Замечал его один брат Агафон, самый старый переписчик, полуслепой на левый глаз, с пальцами, почерневшими от сорока лет чернил. Это он показал Воронёнку, как очинять перо: срезать наискось, одним движением, расщепить кончик на волос — «не больше, а то кляксы пойдут». Это он дал ему первый лист, испорченный, с дыркой посередине, и долго смотрел, прищурив здоровый глаз, как мальчик выводит буквы.

— Хвост у «в» не загибай, — сказал брат Агафон. — Это буква, а не клюв.

Воронёнок кивнул и загнул снова. Ничего не мог с собой поделать: рука сама вела хвост вверх и вбок, и буква выходила похожей на птицу, которая оглянулась через плечо.

— Упрямый, — вздохнул старик. — Ну пиши, как пишется. Красиво, по крайней мере.

К двенадцати годам Воронёнок писал лучше всех в обители. Брат Фрол, у которого буквы скакали, как козы по осыпи, отдал ему однажды переписать свои листы, а потом выдал их за свои. Настоятель хвалил брата Фрола перед всей трапезной, а Воронёнок стоял у стены с метлой и смотрел в пол. Брат Агафон тогда не сказал ни слова. Только вечером положил ему на лежанку половину своей лепёшки и ушёл, шаркая.

Вороны под крышей скриптория знали его лучше людей. Он носил им корки из трапезной, и самая старая, одноглазая, с седым пером в хвосте, брала хлеб у него с ладони, а потом долго сидела рядом на балке и разглядывала его единственным глазом, как разглядывают книгу, которую ещё не решили, читать ли. Перья вороны оставляли ему сами — у самого гнезда, рядком, словно плату.

Однажды ночью он написал на полях не про ворон, а про брата Фрола. Длинно. Злыми ровными буквами, с загнутыми хвостами. Утром он соскоблил написанное ножом, до дыр, потому что испугался собственной злости.

Говорить Воронёнку было не с кем, и он говорил с буквами. Ночью, когда скрипторий пустел, он зажигал огарок, раскладывал на столе испорченные листы и писал на полях — не молитвы, а всё подряд: что ел, кто его толкнул, какая ворона под крышей самая наглая и почему брат Фрол чешет нос, когда врёт. Буквы слушали. Буквы не смеялись и не уходили.

В ту зиму в обитель привезли сундук книг из разорённого замка за перевалом. Настоятель велел разобрать их, а негодные сжечь. Негодной оказалась одна: толстая, в чёрной коже без надписи, с листами, исписанными знаками, которых не знал даже брат Агафон. Знаки были угловатые, как следы птичьих лап на снегу. Книгу бросили в угол у печи — до весны, растапливать.

Воронёнок раскрыл её ночью. От страниц пахло холодным дымом, как пахнет печь, которую давно не топили. Он долго смотрел на чужие знаки, а потом, сам не зная зачем, обмакнул перо и написал на чистом поле внизу — своим почерком, с загнутым хвостом у «в»:

«Здесь кто-нибудь есть?»

Он посмеялся над собой, тихо, в рукав, и задул огарок. А в темноте, когда он уже протянул руку закрыть книгу, под его строкой зашевелились чернила. Медленно, как капля туши в воде, они расползлись по бумаге и сложились в буквы. В его буквы. Его почерком — с хвостом, загнутым, как клюв.

«Ты красиво пишешь».

Никто и никогда не говорил ему этого первым.

* * *

Зуб гидры, длинный и изогнутый, лёг на стойку, и Ведана отложила перо.

— «Только посмотреть», — сказала она.

— Я и посмотрел. Вблизи.

Ведана перевела взгляд на ногу Авантюриста. Лубок он срезал ещё утром у ручья ножом Эдварда, стоял на обеих и забыл хромать, а вспоминать было уже поздно. Она отсчитала двадцать пять золотых, придержала последнюю монету пальцем и вернула её в ящик.

— Это Ждану. Он мне теперь неделю будет рассказывать, как ты его не слушал.

Эдвард ждал на крыльце, задрав голову к вывеске над дверью, где в самой середине буквы «о» темнела аккуратная дырка.

* * *

На север они вышли на другой день, и дорога оказалась длиннее, чем обещали карты: тракт то и дело превращался в разбитую колею, а реки — шире, чем нарисовано.

Барс говорил, когда шагал, когда ел и когда, казалось бы, засыпал: о приморской библиотеке, где книги прикованы к полкам цепями, «представляешь, как каторжники!», о том, что облака похожи на руны, — и в доказательство тыкал посохом в небо и спотыкался о корень. Эдвард шёл впереди, слушал лес и по вечерам стругал простые стрелы: вихревых у него осталось шесть, и тратить их на что попало он не собирался. Но на самых длинных историях Барса эльф сбавлял шаг.

На узких тропах Эдвард пропускал Авантюриста вперёд — «иди, я за тобой» — и за первые дни ни разу не повернулся к нему спиной.

— Он всегда такой? — спросил как-то Авантюрист, когда Барс убежал выяснять, похожа ли очередная туча на руну огня.

— Сколько я его знаю. Привыкнешь. Или оглохнешь.

Впереди Барс уже махал им посохом: туча была вылитая руна, и это надо было видеть немедленно.

* * *

Следы Эдвард начал показывать с лосей.

— Смотри. — Он присел у тропы. — Два копыта, большое и маленькое. Лосиха и лосёнок. Маленький то рядом, то в стороне — бегает, отвлекается. А вот помёт. Ещё тёплый.

— Ты его потрогал?

— Посмотрел. Тёплый помёт блестит. Учись смотреть, тогда трогать не придётся.

Авантюрист втянулся: лиса ставит лапы в одну линию, заяц выносит задние вперёд передних, у старого следа края осыпаются. Однажды он уверенно объявил медведя. Эдвард присел над отпечатком и поскрёб ногтем его край.

— Это Барс. Он тут с утра сапоги мыл.

— У меня не медвежьи ноги! — донеслось с тропы.

— Я сказал «след».

У ручья Эдвард опустился на корточки и замолчал. На глине отпечатались лапы — крупнее волчьих, с длинными когтями. Цепочка тянулась от кустов к воде и обрывалась посреди ровной глины.

— Он не прыгал. Тогда задние лапы вдавились бы глубже. Шёл — и кончился.

— Кто так ходит? — спросил Барс.

Эдвард тронул край отпечатка, и глина раскрошилась под пальцем.

— Дня четыре, не меньше. Давно ушёл. Пошли.

Авантюрист ещё постоял над глиной, прикидывая, какой же величины зверь так шагает, и догнал спутников уже за поворотом.

* * *

Ржавку они услышали раньше, чем увидели. После дождей бурая вода неслась мутным потоком и волокла сучья. От парома остались канат, привязанный к столбу, и половина настила.

— Вброд, — решил Эдвард. — Вон там, где перекат. Держаться за канат.

— А может, я наколдую ледяной мост? — с надеждой предложил Барс. — Давно хотел попробовать.

— А давно — это сколько раз ты его делал?

— Ни разу. Поэтому и хотел.

— Вброд.

Вода оказалась ледяной и злой, камни под сапогами проворачивались. Эдвард прошёл первым и даже не покачнулся, а последним, за Барсом, шёл Авантюрист. На середине маг охнул: нога ушла в яму, посох взлетел над водой, и течение поволокло Барса к перекату.

Он сгрёб Барса за шиворот, выдернул из воды вместе с мокрым плащом, сумкой книг и посохом и одной рукой поставил на камень рядом. Барс хлопал глазами и стучал зубами.

