Когда мы договаривались о встрече, я не думала, что мы с собеседником дважды коллеги — не только как историки, но и как фотографы. Именно так я встретила Алексея Чертилова — фотографирующим красоты Ангарской деревни деревни.

Алексей Константинович Чертилов — член Союза архитекторов России, председатель Иркутского регионального отделения Всероссийского общества охраны памятников истории и (ВООПИК). В начале августа он приехал в Братск, чтобы дать официальный старт работе местного отделения организации.

В ходе поездки Алексей Чертилов осмотрел музей под открытым небом — Ангарскую деревню, познакомился с уникальными архитектурными объектами — музеем света и гостиницей, построенной к приезду Эйзенхауэра, — а также встретился с братскими музейщиками, журналистами и местными активистами, которые уже много лет занимаются сохранением исторической памяти города.

О том, что удалось увидеть, о проблемах сохранения наследия, о роли общественных организаций и о том, почему без истории нет будущего, — обо всём этом мы поговорили с Алексеем Константиновичем.

-- Алексей Константинович, с какой целью вы приехали в Братск?

-- Главная задача — возродить Братское отделение ВООПИК. Раньше-то оно существовало, но как Иркутского областного отделения. А теперь мы придали ему официальный самостоятельный статус. Я оформил все документы, печать поставил — и всё, с этого дня отделение существует. Дальше уже местные активисты сами будут решать, кто войдёт в состав. Это важный шаг, потому что в Братске свои задачи и свои проблемы, их надо отдельно решать.

-- Когда вы впервые побывали в Братске?

-- Давно. Ещё когда я только закончил с политикой и пришёл работать по охране памятников, сразу начались командировки. Я тогда впервые и познакомился с Ангарской деревней — музей ещё не до конца был построен, только создавался. Потом я не раз сюда приезжал, ездил в экспедиции, меня постоянно приглашали. Мы даже делали проект зоны охраны для Ангарской деревни. Так что Братск для меня не чужой город, я его знаю много лет.

-- Что вы успели посмотреть в этот приезд?

-- Вчера нам позвонили местные энтузиасты и предложили показать два интересных места. Одно из них — музей света. Для меня это было сюрпризом, я сравнил его с музеем часов в Ангарске — примерно такой же феномен, глаза разбегаются. А второй объект — гостиница, которую построили к приезду Эйзенхауэра. Он, правда, так и не приехал, но здание сохранилось. И сегодня, по большому счёту, это абсолютно уникальное сооружение, в Сибири аналогов нет. Вот так вот: Братск имеет памятники истории и культуры по полной, со всех эпох.

-- Что требует внимания с точки зрения сохранения наследия?

-- Ой, много что. Например, место, где стояли первые палатки строителей, — это же памятное место, его надо как-то закрепить. Хотя бы знак поставить. Или первые многоквартирные деревянные дома, дома первых строителей. Их трудно сохранять физически, но можно продумать систему регистрации и учёта, законсервировать то, что ещё можно спасти. Сейчас этим никто не занимается, а надо бы.

-- Какова будет роль возрождённого отделения?

-- Общество должно стать связующим звеном. В Иркутске, к сожалению, доходило до вандализма, здесь, слава богу, до этого не дошло. Главное — беречь, сохранять, изучать местную историю и вовлекать в это молодёжь. Нужно организовывать маршруты и экскурсии для школьников, студентов привлекать. Без этого, я считаю, России не будет. Если молодёжь не будет знать свою историю, не будет общаться с ветеранами, краеведами, знатоками — ну, кранты России, я уверен. Не зная прошлого, мы не поймём настоящего.

-- Почему сейчас так трудно вовлечь детей?

