Первого сентября 1939-го Германия вторглась в Польшу, и контракт вступил в новую фазу, о которой никто не говорил вслух, но которую все понимали: "вы отдаёте сыновей в армию — мы даём вам победы". Это был уже не материальный договор и не имперское обещание, а ставка на войну, и ставка эта казалась выигрышной, потому что первые же недели показали, что немецкая армия воюет не так, как воевали в Первую мировую — не окопами и позиционным стоянием, а скоростью, танками, авиацией, манёвром. Польша была разгромлена за пять недель. Потери Германии — шестнадцать тысяч убитых. В Первую мировую за первый месяц погибло двести тысяч. Немцы были потрясены не масштабом потерь, а их отсутствием: война, которая в памяти их отцов длилась четыре года и унесла два миллиона жизней, прошла за пять недель и обошлась в сто двенадцатую долю тех жертв. Блицкриг — молниеносная война — оказался не теорией, а реальностью, и эта реальность вселяла уверенность, что следующая война будет такой же быстрой и такой же дешёвой.

Следом — Норвегия и Дания, апрель 1940-го. Дания пала за один день, Норвегия — за месяц, и британский флот, господствовавший на море столетиями, оказался бессилен помешать немецкому десанту. Немцы контролировали всё побережье Северного моря, и весь скандинавский театр оказался в их руках. Но главным событием — событием, которое потрясло не только Германию, но и весь мир, — стала Франция. В мае 1940-го танковые клинья Гудериана и Клейста прошли через Арденны, обойдя линию Мажино, которую французы строили десять лет и считали неприступной. Британский экспедиционный корпус бежал с континента, бросая технику, оружие, боеприпасы. Двадцать второго июня, в той самой Компьенском лесу, в том самом вагоне, где в 1918-м немцы подписали капитуляцию, теперь французы подписали перемирие. Гитлер сидел в вагоне, и выражение его лица было лицом человека, который отомстил за всё — за Версаль, за унижение, за двадцать лет обиды. Франция — великая держава, армия которой в 1914-м четыре года держала фронт, — рухнула за полтора месяца.

Для немцев это был момент абсолютного, немыслимого триумфа. Версаль отомщён, Франция повержена, Англия изгнана с континента, и Германия — хозяин Европы от Атлантики до Буга. Десять месяцев — с сентября 1939-го по июнь 1940-го — и весь континент у ног. Это был предел того, что мог обещать нации военный контракт, и предел этот был превышен: никто не ожидал, что победа будет такой полной и такой быстрой. Немцы ликовали — не потому что так сильно любили войну, а потому что война обернулась не окопной мясорубкой, а триумфальным маршем, и каждый шаг подтверждал: фюрер знает, что делает, и то, что он делает, — работает.

Битва за Англию, лето и осень 1940-го, стала первой заминкой, но немцы восприняли её как паузу, а не как поражение. Люфтваффе не смог подавить Королевские военно-воздушные силы, Лондон бомбили, но город не сдался, и Гитлер отложил высадку на остров — «операцию Морской лев» — на неопределённый срок. Пропаганда говорила: «Англия всё равно падёт, вопрос времени», — и этой вере никто не противоречил, потому что после Франции казалось, что для Германии нет ничего невозможного. Весной 1941-го настала очередь Балкан: Югославия — одиннадцать дней, Греция — двадцать четыре, Крит — воздушный десант, который показал, что даже острова не защищены. Британцы снова бежали, и снова немецкие потери были ничтожны по сравнению с масштабом победы.

Двадцать второго июня 1941-го — операция «Барбаросса». Вторжение в Советский Союз. Три миллиона немецких солдат, три группы армий, три тысячи танков на фронте в полторы тысячи километров. Первые недели подтвердили все ожидания: сотни тысяч пленных, окружения котлового типа, советские армии, рассечённые и уничтоженные. К сентябрю пал Киев — шестьсот тысяч пленных, крупнейшее окружение в истории войны. К октябрю немцы вышли на дальние подступы к Москве и блокировали Ленинград. Немцы называли это «войной, которая будет закончена к Рождеству», и в этой фразе не было ни иронии, ни бравады — это была убеждённость, основанная на опыте Польши, Франции, Норвегии, Балкан: каждый противник ломался за недели, и СССР не должен был стать исключением.

Декабрь 1941-го принёс остановку под Москвой. Контрнаступление Красной Армии, морозы минус тридцать, немецкие солдаты без зимнего обмундирования, техника, не заводящаяся на холоде. Первое поражение — но немцы не восприняли его как таковое. «Зима виновата. Не война проиграна, а зима мешает. Весной продолжим и довершим», - так думали почти все в Германии. Вера в победу не была поколеблена, потому что поражение под Москвой казалось неудачей, а не катастрофой — временным поражением на фоне череды триумфов

. И весной 1942-го наступление возобновилось — новый поход , на этот раз на юг: Кавказ с его нефтью и Сталинград на Волге. Севастополь пал в июле, Ростов — в июле, Воронеж — в июле, и к августу шестая армия Паулюса вышла к Волге. Германия была на пике своей экспансии — от Атлантики до Кавказа, от Норвегии до ливийской пустыни, и карта войны выглядела как карта империи, которая ещё не знает, что она уже перестала расти.