— Ох. Спасибо. Это ты как…

— Камень удачный попался, — быстро ответил он. — Упёрся хорошо. Пошли, а то снесёт.

На берегу Эдвард выкручивал плащ и смотрел не на воду, а на его руку, всё ещё сжимавшую канат.

* * *

Деревня за рекой встретила их запахом свежего хлеба. Хлеб пекла тётка Марфа — широкая, румяная, с руками в муке по локоть. Мокрых чужаков она, судя по взгляду, не любила.

— Четыре каравая — серебрушка.

— Серебрушка! — Барс прижал ладонь к сердцу. — Сударыня, ржаная с ячменём, тмин и — если нос меня не обманывает — мёд в закваске? В столице за такой хлеб дерут втрое, а пекут подошву.

— Ну, мёд, — сказала тётка Марфа, и уголок рта у неё дрогнул.

Вышел Барс с четырьмя караваями, пирогом с капустой «в дорогу» и тремя медяками сдачи с той самой серебрушки.

— Как?

— Человеку приятно, когда его труд ценят. — Барс откусил от пирога. — И хлеб правда отличный. Я ни слова не соврал.

— Он однажды выторговал скидку на подковы у дварфа, — сказал Эдвард. — Дварф ему потом ещё и пиво поставил.

— Этого не может быть.

— Я тоже так думал.

Когда они уходили, тётка Марфа выглянула из дверей.

— К холмам идёте? Вы там ночью огонь не гасите. У нас с весны три овцы пропали и собака. Воет кто-то за холмами — не волки, у волков вой другой. Мужики следы нашли, а зверя нет. Старики говорят, тени ходят. — Она махнула рукой. — Может, и брешут. Но огонь не гасите. Хлеб-то вкусный, жалко будет, если не доедите.

Барс оглянулся на Эдварда. Эдвард смотрел на холмы.

— Не брешут, — сказал он.

Барс пообещал за всех троих и махал ей с дороги караваем, пока Эдвард не отобрал хлеб и не спрятал в мешок.

* * *

Каждую ночь он вызывался сторожить. Спать ему хватало двух-трёх часов, так было всегда, и об этом он молчал. А ещё он помнил шёпот у костра в первую ночь: «Он не человек. Не спи».

Поэтому первые ночи не спал никто. Он сторожил лес. Эдвард лежал, завернувшись в плащ, и следил за ним одним глазом из-под капюшона. Барс сидел с посохом поперёк колен и объяснял, что спать ему совершенно не хочется, такая у него особенность с детства.

— Уснёшь на полуслове, — донеслось из-под плаща.

— Я? Я просто так не сплю. Ни из-за ко…

Подбородок у него упал на грудь. Эдвард продержался дольше. Три ночи он ложился лицом к огню и к тому, кто сидел у огня. На четвёртую ворочался, сел, посмотрел поверх костра — и лёг обратно, спиной. Плечи у него под плащом так и не опустились. Дважды его рука ползла к ножу под свёрнутым плащом, и дважды он её убирал. Потом дыхание выровнялось.

Авантюрист сидел с книгой, и иногда, в самые тихие ночи, медальон под рубахой казался ему тёплым. Но читать становилось всё труднее. По ночам от леса тянуло сырой землёй и погребом, хотя дождей не было, а издалека доносился вой — тётка Марфа была права, у волков он другой. Вой обрывался на середине, словно воющему зажимали пасть. По утрам у лагеря не находилось ни одного следа.

* * *

В ту ночь они остановились в ложбине между двумя замшелыми валунами: от ветра прикрыто, рядом родник, под ногами сухая хвоя. День выдался тяжёлым — бурелом, подъём, холодный дождь. Барс уснул с краюхой в руке, привалившись к валуну, а Эдвард положил лук рядом, нож под руку и лёг спиной к костру, уже не ворочаясь.

Книга так и лежала в сумке. От леса тянуло погребом сильнее, чем в прошлые ночи, и каждый щелчок полена заставлял его вскидывать голову.

За кругом света шевельнулась тень, низкая и темнее самой ночи. Ветра не было. Тень перетекла от сосны к сосне и замерла. Он смотрел туда, пока не заслезились глаза, а через минуту шевельнулось с другой стороны.

— Вставайте. — Он потряс спутников за плечи. — Там кто-то есть. Я уже несколько ночей чувствую, что за нами идут, а сейчас видел движение. Дважды.

Барс сел, моргая и не выпуская краюхи. Эдвард остался лежать. Спина под плащом напряглась и снова обмякла.

— Да спи ты, ничего не случится! — буркнул он и натянул плащ на голову.

Из темноты вылетела тень — длинное поджарое тело, оскаленная пасть, два красных огонька вместо глаз — и прыгнула на свернувшегося эльфа. В ладони Авантюриста с сухим треском возник Меч бурь: рукоять сама легла в руку, тяжёлая и гладкая, по светло-серому клинку побежали голубые искры. Клинок описал полукруг, и тварь, не долетев до Эдварда какого-то локтя, распалась надвое клочьями чёрного дыма. На хвое не осталось ни капли крови.

Эдвард уже сидел с ножом в руке, и сна в глазах не было.

— Что это было? — выговорил Барс.

В темноте вокруг ложбины начали зажигаться глаза — пара, ещё пара, десяток, сотня. Между стволами, в папоротнике, на верхушках валунов — красные, жёлтые, мутно-зелёные.

— Сколько же их… — прошептал Барс.

— Много, — сказал Эдвард и потянулся за луком.

Вельмит — светлый металл, какого в кузнях не льют, — прохладной волной потёк по телу Авантюриста, и голубовато-серые пластины сами легли на плечи и грудь, не тяжелее рубахи. Он шагнул вперёд и встал между темнотой и спутниками.

— Спиной к камню! Барс, свет!

Над ложбиной вспыхнул шар белого огня, и стали видны сотни поджарых тел с дымчатой шерстью, которая по краям растворялась в воздухе. А потом они бросились — все разом, со всех сторон.

* * *

Первая пасть возникла прямо перед лицом, и от неё пахнуло сырой землёй и погребом. Он ударил снизу вверх, и пасти не стало. Две твари прыгнули с валуна на Барса: одну Авантюрист сбил плечом в полёте, вторую маг встретил струёй пламени в морду. Пламя прошло мимо и ударило в сосну, смола вспыхнула, и ложбину залил рыжий трепещущий свет.

Эдвард стрелял в упор, почти не целясь. Одна стрела проходила сквозь тварь, и та таяла дымом. Другая вонзалась, тварь падала с визгом, и из раны текла настоящая тёмная кровь.

— Некоторые настоящие! — крикнул Эдвард.

— Какие?!

— Если бы я знал!

Когда простые стрелы кончились, эльф выхватил нож — вихревые он не тронул и сейчас — и больше уворачивался, чем бил. Одна тварь всё-таки рванула его за руку, и Эдвард, шипя сквозь зубы, ударил её рукоятью между глаз и вырвался, оставив у неё в зубах полрукава.

Ударь он огнём во все стороны — всё кончилось бы за минуту, и Барс с Эдвардом кончились бы вместе со всем: на Сухом перевале от такого удара легло полсклона кедрача. Унести их он тоже не мог: прыжок брал одного, а оставить второго в этой темноте даже на вдох — нет.

Поэтому он дрался мечом и заклинаниями — такими, какие мог бы знать сильный маг. Молния прошивала тварей, перескакивая с одной на другую, ледяная волна прокатилась по папоротнику, и полдюжины глаз подёрнулись инеем и погасли, удар воздуха отшвырнул целую свору в темноту.