-- Это беда всей системы образования. Я преподаю реставраторам и вижу деградацию с нулевых годов. Школьники не запоминают информацию — она пролетает мимо. Тестовая система обучения убила инициативу и мозги, потому что у ребят нет задачи запоминать и анализировать. Мы-то учились по-другому, систематически, всё запоминали. Вынуждены были…

-- Я, например, не помню формулы по физике, но физические процессы, в принципе, объяснить смогу…

-- Потому что понимаете логику. Хорошо, что сейчас заговорили о преподавании логики в школах. Это можно с начальной школы. И шахматы обязательно. Вот это учит мозги работать. А история… должна быть наравне с русским языком и математикой. Без неё не будет России.

-- Как пробудить в студентах интерес к истории?

-- Я приучаю своих студентов быть краеведами. Начинаем с малого: как называется твоя улица? Почему? Иди и узнай, сейчас для этого интернет есть. Но лучше — иди в архив. Некоторые загораются, начинают ходить в архивы, искать материалы для дипломных работ. Я несколько студентов под диплом отправил, они в архиве сидят. Да, среди них есть и «узкоголовые», но их тоже можно включить. Но всё идет от семьи и примеров, которые дают старшие детям. Если в семье учителя нормальные, то и дети другие.

-- Можно студентов направлять генеалогические древа своих семей составлять - мало кто знает свои семьи дальше трех-четырех поколений…

-- Ой, это интересный вопрос. Я, конечно, не генеалогическое древо составил, но знаю, откуда, например, моя фамилия пошла. Есть версии, что черти на болотах — но это не так. Второе — оборонные линии. Назывались они «черта» — ну, как засечная черта, татарская черта, южная линия от Европы, северные крепости, дозорные вышки. И вот те, кто служил на этих линиях, когда фамилии стали закрепляться в документах, — уже не имя и прозвище, а именно фамилия — стали записываться как Чертиловы. Вот такая версия.

-- А от слова «чертить»?

-- Это скорее народная этимология. У меня другого объяснения нет. Понятно, что все сразу про дьявола думают, когда слышат мою фамилию — как звучит, да, чертила. Вот со студентами начинаю знакомиться: «А почему твоя фамилия такая? От чего произошло?» Ну, у кого Кузнецова — всё понятно, кузнецы. Казаков — понятно, казаки. А вот у меня Чертилов. Но гордость была у людей за свои фамилии, это как династия, это наследие.

-- Давайте вернёмся к музею Ангарской деревни. Как он изменился за эти годы?

-- За последние десять лет, я бы сказал, произошло активное строительство. Для меня это было на удивление, потому что денег вроде как нет, а музей растёт.

-- Насколько знаю, это выстроенная работа с градообразующими предприятиями — они помогают.

-- И, конечно, энтузиасты. Музей возглавляет настоящий профессионал, историк-археолог, который знает, что делать, знает, где копать, знает, как сохранять. Я с ним в экспедицию два раза ездил. Поэтому музей не стоит на месте, он наполняется смыслом. Жизнь тут бурлит.

-- А как вы оцениваете музейное дело в целом?

-- Иркутская область по площади сопоставима с территорией Польши. Я в Польше был в свое время на стажировке, катался по разным городам. У них в каждом воеводстве по 2–3 музея деревянного зодчества. Умножаем на 18 воеводств — под 80 музеев получается. А у нас? Два! Тальцы и Ангарская деревня. Ну, может, ещё Архитектурно-этнографический музей в Усть-Орде, но он относительно новый, его пока не назовёшь хорошим комплексом. Вот вам показатель культуры. Во сколько раз у нас культура занижена? В 40 раз! Многое от власти зависит. Вот в Иркутске я пытался записаться к губернатору — мне даже не перезвонили.

-- Немаловажный вопрос - как включить объект в реестр культурного наследия?

-- Через 40 лет после постройки любой объект можно рассматривать как памятник. Но сейчас госорганы часто «выкидывают» памятники из реестра, и общественности приходится через суд возвращать их обратно. Это не работа, это война между общественностью и чиновниками. Так быть не должно.

-- А как строились отношения раньше?