Военный контракт работал: победы были, потери — на фоне Первой мировой — казались приемлемыми, добыча текла из оккупированных стран, и жизнь внутри Рейха оставалась нормальной, потому что война шла где-то далеко, на востоке, на котором большинство немцев не были и который воспринимали как абстракцию. "Где-то там, за тысячи верст наши парни стреляют и бьют этих проклятых большевиков во главе с усатым Сталиным, который никак не хочет сдаваться. ну вот сейчас всыпем ему еще - и лапки поднимет", - рассуждали немцы, потягивая пиво в пивных и закусывая колбасками. Трофеи — французское масло, норвежское мясо, греческий табак, советское зерно — наполняли немецкие магазины, и материальный контраст с Веймарской республикой, казалось, сохранялся даже в условиях войны. Контракт держался, и держался он на простом расчёте: победы стоят дешевле, чем поражения предыдущих властей, и пока это так — война в глазах большинства немцев была оправдана.

Но у контракта, построенного на победах, есть свойство, которого не избежать: он требует новых побед, потому что каждая победа — это кредит, который рано или поздно предъявят к оплате. И была ещё одна сторона этого контракта, о которой не говорили, но которая существовала с самого первого дня — тёмная сторона, без которой никакие победы не были бы возможны. Айнзацгруппы, шедшие за фронтом, расстреливали евреев в городах и оврагах Украины, Белоруссии, Прибалтики. Бабий Яр — тридцать три тысячи убитых за два дня. Ванзейская конференция в январе 1942-го оформила «окончательное решение еврейского вопроса». Лагеря смерти строились в Польше — Освенцим, Треблинка, Собибор — и строительство это шло параллельно с победами на фронте, как параллельный процесс, неотделимый от сути режима. Немцы знали об этом — не все, не всё, не в деталях, но знали достаточно. Солдаты на Восточном фронте писали домой о расстрелах, и письма приходили домой. Фотографии распространялись. Слухи текли по родственникам, соседям, друзьям. Но контракт не предполагает, что ты знаешь всё — он предполагает, что ты не спрашиваешь. И немцы не спрашивали, потому что победа была налицо, и победа — лучший аргумент против любого вопроса. даже самого неудобного.

К зиме 1942-го Германия достигла верхней точки. Дальше — вниз. Но никто — ни в Рейхсканцелярии, ни на улице, ни на фронте — ещё не знал этого. Карта выглядела как карта победы, радиоприёмники передавали сводки о продвижении, и контракт, который держался на триумфе, казался незыблемым. Но он уже трещал, и трещина была не на поверхности, а в фундаменте: экономика войны не выдерживала одновременно фронта в три тысячи километров, бомбардировок, потери нефти и необходимости держать в повиновении оккупированную Европу. Кредит был взят. Счёт был предъявлен. Оставалось дождаться Сталинграда.

Первым шагом стал аншлюс. В марте 1938-го немецкие войска вступили в Австрию — немецкоязычную страну, отделённую от рейха Версалем и Сен-Жерменским договором (хотя значительная часть австрийцев еще в 1919 году хотела объединиться с Германией, но Антанта категорически запретила это), и формально независимую, но никогда не воспринимавшуюся немцами как чужая. Гитлер въехал в Вену на открытом автомобиле, и двести тысяч человек встречали его на площади Хельденплац не как оккупанта, а как объединителя.

Плебисцит показал 99,7% процента «за» присоединение к Германии. Эти цифры, очевидно, были сфальсифицированы, но следует признать: большинство австрийцев действительно приветствовали аншлюс. Энтузиазм был реальным, и не только в Австрии. Для немцев, живших в Германии, это было не аннексией чужой территории, а возвращением младшего брата в семью, воссоединением народа, которого история разделила против его воли.

Через полгода — Судеты. Три миллиона немцев в Чехословакии, оторванные после Первой мировой от Германии и живущие под чешским правлением, стали следующей раной, которую Гитлер обещал исцелить. Он угрожал войной, по его приказу боевики Судето-немецкой партии начали захватывать административные здания в судетских городах, разоружать чешскую полицию - Прага направила в Судетскую область регулярную армию для борьбы с "сепаратистами" - в общем, летом 1938-го Европа стояла на пороге нового конфликта. И тогда британский премьер Чемберлен прилетел в Мюнхен.

Соглашение, подписанное в сентябре 1938-го без участия Чехословакии, передало Судетскую область Германии — без единого выстрела. Чемберлен вернулся в Лондон, размахивая бумагой и обещая «мир нашего времени», а для немцев это был не компромисс и не дипломатический торг — это был триумф. Версальская несправедливость исправлена за столом переговоров, и Гитлер выглядел не агрессором, а государственным деятелем, добившимся своего силой слова и силы. Страны, которые унизили Германию в 1919-м, теперь уступали ей в 1938-м — и каждый немец это видел и чувствовал.