Одна поднырнула под меч и впилась ему в кисть, в щель между перчаткой и наручем. Боль была острой и горячей: волк был тварью магической, и кожа тролля его клыков не держала. Он разрубил волка — этот оказался настоящим и тяжело шлёпнулся на хвою, и от него пришла малость: темнота поредела, как вода у берега, да такой и осталась. За кругом света проступил каждый ствол. Когда он снова поднял меч, от укуса не осталось и розового следа.

Барс выдыхался. Сначала он выкрикивал заклинания звонко, почти весело, потом всё глуше, а потом перестал выкрикивать вовсе и всё тяжелее наваливался на посох.

— Барс! Ты как?

— Отлично! — выдохнул тот. — Никогда, — ещё выдох, — не чувствовал себя лучше.

Тварь прыгнула на него с валуна. Барс вскинул посох — и с навершия сорвался только жалкий сноп искр.

Авантюрист был в четырёх шагах. В поднятой ладони у него уже собирался огонь — настоящий, весь, какой был. А прямо за тварью, на одной с ней линии, сидел Барс. Он стиснул кулак, загоняя огонь обратно. На это ушло полвдоха.

Твари хватило. Она ударила Барса лапами в грудь, опрокинула на камень, и когти прошли по плечу до самого локтя. Барс закричал — тонко и коротко.

Авантюрист оказался рядом быстрее, чем положено человеку. Кулак в латной перчатке отправил тварь кувырком в темноту, она врезалась в сосну, и с ветвей посыпалась хвоя. Мантия на плече Барса была распорота, и в прорехе блестело тёмное и мокрое.

— Царапина, — сказал Барс белыми губами. — Наверное. Не смотри так, мне от этого хуже.

Авантюрист сорвал у него с шеи платок, скомкал и прижал к ране.

— Держи. Сильно.

— Держу. Ой. Ой-ой.

Эдвард шагнул к ним и встал с другой стороны, лицом в темноту.

— Долго ещё до рассвета?

— Часа три. — Звёзды и не думали бледнеть.

— Чудесно, — сказал Эдвард и пырнул ножом очередную морду.

Скоро Авантюрист перестал считать, скольких разрубил. Он кружил вокруг друзей и бил всё, что подбиралось ближе чем на три шага. Эдвард держался, хотя из-под оторванного рукава текло всё сильнее. Барс сидел у камня, зажимал плечо и колдовал одной рукой, сквозь зубы: короткая вспышка, чтобы ослепить, ледяная игла, чтобы сбить прыжок.

Небо над соснами начало сереть, проступили очертания кустов и валунов, где-то неуверенно чирикнула первая птица. И глаза начали гаснуть сотнями: тварь, прыгнувшая на него, растаяла прямо в прыжке, целая стена глаз в папоротнике потускнела и пропала, и через минуту в ложбине остались трое путников и семь зверей.

Это были волки, только крупнее и длиннолапее обычных, с дымчатой шерстью, сквозь которую в утреннем свете просвечивали стволы. Они повели мордами в сторону путников и, поджимая хвосты, бросились прочь от света. Ещё несколько остались лежать у валунов — те, кого ночью достали всерьёз. Светало, а они всё лежали, тяжёлые, с росой на шерсти.

* * *

Меч растворился в воздухе, за ним, пластина за пластиной, исчезла броня.

— Теневые волки, — сказал Авантюрист. — Я про них читал.

— Угу. — Эдвард, морщась, прошёлся вдоль валунов, присел над взрытой хвоей и провёл по ней здоровой рукой. — Следов тут на десяток зверей, а рубили мы всю ночь сотню. — Он кивнул на тёмные туши у камней. — Их было больше десятка. На рассвете осталось семь. Остальное — морок. Жертва до утра машет мечом по теням, выдыхается, а под утро её берут настоящие.

— То есть всю ночь мы дрались с одной стаей, — пробормотал Барс, не открывая глаз. — Если об этом узнают в моей старой школе, меня оттуда выгонят. Посмертно.

— Ты её давно закончил.

— Ради такого случая восстановят и выгонят.

Сначала Авантюрист перевязал Эдварду руку, и эльф, пока терпел, оглядел его: рукав без единой дыры, ладонь без царапины.

Потом Эдвард шил рану Барсу: только у него нашлись игла и нитки — те самые, которыми была пришита заплата на плече зелёного плаща. Барс покосился на заплату.

— Только не так, как плащ.

— Плащ не жаловался.

— Плащ не умеет! — Барс зажмурился. — Подожди. Сначала последняя воля. Посох — школе, пусть повесят над дверью. Чернильницу с совой — тебе, Эдвард, ты ею и так без спросу пользуешься. А тебе, друг, — новую тетрадь. Там на первой странице твой список книг, я его с ладони переписал.

— Ты не умираешь.

— Это пока ты не начал. Ай! Ай-ай-ай. Это я не от боли, — сообщил Барс, побелев до ушей. — Это я тебе подсказываю, где больно. Чтобы ты туда больше не шил.

Стежки у Эдварда выходили крупные и кривые, как на плаще, зато держали. Барс стонал на каждом, разнообразно и с выражением, а на седьмом замолчал и вцепился здоровой рукой в ладонь Авантюриста. Эдвард перекусил нитку на двенадцатом.

Авантюрист смотрел на кривой шов и считал своё: четыре шага, полвдоха.

— Слушай. — Эдвард смотрел на туман, таявший над родником. — Ты ночью сказал, что кто-то ходит в темноте.

— Сказал.

— А я сказал «спи».

— Сказал.

— Я четыре ночи учился засыпать к тебе спиной. Не хотел разучиваться из-за какой-то тени. — Эдвард поковырял носком сапога хвою. — В общем. В следующий раз, когда ты скажешь, что в темноте кто-то есть, я сначала встану. А потом уже буду говорить «спи».

— Ладно.

— И ещё. — Эльф кивнул на задремавшего Барса. — Без тебя нас бы съели. Я видел, как ты вокруг нас ходил. Ты мог уйти.

— Не мог, — ответил он раньше, чем подумал, и оставил как есть.

Идти дальше никто не мог. Решили отдохнуть хотя бы до полудня, и он по привычке сел у погасшего костра.

— Ложись, — сказал Эдвард и поднял лук. — Ты сторожишь каждую ночь. Я заметил. Теперь моя очередь.

Он лёг на тёплую хвою, подложив под голову сумку с книгами, и смотрел эльфу в спину: тот сидел с луком на коленях, спиной к нему, и нож под руку на этот раз не положил. Потом Эдвард поднялся по склону собирать стрелы, хвоя шуршала у него под сапогами всё дальше, потом шуршать перестала.

— Иди сюда, — позвал эльф сверху.

За валунами, там, где кончалась хвоя и начиналась сырая глина, Эдвард сидел на корточках. Волчьи следы шли вокруг ложбины кольцом, по одной тропе, вытоптанной до гладкой глины: волки кружили тут полночи, как на привязи. А на самом краю кольца, у старого пня, глину продавили сапоги — две пары, одни узкие, другие разбитые, солдатские, — глубоко, носками к ложбине. Здесь стояли долго и переминались с ноги на ногу. Отсюда были видны и костёр, и валуны, и все трое у огня.

Рядом с пнём из глины торчало чёрное перо, воткнутое прямо, как флажок на ярмарочном шесте.