-- Раньше-то всё по-другому было! Настоящее государственно-общественное партнёрство. Общества охраны памятников возглавляли первые заместители обкомов. Решались вопросы по звонку. Деньги на реставрацию собирали учителя и местные жители — государство вообще не выделяло копейки до конца 1980-х годов. А в 2002 году приняли новый закон, и роль общества там вообще не прописана. Постепенно у нас отжали все функции. Я предлагаю вернуть институт методических и реставрационных советов, куда бы входили архитекторы, историки, журналисты, чтобы проект реставрации проходил через профессиональный консенсус, а не был результатом узкой договорённости заказчика и подрядчика.

-- Что, по вашему мнению, необходимо сделать для развития музейного дела и туризма в Братске?

-- Нужен полноценный туристический комплекс — гостиница, музей, питание под одной крышей. Сейчас туристу негде остановиться. Вот я сегодня целый день брожу, завтра другая погода — и некуда деться. А в Кижах, например, есть туристический комплекс. Или вот в Архангельской области Малые Корелы — гостиница, конференц-зал, ресторан, всё шикарно. Братску это тоже нужно.

-- И ещё важно развивать не только русскую культуру, но и аборигенную, эвенкийскую…

-- Для меня, как архитектора, жердьевая архитектура интереснее и ценнее бревенчатых изб. Это наше сибирское наследие, которое мы обязаны сохранять. Случись что с городами - куда мы пойдем? В тайгу. В Ангарской деревне эвенкийский сектор очень хорошо сделан — это заслуга Геннадия Семёновича Уткина, он эвенок, он из тайги, он знал, как это делать. А вот русские избы — это тоже хорошо, но их быстро не построишь. Аборигенная архитектура намного интереснее. Я не сразу это понял, а когда начал общаться с этнографами, ездить в экспедиции — проникся.

-- Спасибо за беседу. Что бы вы хотели сказать в завершение?

-- Работа продолжается. Будем изучать территории, лекции читать, экспедиции проводить, молодёжь привлекать, деньги искать. Главное сейчас — сохранить культурное наследие и сделать его доступным для людей. Это общая задача — и для общественников, и для власти, и для каждого жителя Братска.

Вера Анищенко
Новости Братска

Алексей не чувствовал боли. То, что проходило через него, было за пределами человеческих ощущений. Это был чистый поток информации и энергии, ревущий ураган энтропии, который он, словно плотина, заставил течь в нужном направлении. Он был не просто проводником, он стал фильтром. Хаос, проходя сквозь его сознание, структурировался, превращаясь из слепой разрушительной силы в упорядоченные импульсы, которые по невидимым силовым линиям растекались по всему городу, латая микротрещины в фундаменте, укрепляя уставший металл и сращивая старое дерево.

Когда всё закончилось, в подвале ратуши наступила абсолютная тишина. Алексей медленно отнял ладони от холодного камня колонны. Он стоял на коленях, но теперь его поза выражала не покорность, а власть. Он чувствовал город. Не как архитектор, изучающий чертежи, а как дирижёр, ощущающий вибрацию каждой струны своего оркестра. Миллионы жизней, тысячи зданий, сеть подземных коммуникаций — всё это было частью единой, дышащей системы, и он был её центром.

Инспектор смотрел на него с благоговейным ужасом. Сквозь его полупрозрачную фигуру теперь ещё явственнее проступали узоры древнего гранита. Он был реликтом старой системы, а Алексей стал ядром новой.

— Ты... ты сделал это, — прошептал Инспектор. Его голос дрожал. — Ты не просто стабилизировал контур. Ты переписал его. Ты стал его мозгом.

— Я чувствую всё, — голос Алексея был спокоен и глубок. Он говорил не только с Инспектором, но и с самим городом. — Я вижу осадку фундамента под театром на Садовой. Я слышу, как скрипит главная балка на чердаке библиотеки. Я знаю давление воды в трубах под проспектом Мира.

— Это... это бремя для одного человека.

