрь зайти, меня окликнули
- Уве! - раздался шепот из темноты - Иди сюда скорее…
Гретта. Мясникова дочка. Добрая, не то что ее папаша. И тощая, хоть и не голодающая как я. Только с ней мне не нужно было оглядываться и ждать подлого удара.
- Уве! Сегодня все взрослые ушли на какое-то сборище у дядьки нашего - Главы, так, что ты можешь спокойно поесть.
Она сунула мне в руки тряпицу с чем-то съестным и исчезла в темноте.
Я оголодал так, что готов был жевать саму тряпку. Но пересилил себя. Спрятал узелок под рубаху и пошёл в свинарник. Гретта верила мне. Если я не почищу стойла, еду получу зазря.
Свиньи встретили меня хрюканьем. Я чистил их, чесал спинки. Они знали, что я не обижу. Даже большой хряк Троль, которого сам мясник боялся, подпускал меня к себе без возмущения. Я вытащил ему когда-то занозу из копыта. Он запомнил.
Расчистив вилами стойла и раскидав свежей соломы, я забрался в самый дальний закуток, где жила моя любимица - черно-розовая Петти, недавно опоросившаяся. Ее хорошо кормили всегда. И не подпускали других свиней. У неё в корыте постоянно были свежие овощи и зерно. Она делилась со мной, хоть и ворчала порой.
Я уселся на соломе, прижался к тёплому свиному боку. Развернул тряпицу.
Целых полгорбушки серого хлеба и кусок солонины. Хлеб был чёрствый, солонина уже слегка пованивала. Я жевал медленно, потому что зубов осталось мало. И это было больно. Но это было лучше, чем ничего.
Откинувшись на свиной бок, я вытащил из-за пазухи афишу. Этот кусок бумаги чуть не стоил мне жизни. На ней был мой родной балаган. И мое имя… Из той жизни, когда я не был дерьмовозом. Когда я спал в тепле и ел каждый день. И когда у меня был голос.
Я свернул афишу и спрятал под корытом Петти. Закрыл глаза и провалился в сон.
Мне снились давние дни. Ох, какие давние.
Подмостки из досок. Пахнет фонарным маслом и потом. На мне - рубище, лицо вымазано сажей. Я - Иов. Сижу на куче навоза, тогда еще не настоящего. Вокруг меня мои собратья из балагана - они монахи и пытаются меня спасти.
“Терпи, Иов, терпи — рай впереди,
А здесь ты навоз меси, меси.
Господь милосерден, граф справедлив,
Закрой свой рот и будь молчалив”.
Я молчу и не произношу ни слова. Моя ария уже спета. Я оскорбил местного забулдыгу графа. Я высмеял его пьянство и распутство. И теперь меня ищут за мои песни. Но молчать больше нет сил я вскакиваю и опять пою:
“Граф - пьяный пес! А я - Иов. Будь проклят тот, кто правду петь не готов!”
Монахи отступают. Публика затихает.
А потом в балаган врываются люди графа. Хватают меня. И утаскивают со сцены прямо в застенки о которых я только спел. Там меня встретил палач в красном колпаке. Он держит в руках раскаленные щипцы и вырывает ими мне язык.
Я кричу. Но вместо крика - только хрип. Вкус соленой крови во рту. Темнота.
Очнулся я в канаве за городом. Труппа уехала. Языка не было. И была боль. Всё тело ломило. Но внутри - странный ритм. Будто кто-то бил в бубен. В груди. Сердце колотилось не как обычно, а с перебоями. Я прижал ладонь к ребрам. Кожа вибрировала.
Утро. За стенкой свинарника уже кричал мясник:
Я встал. Ноги слушались плохо. Вышел во двор. Получил подзатыльник и потащил телегу к рынку.
День выдался жаркий. Я тащил телегу с навозом мимо шатра, который разбили приезжие артисты. Труппа называлась “Братство Потерянных Ключей”. Я не знал, те ли это люди, что бросили меня три года назад. Но репетировали они ту же пьесу.
Я остановился у задней стенки шатра. Сквозь дырявую холстину были слышны голоса. Я узнал эту сцену.
Палач: “Отдай свой голос, Иов. Господь и так всё слышит. А люди устали от твоей немоты”
Иов (актёр): (мычит, потом вскидывает руки, начинает танцевать под барабан).
Палач: “Что ж, язык отрезать легко. А душу вырезать - нет. Пляши, немой. Пляши до смерти”.
Ритм внутри меня усилился. Кости заныли. Я прижался лбом к тёплой холстине.
Франк стоял с другой стороны шатра, прижавшись к стенке. Он подпевал вполголоса и пританцовывал - неуклюже, но явно не по своей воле. Ноги сами двигались. Его лицо было искажено: щека дёргалась в такт мелодии, а на лбу вздулась вена узором, похожим на рога.