Эдвард выдернул его и повертел в пальцах. Перо было длинное, гладкое, чернее сажи, и очин у него был срезан наискось — так срезают перья писцы. Авантюрист не протянул за ним руки. В ушах у него кричал глуховатый Онисим: «Вежливый такой!»

— Их держали, — сказал Эдвард и поднял на него глаза. — Нас проверяли.

Он сунул перо в колчан, к вихревым стрелам, очином вниз, и пошёл по склону к лагерю, выдёргивая из хвои свои простые стрелы. Авантюрист шёл следом и подбирал те, что эльф пропустил.

* * *

А вы бы на месте Авантюриста показали друзьям настоящую силу — или так и дрались вполсилы до рассвета? Пишите, читаю все комментарии.

Следующая история — в среду в 19:00, предыдущие — в профиле.

Редакция текста выполнена с помощью ИИ, сюжет и герои — автора.

Где живёт. Топи, старые болота, гиблые места, куда не ходят даже пастухи. Чем больше голов, тем старше тварь.

Почему опасна. Каждая отрубленная голова — это две новые. Воин с мечом делает гидру только сильнее. Маг с огнём проигрывает чуть медленнее.

Слабое место. Ядро. Но оно всё время движется по телу, и попасть в него точным ударом почти невозможно.

Как победить. Если ядро может быть где угодно, бить надо везде сразу. В моём мире на это способна молния: по трактату о стихийной магии, она «не бьёт в одну точку, но разбегается по всему, что способно её проводить». Удар молнии пробегает по всему телу — от хвоста до последней головы — и находит ядро, где бы оно ни пряталось. Тогда гидра не умирает, а рассыпается пеплом.

* * *

Мне нравится, что так гидру побеждает не самый сильный, а самый начитанный: тот, кто однажды от скуки сложил в голове две страницы из двух разных книг. Этого хватает, чтобы закончить бой, в котором до него безнадёжно проигрывали эльф и огненный маг.

А как гидра устроена в ваших любимых мирах? И как бы вы победили такую — без молнии?

Это бестиарий из моего фэнтези-цикла «Авантюрист»: схватка с гидрой у Чёрной топи — во второй главе.

Редакция текста выполнена с помощью ИИ, сюжет и герои — автора.

План был безупречен и прост - записаться к мастеру с лучшими отзывами, внимательно изучить фото работ и не просить ничего сложного. В соседнем доме обещали пять звёзд, приходите в половине десятого, мы вас ждём. По датам всё складывалось отлично и почти без шансов оторвать красоту до поездки. К половине десятого я подошла к двери с табличкой про ногтевую студию и обнаружила за ней целых два заведения, занимающихся одним и тем же. В этот момент в моём отличном плане обнаружился первый просчёт - я не запомнила название, а номер потерялся в потоке входящих-выходящих. Кто бы мог подумать, что по соседству со мной существует целый рассадник женской красоты. Мастера хором сказали, что вас тут не записано, идите вон в ту дверь, там тоже ногти делают. В той двери тоже не ждали.

Иду обратно, потому что если женщина собралась покорять столицу, то такие мелочи её уже не остановят. Тем более, что одна из мастеров сказала, что может выручить, но через час. По пути нахожу в телефоне вызов, который совпадает по времени с моментом, когда я решила ввязаться в эту авантюру. Одна из мастеров номер опознаёт. Но она тогда работала и назначила время, не записав сразу. А потом забыла. А потом записала ещё одну девочку на это же время, но девочка выписалась. Тогда она записала третью и теперь занята. Но выручит, если я приду через час.

Вселенная знает, что даже прямые намёки я могу пропустить, но в этот раз сочла ситуацию не опасной для здоровья. Так что мы обошлись без града и цунами. "Ногти - не голова." - сказала она - "Отрастут."

Через час я хотела изящную скромность - не длинный скруглённый квадрат, бежевого цвета. У мастера был свой взгляд на бежевый нюд, оказавшийся вполне розовым, а скруглённый квадрат топырился острыми углами. Она сказала, что без углов нынче не носят. Я подумала, что теперь проще отпилить пальцы, чем спорить. Она закурила стик и отхлебнула чай, заливая с обратной стороны ногтя слой потолще. Я решила, что так мне и надо, хотя бы не монобровь в этот раз и волосы целые. Легко отделалась.

Так что держись, Москва, трепещи ЭроЭкспо. А наслоения под ногтями, вздыбившиеся как торосы в сторону подушечек пальцев, я уже сама дома отрихтовала мини-гравёром.

Дятел не стучал, синицы не перекликались, даже комары куда-то подевались. За ельником лежала топь: чёрная вода, кочки в белёсой осоке, мёртвые деревья, торчащие из трясины голыми серыми стволами.

Вода шевельнулась.

Сначала поднялась одна голова — плоская, змеиная, не меньше лошадиной, на длинной шее в зеленовато-бурой чешуе. С неё стекала тина, а жёлтые глаза с щелями зрачков уставились на путников. За ней вынырнула вторая, третья, пятая, седьмая, и все они покачивались над водой на длинных шеях, а следом, с чавканьем выдирая из ила когтистые лапы, из трясины вылезло тело — приземистое, похожее на ящерицу, которую раздули до размеров амбара.

— Гидра, — сказал Эдвард слишком спокойно. — Бежим.

Гидра оказалась быстрее, чем можно ждать от такой туши. Она ломилась сквозь ельник напрямик, и молодые ёлки хрустели под ней. Одна из голов щёлкнула зубами у самого плеча Барса — маг почувствовал на шее горячее вонючее дыхание.

— Не уйдём! — крикнул Эдвард. — К тому дереву, спиной!

Впереди лежал огромный поваленный бук, обросший мхом, высотой по грудь. Путники прижались к нему и развернулись.

Эльф выхватил стрелу, натянул тетиву до уха и выстрелил — Барс не успел бы и моргнуть. Стрела вошла ближайшей голове в глаз, и голова обвисла. Вторая стрела ударила в открытую пасть, третья — в мягкое место под челюстью.

— Есть! — выдохнул Барс. — Эдвард, ты...

Из обрубка первой шеи, пузырясь, уже лезла розовая мокрая мякоть. Она набухала, обрастала чешуёй, и через несколько мгновений над ними снова покачивалась целая голова с горящими жёлтыми глазами, а рядом из той же шеи поднималась вторая.

— Барс, жги обрубки! — процедил Эдвард, накладывая стрелу. — Если прижечь, не отрастают!

Кристалл на посохе полыхнул оранжевым, и огненный шар ударил в шею гидры, туда, где эльф только что сбил очередную голову. Зашипело, запахло палёным, чешуя почернела, и обрубок не отрос. Зато на ладонь ниже ожога вспучился бугор, лопнул — и из него, разевая пасть, вылезла новая голова.

— Да как так-то?! — в отчаянии крикнул Барс.

Гидра ответила рёвом из восьми глоток, и головы ударили разом. Барс в последний миг стукнул посохом о землю, над путниками вспыхнул голубоватый купол, головы врезались в него, и он пошёл трещинами.

— Долго не продержу! — простонал маг.

— Я понял.

Эльф опустил лук. В колчане оставалось шесть стрел. Он посмотрел на трещины, бегущие по куполу, на дрожащие руки Барса, всё посчитал и потянул из-за пояса нож.

* * *

Бежать Авантюристу было недалеко, и нога отзывалась на каждый шаг вспышкой боли, но люди, которые кричат вот так, долго кричать не будут. Выскакивать он не стал — за годы одиночных заданий привык сначала смотреть, а уже после лезть. Он прижался к старому кряжистому дубу в четыре обхвата и выглянул.