Алексей медленно поднялся на ноги. Его взгляд был устремлён сквозь стены ратуши, сквозь толщу земли и бетона — туда, в самый центр разлома. Он всё ещё был там. В той пустоте. Он чувствовал холодную тяжесть сингулярности и знал, что она никуда не делась. Он лишь построил вокруг неё новую клетку, используя её же собственную энергию.

— Я больше не человек, Инспектор. И это не бремя. Это инструмент.

Он поднял руку и посмотрел на свою ладонь. Кожа была обычного цвета, но он знал, что под ней текут иные токи.

— Город — это живой организм. А я теперь его нервная система. И я только что понял одну вещь. Мы боролись с симптомами. Мы латали дыры в крыше, пока гнил фундамент.

— О чём ты?

Алексей повернулся к Инспектору. В его глазах не было ни капли человеческой усталости или страха. Только холодный, математический расчёт.

— То, что внизу... эта сингулярность... она не просто угроза. Это источник энергии невероятной мощности. Древние архитекторы использовали её как фундамент, но они были ограничены технологиями своего времени. Они построили клетку. Я же могу построить двигатель.

Он сделал шаг к винтовой лестнице.

— Город стареет слишком быстро. Энтропия берёт своё. Но теперь у меня есть рычаг. Я могу использовать давление хаоса не для того, чтобы просто сдерживать его, а чтобы питать город. Чтобы обратить распад вспять. Чтобы обратить время для этих камней.

Инспектор отшатнулся.

— Ты хочешь оседлать хаос? Использовать его как топливо? Это безумие! Ты растворишься в нём! Твоё сознание...

— Моё сознание уже не принадлежит мне одному, — отрезал Алексей. — Оно распределено по каждому кирпичу этого города. Если я уйду туда, вниз, чтобы стать вечным клапаном для этой силы... часть меня останется здесь. Контур будет работать автономно.

Он начал подниматься по лестнице.

— Мне нужно спуститься туда снова. Не чтобы удержать или убежать. А чтобы строить. Построить там, на самом дне, новый контур. Не клетку, а реактор. И тогда этот город станет по-настоящему вечным.

Инспектор остался внизу один в гулкой тишине подземного зала. Он смотрел вслед уходящему человеку — или тому, что когда-то им было.

— Ты не спасаешь город... — прошептал он в пустоту. — Ты приносишь себя в жертву ему.

Но его слова остались без ответа. Алексей уже поднимался наверх, навстречу серому рассвету. Он вышел из ратуши на площадь перед собором. Город просыпался: первые трамваи гремели по рельсам, дворники шаркали мётлами по брусчатке, из пекарни пахло свежим хлебом.

Никто из них не знал, что их город теперь жив в буквальном смысле этого слова. Что у него появился хранитель, чьё тело стало порталом в бездну, а разум — операционной системой реальности.

Алексей вдохнул сырой утренний воздух и закрыл глаза. Он чувствовал каждую вибрацию под ногами. Работа только начиналась.

Ему предстояло стать архитектором самого ада и построить в нём фундамент для вечности.

Алексей стоял на смотровой площадке, но не той, что на холме, а на самой высокой башне ратуши. Он сам не помнил, как сюда поднялся — для него теперь не существовало лестниц и лифтов, только векторы и кратчайшие пути в структуре города. Ветер, бьющий в лицо, казался ему медленным и вязким потоком данных, несущим информацию о давлении и влажности.

Внизу простирался город. Он больше не видел крыш и улиц. Он видел светящуюся нейросеть — свой новый контур. Тысячи якорей пульсировали мягким светом, связанные невидимыми силовыми линиями. Это была идеальная, стабильная система. Но Алексей видел и другое. Он видел, как по краям этой сети, словно ржавчина по золоту, расползаются серые пятна энтропии. Время не остановить. Оно — единственный необратимый процесс.

«Мне нужно спуститься», — мысль была не его, а города, который говорил через него. «Мне нужно к основанию».

Он не стал искать лестницу. Он просто шагнул с парапета.