Затем — март 1939-го, и здесь характер контракта начал меняться. Судеты были немецкими — это хотя бы формально укладывалось в логику «возвращения земель». Но остаток Чехии немецким не был, и когда Гитлер объявил протекторат Богемии и Моравии, это был уже не возврат оторванного, а завоевание чужой страны. Пропаганда упаковала это как «защиту» и «восстановление порядка» (в конце концов, Чехия же входила в состав Священной Римской империи германской нации - Первого Рейха). Тогда же, в марте 1939-го, "в родную гавань" вернулся Мемельланд. Мемель, литовский порт с немецким большинством, оторванный от Германии в 1919-м, вернулся в Рейх после ультиматума — снова без выстрела, снова «справедливость была восстановлена».

Полтора года, четыре триумфа, ни одной капли немецкой крови. Для немца, который в 1933-м стоял в очереди за супом и думал, что его страна деградировала навсегда, это было чем-то за пределами вообразимого. Его страна снова была великой державой, с которой считался весь мир, которая могла диктовать условия Лондону и Парижу, которая восстанавливала то, что было отнято у неё несправедливо и насильно.

Имперский контракт, который пришел на смену сугубо материальному ("работа, зарплата и порядок в обмен на свободу") говорил немцам: "Мы вернём вам не только хлеб — мы вернём вам гордость". И это работало, потому что гордость была настоящей, а восстановление Империи — ощутимым. Каждый шаг подавался как возвращение оторванного, воссоединение разделённого народа, исправление попранной двадцать лет назад справедливости, и в этой логике было трудно найти изъян — до тех пор, пока логика оставалась логикой возвращения, а не логикой захвата. К лету 1939-го популярность Гитлера достигла пика не потому, что немцы хотели войны, — они её не хотели, — а потому, что они верили: войны не будет. Гитлер умеет получать своё без войны, силой дипломатии и давления, и каждая бескровная победа подтверждала эту веру.

Контракт менялся незаметно, но неумолимо: от «справедливости» к «силе», от «возвращения» к «завоеванию», от «несправедливости Версаля исправлены» к «Рейх растёт». Граница между восстановлением попранного права и имперским захватом стёрлась, и стёрлась она так плавно, что большинство немцев этого не заметили, потому что каждый шаг — был победой, а победа, особенно победа без крови, — лучший клей, который удерживает любые трещины. До поры до времени.

На заду краткая инструкция по использованию-

Перевод не представляет интереса и не содержит намеков на поставленные вопросы.

Потроха-

Прибор проверен и полностью исправен.

На деталях ничего, похожего на год выпуска, не приметил...

Замеры производятся довольно интересно. Для замера нужно повернуть селектор на нужное значение, потом нажать на селектор вниз, после этого селектор блокируется и можно замерять. Для отжатия селектора, нажать кнопку. Собственно, это и написано на заду.

Также на заду видим надпись- "Сделано в Германии".

Вопрос. Как известно, Германия 1946-1991 годов, представляла собой две разные страны- ГДР и ФРГ. Как именно помечалась страна изготовления в них? Могла ли ФРГ помечать свои изделия как ""Сделано в Германии", либо "Сделано в ФРГ"?

Либо надпись "Сделано в Германии", ставилась только на изделиях до 1946 года?

Может быть, кому то приходилось иметь дело с таким прибором?

Поражение не признавалось: его обернули в миф о «величайшем подвиге», который должен «закалить народ». Толпа ревела «Да!», а по радио это слушала вся страна. Трагедия подавалась как новая ступень к будущей «победе».

🌍 Сегодня методы мягче, но логика та же:

— В спорте тренер после поражения говорит: «Эта игра показала, что мы сильны».

— В бизнесе стартап после краха выпускает пресс-релиз: «Мы доказали, что рынок существует - теперь стартуем с новым проектом».

— В политике провальные кампании называют «успешным опытом», а военные неудачи оборачиваются парадами «в честь героев».

Сегодня поражение - это не конец, а контент: его превращают в ролики, мемы и «истории успеха». Но если присмотреться, видно, что триумфы после Карр и аплодисменты после Сталинграда ничем не отличаются от хэштегов «#мывыстояли» в соцсетях... Только форма подачи изменилась.

Ещё больше интересного в нашем тг - Мировой порядок

Шедевральнее же сценария и кадров оказалась только игра актеров. Любимый Дирк Богард (который ещё не раз появится в моих постах); дебютантка Шарлотта Рэмплинг; висконтьевский идеально сложенный фаворит Хельмут Бергер; известный по «Кабаре» 1972 Хельмут Грим; бергмановская Ингрид Тулин – имена, не понаслышке знакомые синефилам. Они творили магию, красивые, убедительные, аристократичные, особенные, но ничуть не хуже голливудских.

Если вы думаете, что чернуху 90-х никому не переплюнуть, то знайте, что в 60-е создавали что-то и посерьёзнее, и пооткровеннее. Сейчас за такое забросали бы помидорами, и это мягко сказано. Ха, свобода… ;)