Гидра: восемь голов — нет, уже девять, — лапы толщиной в бревно. А у поваленного бука под мерцающим куполом — двое: высокий светловолосый эльф с ножом и маг в синей мантии, обгоревшей по подолу.

Гидр Авантюрист никогда не видел, зато читал о них много. «Бестиарий Северных земель», том второй, глава о болотных тварях: «Рубить гидре головы — занятие для глупцов, ибо на месте одной отрастают две. Прижигать раны огнём — занятие для глупцов чуть поумнее, ибо голова вырастет рядом. Жизнь гидры не в головах и не в сердце, но в ядре, что блуждает по жилам твари, как рыба в реке, и никто не может знать, где оно в сей миг».

И другая книга — трактат о стихийной магии: «Молния не бьёт в одну точку, но разбегается по всему, что способно её проводить». Когда-то давно, от скуки, он сложил эти две страницы в голове, и получилась схема: если ядро может быть где угодно — бить надо везде и сразу, молнией, которая пробежит по всему телу твари, от хвоста до последней головы. Проверить её он ни разу не успел: не на ком было.

Купол снова громко треснул, маг упал на колено, и Авантюрист шагнул из-за дуба и поднял руку. Магия поднялась из озера под рёбрами, потекла по плечу, собралась в ладони, колючая и горячая. Воздух вокруг ладони затрещал и заискрил, и сдерживаться он не стал.

Бело-голубая молния с грохотом сорвалась с ладони, ударила гидру в бок и разбежалась по чешуе сотней ветвистых трещин, взлетела по шеям, охватила лапы, хвост, каждую голову. На миг гидра засветилась изнутри, как огромный фонарь, и сквозь тело проступили тёмные очертания костей.

Свет погас, и гидра стояла неподвижно, девять голов застыли на вытянутых шеях, а над чешуёй курился дымок. Прошла секунда, другая — и по телу от хвоста к головам пробежала серая волна, гидра осыпалась мелким пеплом, и он оседал на мох, на чёрную воду и на поваленный бук, а вдали ещё перекатывалось эхо грома.

Схема сработала, но обрадоваться Авантюрист не успел. Сила гидры пришла к нему, как всегда, изнутри, но не так, как сила тролля. Под кожей забегали тысячи крохотных муравьёв, они кусали руки и спину, и он едва удержался, чтобы не начать чесаться при чужих.

Старый шрам на тыльной стороне ладони, память о разбитом в детстве кувшине, побледнел, стянулся и исчез. На плече потянуло там, где остался след от когтей виверны: драконьи когти пробивали даже кожу тролля. Потянуло и отпустило.

Последней дошла очередь до ноги: внутри голени сдвинулась кость, и больно не было, только глубокий тупой толчок — обломки сами сошлись друг с другом, ему даже послышался щелчок. Ногу обдало жаром от колена до пятки, и Авантюрист ухватился за дуб и стиснул зубы.

И всё прошло. Он осторожно перенёс вес на левую ногу — ни боли, ни ломоты: нога, которую лекарь Ждан велел беречь шесть недель, была целой.

Регенерация. Способность гидры теперь была его. Мгновенно она не лечила: царапина затягивалась за несколько ударов сердца, тяжёлая рана — за часы, и сил на это уходило много. Но кость в голени срасталась уже неделю, и гидре хватило минуты.

Полезно. Он потрогал ладонь там, где минуту назад был шрам, — гладко — и быстро опустил руку. Только теперь он вспомнил, что не один.

* * *

Эльф и маг стояли у бука по колено в пепле и смотрели на него. Купол погас, маг всё ещё держал посох перед собой, но руки у него опускались сами, а эльф ножа не убирал.

Авантюрист и сам не заметил, как сжал кулак. Сейчас они попятятся, как тогда, под Велиградом, и зря он вмешался... Нет, не зря: ещё минута — и от этих двоих не осталось бы и пепла. Но бить можно было слабее, растянуть бой, сделать вид, что далось с трудом.

Маг отряхнул мантию — пепел только размазывался серыми полосами — и, спотыкаясь о кочки, подошёл. Лет двадцати пяти, круглолицый, со взъерошенными тёмными волосами, в широкополой шляпе, съехавшей на затылок, и с пятнышком сажи на носу.

— Благодарю вас за помощь, — сказал маг и неуклюже, по-книжному поклонился. — Вы спасли нам жизнь. Но прошу, скажите, как вам пришла идея использовать заклинание молнии?

— Читал, — ответил Авантюрист, подбирая слова, и наконец разжал кулак. — В одной книге сказано, что ядро у гидры блуждает по телу и никто не знает, где оно. Вот я и подумал: молния бьёт по всему разом. Где бы ядро ни было — достанет.

— Блуждающее ядро! — Маг хлопнул себя по лбу, оставив на нём серое пятно. — О, да я погляжу, вы не только умный, но ещё и начитанный! Я сам прочёл немало книг, а о ядре гидры не слышал. Какая книга?

— «Бестиарий Северных земель». Второй том.

— Второй! А я читал только первый, про летающих тварей! — Маг развёл руками, и с мантии посыпался пепел. — Эдвард, ты слышишь? Второй том!

— Слышу, — отозвался эльф.

Он подошёл неслышно. Высокий, худой, пепельные волосы стянуты ремешком на затылке, на лице — усталость и насмешка пополам, а на левом плече зелёного плаща заплата, пришитая вкривь, крупными стежками. Нож он убрал — но только в ножны, не дальше. Оглядел Авантюриста и задержался на левой ноге.

— Это всё книги, — сказал Авантюрист магу, чтобы не молчать под этим взглядом. — А вас что привело в этот лес? В Глухоборье по доброй воле не ходят.

— За артефактом, — ответил эльф. — За энерго-кристаллом. Мой друг вычитал его в какой-то легенде.

Сначала Авантюристу показалось, что он ослышался, а следом — что это ловушка: кто-то выследил его и подослал этих двоих. Но кто — глухой Онисим, Ведана? Он никому не говорил о кристалле, он сам узнал о нём только вчера ночью. Значит, совпадение: в судьбу он не верил, он верил в книги.

— Энерго-кристалл, — повторил он. — Тот, что даёт хозяину дар создавать артефакты.

— Он самый! — обрадовался маг. — Вы тоже читали? В моей книге сказано, что он где-то на севере, в подземных чертогах, и что войти туда можно только вдвоём. Поэтому мы и пошли вдвоём.

— Одному в чертог не войти, — сказал Авантюрист.

— Слово в слово! Вы читали ту же легенду!

— Я вычислил, где он. По магическим картам. Верховья Сивой, предгорья Кряжистого хребта. Недели три пути на север.

Маг перевёл взгляд со своей карты на эльфа.

— «Где-то на севере», — повторил эльф. — «Эдвард, я точно знаю, где это». Две недели назад говорил. Мы две недели ходим кругами, а сегодня ты завёл нас в болото с гидрой.

— Гидры на карте не было!

— На твоей карте и речки нет, которая есть.

— Наоборот! Речка на карте есть, а на самом деле её нет!

— Тем хуже для карты.

Препирались они без всякой злости, по давней привычке, и Авантюрист не удержался от улыбки. Никто не пятился и никто — пока — не смотрел на него как на чудовище.

— А вы-то куда шли? — Эльф снова повернулся к нему. — Один. В Глухоборье. Без оружия. — Он помолчал. — Хромая.

— Хромая? — Авантюрист невольно глянул на свою ногу.

— Когда вы вышли из-за дуба, вы сильно хромали на левую ногу. А сейчас — нет.