Это не было падением. Это было свободное падение сквозь реальность. Мир вокруг смазался в полосы света и тени. Он пролетал сквозь этажи ратуши, не задевая ни единого провода, видел изумленное лицо ночного охранника, который на долю секунды заметил лишь размытый силуэт. Он пронзил скальное основание холма, прошел сквозь древние грунтовые воды и оказался в пустоте.

Здесь не было ни верха, ни низа. Здесь была сингулярность. Идеальный, непроницаемо-черный шар, окруженный ореолом рвущейся на свободу энергии. Она давила на него со всех сторон, пытаясь раздавить, растворить в абсолютном ничто. Человеческая часть Алексея закричала бы от ужаса, но её голос был заглушен холодной логикой архитектора.

«Я — вектор. Я — направление».

Он не стал сопротивляться давлению. Он открылся ему. Позволил хаосу войти в себя, но не как разрушителю, а как строительному материалу. Его сознание, расширенное до масштабов города, начало работать здесь, в самом сердце разлома. Он видел структуру хаоса — не как беспорядок, а как невероятно сложную, фрактальную геометрию чистого потенциала.

Он начал строить.

Используя рассеянные частицы тени древнего стража как каркас, он начал вплетать его в структуру самого разлома. Это было похоже на создание кристаллической решетки внутри урагана. Он создавал не клетку, которая сдерживает, а демпфер — устройство, которое поглощает избыточную энергию и преобразует её. Он строил второй контур. Зеркальное отражение того, что он создал наверху.

Давление начало спадать. Энергия хаоса больше не била неконтролируемым потоком вверх; она плавно текла по созданным им каналам вниз, закольцовывалась и гасилась в новой структуре. Разлом перестал быть раной в теле реальности. Он стал якорем. Фундаментом нового типа.

Работа была титанической и заняла доли секунды реального времени.

Когда всё было закончено, Алексей открыл глаза... если у него ещё были глаза. Он был один в океане пустоты. Связь с городом наверху истончилась до едва заметной нити, по которой передавались лишь самые базовые данные: «Контур стабилен». Он больше не чувствовал вибрацию каждого кирпича с прежней остротой. Теперь он чувствовал дрожь самой планеты и медленный танец тектонических плит глубоко под ней.

Он сделал это. Он спас город ценой своей человечности и своей свободы.

Внезапно он ощутил чьё-то присутствие рядом с ним во тьме.

Это был не Инспектор. Это был кто-то другой.

В бесформенной пустоте рядом с ним соткалась фигура из ещё более густой, концентрированной тьмы. Два тускло светящихся красных глаза-уголька уставились на него.

— Здравствуй, коллега, — проскрипел знакомый голос того самого каменного существа из переулка. Его тень теперь была здесь полновластным хозяином своего нового тела из чистой энтропии.

Алексей смотрел на своего вечного пленника и невольного соседа. В этом лишенном времени месте он вдруг ощутил тяжесть своего выбора. Вечность в одиночестве на страже бездны.

— Я не буду один, — ответил Алексей. Его голос прозвучал гулко, отражаясь от несуществующих стен пустоты. — Наверху остался контур. Остался город. Они — часть меня.

Тень издала звук, похожий на сухой смешок или треск ломающихся веток.

— Город забудет тебя через сто лет. А здесь... здесь у тебя впереди только вечность. И я.

Алексей повернулся к сингулярности. Его работа здесь была закончена, но его путь — нет. Он создал фундамент для вечности города. Теперь ему предстояло научиться жить в ней самому.

Он потянулся своей мыслью вверх по тонкой нити связи. Город откликнулся мгновенно, как живой организм на сигнал от мозга.

«Я здесь», — шепнул он городу.

«Я жду», — ответил город.

Алексей начал медленный подъём из бездны к свету зари, оставляя внизу своего мрачного компаньона и новую, стабильную реальность, которую он только что построил из хаоса.

Впереди была вечность.

И много работы.