Он заметил меня. Взгляд - ненависть пополам со страхом. Он подошёл, легко коснулся моего плеча. От его пальцев по телу прошла судорога. Ритм в костях стал невыносимым.
Франк развернулся и побежал. Но бежал он странно - то ли пританцовывая, то ли припадая на одну ногу.
К вечеру по деревне пошли слухи. Ещё трое начали плясать на площади. Пастор Филипп пытался их кропить святой водой - они вырывали склянку и продолжали плясать. Глава магистрата велел запереть одержимых в старом амбаре за ратушей. Из амбара доносился топот.
Здоровые запирались в домах или бежали в лес. Я остался в свинарнике. Мясник уехал с семьёй куда-то за реку. Даже свиней забрали. Остался только большой хряк Троль! - его не смогли вытащить.
Я сидел на соломе в пустом свинарнике. Ритм внутри стал невыносимым. Каждый удар сердца отдавался в висках, в сломанные рёбра, в обломки зубов. Вся моя старая боль: ожог во рту, холод, голод, унижения, одиночество - пульсировала в такт.
Я попытался уйти в лес, но ритм шёл со мной. Лес звучал в такт: дятел стучал по дуплу, ветер шелестел листвой, сучья трещали под ногами. Всё складывалось в ту же мелодию, что я слышал в шатре.
Я упал на колени. Поднял голову к небу. Потом уронил на грудь. Пошевелил губами. Беззвучно.
“Нет бога. Но если ты есть, дьявол, забери меня. Или дай мне станцевать то, что я не могу сказать”.
Я вернулся в деревню к ночи.
На площади горели костры. Между ними плясали десятки людей. Их лица были в саже, одежда тлела, но они не могли остановиться. В дыму костра, на фоне звёздного неба, мне мерещился рогатый силуэт. Может, дым. Может, дьявол.
Мои ноги перестали слушаться. Они начали двигаться сами. Я попытался упасть, вцепиться пальцами в землю. Бесполезно. Земля вибрировала.
Я поднялся. Сделал первый шаг в круг.
Сначала тело было сковано. Движения - ломаные, чужие.
Но с каждым взмахом рук из меня выходило всё. Годы молчания выходили через пальцы. Удары, которые я сносил, - через топот ног. Невыплаканные слёзы - через изгибы спины.
Я танцевал не так, как другие. Они двигались будто во сне. Я - будто в огне. Мой танец был криком. Самым громким криком в моей жизни.
Ко мне подходили другие одержимые. Кружились вокруг. Я не видел их. Я видел только рогатый силуэт в огне. Он смотрел на меня. Или мне казалось.
В этот момент меня толкнули. Это был Франк. Но не тот обычный, наглый и сытый. А с окровавленными, стертыми ногами, порванной одеждой и вздутыми в виде рогов венами.
Я оскалился. Теперь здесь в кругу он в моей власти. Я могу отомстить за побои. За оскорбления. За мою проклятую жизнь. Могу даже убить никто и не заметит.
Мои руки хоть и дергались, я смог ухватить ими Франка за дерюгу и подтащить к себе поближе. И в его глазах я увидел испуг. Теперь он меня боялся, а не я его! Я смог через силу передвинуть обе руки ему на шею и попытался ее сжать. Пальцы не хотели выдавливать из него жизнь! Не слушались меня. Они только отбивали по его коже чечетку, будто я искал на нем вшей. Он тоже взмахнул руками то ли отбиваясь от меня, то ли опять танцуя. Я попятился. Споткнулся об его ногу. И мы оба рухнули прямо в костер.
На раскаленные, как те щипцы, угли. Они словно ждали меня. Каждый оголенный кусок моей кожи был прижат к беспощадному жару.
Я лежал в костре и горел и не мог кричать. Крик был только в танце. А я не мог дальше танцевать. Кожа от дикого подергивания и попыток подняться натянулась и лопнула на руках и ногах, обнажая мясо и белые жилы. Даже кровь не смогла потушить огонь. И тогда пламя добралось до моего лица. Разбитые губы не стали для него помехой. Он легко прожег себе путь в глотку к обрубку языка. Но боли больше не было.
Тело ещё подёргивалось, но ритм замедлялся. Пальцы скребли землю, ломая и вырывая ногти. Кто-то склонился надо мной - лицо в темноте. Может, пастор Филипп. Может, просто случайный человек, не узнавший "свинячью подстилку" Уве. Я не разобрал.
Я смотрел на силуэт, и ошметки горелого мяса, что раньше были моими губами отваливались с моего лица. Я выдохнул и в этом выдохе был шёпот моей души: “спасибо”. И закрыл глаза.
Земля под спиной перестала вибрировать.
А на площади продолжали плясать другие. Костер догорал. Над деревней стоял запах дыма и пота.