— Затекла, — сказал Авантюрист. — Долго стоял за деревом.

— Ага, — сказал эльф и глянул на ногу ещё раз. — Затекла.

— Эдвард, ну что ты, — сказал маг. — Человек нас спас, а ты его допрашиваешь, как стражник на воротах. Простите его. Он и мне первые полгода не доверял.

— Год, — поправил эльф.

— Год. — Маг протянул руку. — Меня зовут Барс. Я маг. И это не прозвище, а имя: матушка любила котов, а батюшка — охотничьи истории. А это Эдвард, лучник. Лучший, какого я знаю. И вовсе не такой злой, каким хочет казаться.

— Такой, — сказал Эдвард.

— Меня зовут Авантюрист, — сказал Авантюрист и пожал протянутую руку. Ладонь у Барса была тёплой, в мозолях от посоха и в чернильных пятнах.

— Это... имя или занятие?

— И то и другое. Так записали в гильдии, когда я был мальчишкой. Мне понравилось.

— Удобно, — сказал Эдвард. — Не перепутаешь.

— По-моему, звучит гордо! — заявил Барс. — Как в сказаниях: «И пришёл Авантюрист, и сразил гидру громом небесным»!

— Мне бы не хотелось, чтобы об этом рассказывали. Если можно.

— Совсем никому? — огорчился Барс. — А если без имени? «Некий странник, с виду простой…»

— Барс, — сказал Эдвард.

Барс вздохнул. Эдвард кивнул Авантюристу, коротко, как кивают на ярмарке, когда сговорились о цене.

— Значит, вы знаете дорогу, — подытожил Барс, — а нас двое. А одному не войти... — Он многозначительно замолчал.

Авантюрист молчал. Эльф заметил ногу, а за три недели пути заметит ещё многое. Барс смотрел на него и мял в пальцах обгоревший край мантии, Эдвард разглядывал топь — но не уходил.

— Хорошо, — сказал Авантюрист. — Раз уж мы так удачно встретились. Пойдём вместе.

Барс пискнул и сам смутился, а Эдвард пожал плечами.

— Ладно. Только ведёшь ты. Не он.

— Эдвард!

* * *

Прежде чем уйти, Эдвард присел у бука и порылся в пепле. Из гнилого ствола торчал зуб — длинный, изогнутый, толщиной в палец: гидра обломила его, когда промахнулась по Барсу. Единственное, что от неё не рассыпалось. Эльф выковырял зуб ножом, вытер о траву и протянул Авантюристу.

— Держи. У тебя ведь задание на эту тварь? Золотые просто так в Глухоборье не гуляют. А без доказательства в гильдии не заплатят.

— Откуда ты знаешь, что я золотой?

— Жетон. Болтается поверх куртки, за десять шагов видно.

Авантюрист опустил глаза: золотой жетон висел поверх куртки, а из-за ворота выбился второй шнурок — тёмный, потёртый. Он быстро заправил его обратно, но эльф уже отвернулся и шёл к тропе.

* * *

Из леса они выбрались к сумеркам. Ворота Сторожевца на ночь закрывали, и лагерь разбили у ручья на опушке, под старой елью, ветви которой опускались до самой земли.

Барс щёлкнул пальцами над хворостом, и тот занялся весёлым пламенем, а Эдвард молча повесил над огнём котелок. Авантюрист выложил на платок хлеб, сыр и вяленое мясо — всё, что захватил утром «на прогулку».

— Хорошо гуляешь, — сказал Эдвард, оглядев платок.

— Сыр! — сказал Барс. — Настоящий! Мы, — пояснил он, — последнюю неделю ели одни грибы. Эдвард говорит, что разбирается в грибах.

— Я разбираюсь в грибах.

— Тогда почему меня позавчера так тошнило?

— Потому что ты съел тот, на который я сказал «не ешь».

— Ты сказал «не ешь» таким голосом, будто шутишь!

— Я никогда не шучу.

Авантюрист фыркнул. Про грибы он кое-что знал — однажды наелся в лесу таких, что едва выжил, но эту историю рассказывать не собирался.

Барс говорил весь вечер: как выменял книгу с легендой у бродячего букиниста на свою вторую мантию («Она мне всё равно была длинна, а книга — бесценна!»), как уговаривал Эдварда, как мечтает стать великим магом, о каком пишут в книгах, и открыть школу для всех, у кого есть хоть капля дара, и как у него не выходит ледяная магия («Огонь — пожалуйста, а лёд через раз выходит слякотью!»). Каждую книгу, которую называл Авантюрист, он просил повторить по буквам и записывал углём на ладони — тетрадь у него размокла ещё в болоте, — так что к концу вечера список дошёл до локтя. И, конечно, он спрашивал про молнию.

— Как сеть! По всему телу сразу! — Он размахивал ложкой. — Где вы учились? В Академии?

— Сам. По книгам.

— Сам?! Эдвард, ты слышишь? Сам! А вы могли бы когда-нибудь показать хотя бы основы?

Авантюрист помедлил. Как объяснить, что учить здесь нечему? Он зачерпнул из озера, которое у него внутри, а у Барса, скорее всего, есть только ручеёк — и, вылей он его весь в одну молнию, неделю не встанет.

— Может быть. Когда-нибудь.

— Он вежливо отказал, — перевёл Эдвард, не поднимая глаз от котелка.

— Он сказал «может быть»!

— Я и говорю.

Эльф почти весь вечер молчал — ел, придирчиво перебирал свои шесть стрел и поглядывал на Авантюриста поверх костра. Перья на его стрелах были туго закручены спиралью вокруг древка.

— Вихревые, — сказал Эдвард, поймав взгляд. — Летят дальше, бьют сильнее. Сам делаю. Только гидре — что слону дробина.

— Гидре всё что слону дробина. Кроме молнии.

— Это я уже понял.

Барс, наевшись, задремал у ствола ели и даже во сне бормотал что-то про второй том, а над ручьём поднимался туман.

— Он хороший, — сказал Эдвард, когда бормотание стихло. — Наивный. Верит, что все люди благородные, а все короли справедливые. Но хороший. Я за ним присматриваю.

— Я понял.

— Вот и хорошо. — Эдвард отложил стрелу, которую перебирал. — Я не знаю, кто ты такой. И что у тебя с ногой. И что ты прячешь под рубахой. Мне, если честно, всё равно. Ты нас сегодня спас — это я запомню. Но если ты задумал что-то против него... — Эдвард замолчал, глядя на него поверх огня.

— Не задумал, — сказал Авантюрист.

— Тогда спи. — Эдвард кивнул и подбросил в костёр ветку. — Я дежурю первым.

Авантюрист лежал и смотрел, как сквозь еловые лапы мерцают звёзды. Нога не болела, и без привычной ноющей боли словно чего-то не хватало. Завтра он отдаст Ведане зуб гидры и выслушает всё, что она думает о людях, которые обещают «только посмотреть». Заплатит Онисиму за комнату вперёд, чтобы никто не тронул книги, а после они пойдут на север — втроём.

Он так давно никуда не ходил с кем-то, что почти забыл, каково это: слышать, как в шаге от тебя сопит во сне чужой человек, а другой у костра перебирает стрелы. Уснуть под это оказалось труднее, чем под вой волков.

Под утро Барс отчётливо сказал во сне: «Второй том», — и Эдвард поправил на нём сползший плащ.

* * *

Продолжение — глава 3 «Ночь теневых волков» — в воскресенье в 19:00. Если что-то в тексте царапнуло — пишите, читаю все комментарии.

Редакция текста выполнена с помощью ИИ, сюжет и герои — автора.

— Который в одиночку виверну с Сухого перевала завалил?

— Он. И болотного вепря в прошлом году. И ещё что-то в шахтах под Кремнёвкой, куда три группы уходили и ни одна не вернулась.

— А чего он один ходит? Золотых в любую группу с руками отрывают.

— Говорят, характер скверный. С людьми не разговаривает, только с книжками. — Парень понизил голос. — И меч, говорят, прямо из воздуха достаёт. И доспехи тоже. Мне Федот рассказывал, сам видел.

— Федот тебе и про говорящую щуку рассказывал.

Авантюрист, проходя мимо, вежливо кивнул обоим. Парни поперхнулись пивом.

У доски заданий он остановился. За прошедшие годы он видел такие доски в десятках городов, и все были похожи, как братья: листки на гвоздях, листки на ножах (значит, висит давно и кому-то надоело ждать), печати, кривые надписи писарей. «Сопроводить купца до Ольховой переправы». «Извести гнездо гоблинов в старой каменоломне». «Найти пропавшего мальчика (рыжий, лет восьми, откликается на Тимошку)». Ниже кто-то приписал углём: «Нашли. Сидел на сеновале. Выпороли». Авантюрист едва заметно улыбнулся.

В самом углу висел пожелтевший, покоробленный сыростью листок:

«Глухоборье. Пропадают лесорубы — пятеро за месяц. Следы неизвестного зверя, крупного. Ранг — не ниже золотого. Награда — двадцать пять золотых от артели».

Он снял листок и пошёл к стойке.

Приёмщица Ведана — сухонькая женщина с острым носом и такими же острыми глазами — по слухам, помнила в лицо каждого, кто хоть раз переступал порог гильдии. Она взглянула на листок, потом на его ногу, потом снова на листок.

— Нет, — сказала она.

— Я ещё ничего не спросил.

— Вот и не спрашивай. Лекарь Ждан мне всё рассказал. Перелом, неделю назад. Тебя оползнем на Козьем склоне накрыло, а ты сам себя из-под камней выкопал и полдня до города ковылял. Шесть недель покоя.

— Лекарь сказал «желательно шесть недель».

— Лекарь сказал: «Если этот упрямец опять куда-нибудь полезет, я ему вторую ногу сломаю, для ровного счёта».

Авантюрист вздохнул.

— Ведана, там пропадают люди. Листок висит с весны. Серебряные не имеют права, а золотых в Сторожевце, кроме меня, нет.

— И что ты будешь делать, если встретишь этого «крупного зверя» на одной ноге?

— Мне не бегать, — пожал он плечами. — Мне посмотреть.

Ведана посмотрела на него так, как смотрят на очень упрямого и очень любимого племянника, и макнула перо в чернильницу.

— Возьмёшь, когда нога хоть немного заживёт. Не раньше чем через три дня. И если что пойдёт не так — разворачивайся. Мёртвые золотые гильдии без надобности. — Она кивнула на стену за спиной. — Видел?

На стене висел лист плотной бумаги с пурпурной королевской печатью — корона и скрещённые ключи. Ниже — текст, выведенный нарядным почерком придворного писаря, и четыре портрета кисти не самого талантливого художника.

«Указ Его Величества. Да будет известно всем подданным, что четверо, рождённые с даром великой силы, приняли Королевское благословение и названы Избранными. Ренальд, Избранник Копья. Торвин, Избранник Молота. Кассиан, Избранник Клинка. Лира, Избранница Посоха. Им вверены древние реликвии короны: Громовое Копьё, Рассветный Молот, Ледяной Клинок и Звёздный Посох. Всякий, кто окажет Избранным помощь, окажет её королю».

— Глашатай в прошлом месяце привёз, — сказала Ведана. — Говорят, у каждого такая сила, что десятеро рыцарей не справятся. — Она прищурилась. — Ты на них похож, знаешь? Не лицом. Тем, что тоже делаешь то, чего другим не сделать.

— Я просто много читаю, — ответил Авантюрист. — Всего доброго, Ведана.

Он спрятал листок за пазуху и вышел. Двое серебряных проводили его взглядами до самой двери.

* * *

Сторожевец стоял на краю огромного леса, и в ветреные дни даже на рыночной площади пахло хвоей. Глухоборье начиналось сразу за северной стеной: сосны в три обхвата, ели, под которыми и в полдень стояли сумерки, болота, овраги и тропы, ведущие совсем не туда, куда кажется. Лесорубы ходили туда артелями по двадцать человек — и всё равно возвращались не все.

Авантюрист шёл через площадь медленно, и не только из-за ноги. Он думал.

Указ он видел уже в третьем городе. Много лет он был уверен, что такой один — ошибка, недосмотр богов. А оказалось, были и другие, рождённые с силой, какой не бывает у обычных людей. Просто их нашли, вручили им реликвии и нарисовали на указах — пусть и плохо.

Он попробовал представить себя пятым на этом листе. Парады. Королевские приказы. Рыцари свиты по пятам. Толпы, которые смотрят на тебя так, как смотрели когда-то у сгоревшей мельницы трое серебряных авантюристов. И никаких книг, никаких ночей над картой при свече. Только служба.

Нет. Такой судьбы он себе не хотел.

Его дары проявлялись постепенно, как буквы, написанные тайными чернилами. Про огонь и силу он знал всегда. Позже, уже после дракона, понял, что в нём есть магия — целое озеро, которое плещется где-то под рёбрами. Первое заклинание он сотворил по книге, купленной у бродячего торговца, и спалил половину сарая, где ночевал. Хозяину пришлось заплатить втрое.

Потом был полёт: под ним обвалился каменный карниз, он падал — и не упал. Завис над пропастью, бестолково размахивая руками, а потом неуверенно, как утёнок в первой луже, поднялся обратно. И до темноты сидел на краю обрыва и смеялся.

Потом — телепортация. Короткие прыжки давались легко, как шаг через порог. Длинные выпивали досуха: однажды он перенёсся в соседний город и два дня пролежал пластом на постоялом дворе, не в силах поднять ложку.

А потом случилось то, что напугало его по-настоящему.

Ему было лет восемнадцать, и это было первое чудовище, которое он убил сам, — дракона-то он когда-то лишь зашвырнул за облака. Скальный тролль, серая бугристая тварь с кожей, похожей на гранит, разорял пастушьи стоянки. Бой вышел долгим и некрасивым. Когда тролль рухнул, Авантюрист сел рядом на камень отдышаться — и почувствовал, как что-то входит в него.

Чужая сила, тяжёлая и холодная, как сама гора, растекалась по жилам, будто глоток очень крепкого горячего отвара, — от сердца к пальцам, до краёв. Его трясло. Он не мог ни встать, ни закричать. А наутро, чистя нож, он сорвался и полоснул себя по руке — и лезвие соскользнуло, как по камню, не оставив даже царапины.

С тех пор так было всегда. Каждый побеждённый враг отдавал ему что-то своё: чуть больше выносливости, чуть острее зрение, чуть крепче кожу. Он впитывал чужие силы, как губка воду, и становился сильнее с каждым убитым чудовищем. Иногда он думал, что это самый страшный из его даров. Иногда — что самый полезный. Чаще старался не думать вовсе.

Насчёт оружия серебряные не врали. Меч бурь не нужно было носить на поясе: стоило протянуть руку и мысленно позвать — и рукоять ложилась в ладонь, прохладная и тяжёлая, а по светло-серому клинку пробегали голубые искры, как зарницы в далёкой туче. В бою меч гудел, как ветер в печной трубе, и пах грозой. Так же по зову приходила и вельмитовая броня — из редкого голубовато-серого металла, прочнее любой стали и лёгкого, как кожаная куртка. Она возникала на нём за один вдох и за один вдох рассыпалась серебристой пылью. Где он добыл и то и другое — отдельная история, и не из весёлых. Зато в городе он мог ходить с пустыми руками, и никто не оборачивался ему вслед.

Ну, почти никто.

Под рубахой у него лежал медальон — небольшой, старый, на крепком шнурке. Он никогда его не снимал и никому не показывал. Сейчас медальон был тёплым, как нагретый солнцем камень. Авантюрист машинально тронул его сквозь ткань и пошёл дальше.

* * *

Он снимал комнату над лавкой переплётчика. Глуховатый старик Онисим не задавал вопросов — даже о том, почему жилец возвращается среди ночи с запахом гари на сапогах. А внизу всегда можно было купить книгу или взять на ночь ту, которую Онисим как раз чинил.

Книги в маленькой комнате стояли на двух полках, лежали стопками на полу, на подоконнике, под кроватью и на единственном стуле — гостю, появись он когда-нибудь, пришлось бы сидеть на книгах. Бестиарии, хроники, трактаты о магии, сказания, дневники давно умерших путешественников. Всё, что Авантюрист зарабатывал, он тратил на книги. Ну, почти всё: немного — на еду и ночлег.

Когда-то он читал просто потому, что любил. Книги не смотрели на него со страхом и не шептались за спиной. А потом он начал искать в них кое-что определённое.

Легенды об артефактах.

С каждым годом в нём крепла уверенность: однажды ему понадобится вся сила, какую только можно собрать. Он чувствовал это, как старые солдаты чувствуют перемену погоды ноющими ранами. Чудовищ становилось больше. Король собирал Избранных. В трактирах всё чаще пересказывали предания о повелителе тьмы, которого когда-то едва сумели одолеть.

Поэтому вечер за вечером он выписывал в толстую тетрадь всё, что находил о древних артефактах, и отмечал на картах места, где они могли храниться.

Этим вечером он вытянул больную ногу на табурет и взялся за книгу, которую Онисим отдал ему почти даром: тяжёлый том в потрескавшемся переплёте, с пятнами плесени, из имущества какого-то разорившегося монастыря. На первой странице выцветшими бурыми чернилами было выведено: «Сказания о чертогах Древних».

Он читал до глубокой ночи и зажёг уже вторую свечу, когда на сто сорок седьмой странице остановился и перечитал абзац трижды.

«И сокрыт был в глубине земной кристалл, именуемый Энергическим, сиречь Сила Творящая. Кто коснётся его и будет принят им, тот обретёт дар вкладывать силу в мёртвое железо и простой камень, в дерево и в ткань, дабы стали они чудом».

Энерго-кристалл. Дар создавать магические артефакты своими руками.

Авантюрист откинулся на спинку стула. Если хотя бы половина этого правда, ему больше не придётся искать артефакты по пыльным подземельям. Он сможет их делать. Любые. Какие понадобятся.

Дальше шло описание пути, запутанное, как все пути в старых книгах: «Ступай на север, к трём сёстрам, что стоят спиной к спине. Оттуда держи путь туда, где река поворачивает против солнца, и ищи камень, расколотый молнией надвое».

Он достал из сундука магические карты — лучшую свою покупку за все годы: двенадцать листов тонкой кожи, принадлежавших когда-то королевскому картографу. Чернила на них были смешаны с толчёным лунным камнем, и если провести над картой ладонью, вливая магию, места древней силы начинали светиться — одни слабо, как гнилушка, другие ярко, как уголёк.

Три сестры нашлись быстро — три скалы в предгорьях Кряжистого хребта. Из пяти тамошних рек только одна закладывала петлю против хода солнца — Сивая. А в её верховьях под ладонью Авантюриста загорелась маленькая яркая точка. Голубоватая, ровная, как огонёк в фонаре.

Он отметил её углём. Недели три пути, а с его ногой — все четыре. Далеко, опасно, но возможно.

Он уже мысленно собирал дорожный мешок, когда взгляд упал на последнюю строку абзаца — мельче остальных, будто писец добавил её в спешке.

«Но знай, путник: одному в чертог не войти. Двое да пройдут, а одинокий останется у порога навеки».

Авантюрист перечитал. Закрыл книгу и долго сидел, глядя в стену.

— Ну конечно, — сказал он пустой комнате. — Конечно.

Все эти годы он ходил на задания один. Обрывал разговоры на полуслове, отказывался от каждого приглашения в группу, уходил из городов, едва о нём начинали шептаться. Столько лет прятал силу ото всех — а теперь древняя легенда требовала спутника.

А спутник увидит. Через подземелье, полное ловушек и стражей, не пройдёшь, ни разу не показав, на что способен. Спутник увидит, испугается, расскажет другим...

Он вспомнил Боруна, Лаэля и старого Ферна у сгоревшей мельницы. Как они стояли, прижавшись друг к другу. Как эльф всю дорогу держал руку у ножа.

Авантюрист потёр большим пальцем тонкое потёртое серебряное кольцо на мизинце — подарок старого мага. «Когда-нибудь тебе встретятся те, кто не испугается».

— Может быть, — сказал он. — А может, и нет.

* * *

Утром он встал, едва над крышами начало сереть. Спал плохо: в голове крутилась строка из книги, нога ныла. Три дня, которые дала ему Ведана, тянулись бы бесконечно, а сидеть в четырёх стенах над картой он не мог.

Он решил пройтись — просто подумать. На ходу ему всегда думалось лучше, а в лесу лучше, чем в городе. И если заодно получится взглянуть на следы зверя, который таскает лесорубов, — тем лучше. Только взглянуть. Он ведь обещал.

Стражник у северных ворот проводил его удивлённым взглядом: хромой с палкой и без оружия уходил в Глухоборье один — и выглядел так, будто идёт на рынок за яблоками.

Под ногами пружинил мох, пахло смолой, грибами и прелыми листьями. Где-то высоко стучал дятел. Авантюрист переставлял палку и думал.

Можно нанять кого-нибудь в гильдии, взять клятву молчать. Но клятвы нарушаются, а деньги кончаются. Можно пойти одному вопреки легенде — и, если она не врёт, навсегда остаться у порога. Можно забыть про кристалл. Но при этой мысли внутри что-то упрямо сжималось: нет. Это слишком важно.

Он не заметил, как ушёл далеко от лесорубных просек. Деревья стали выше и темнее, тропа сузилась, под ногами захлюпало — рядом начиналась Чёрная топь, о которой в Сторожевце рассказывали страшные истории. Свет пробивался сквозь кроны косыми лучами, и в них медленно кружились пылинки.

Авантюрист прислонился к стволу, чтобы дать отдых ноге.

И в этот миг тишину Глухоборья разорвал крик.

Человеческий. Отчаянный. А за ним — рёв, от которого с ветвей с карканьем сорвались вороны. Так не ревёт ни медведь, ни вепрь, ни волк. Так могло реветь только что-то очень большое.

И не одним горлом, а несколькими сразу.

Авантюрист отбросил палку и побежал.

* * *

Продолжение — глава 2 «Гидра» — в среду в 19:00. Если что-то в тексте царапнуло — пишите, читаю все комментарии.

Редакция текста выполнена с помощью ИИ, сюжет и герои — автора.

Источник