Введение в интеллектуальную историю американского радикализма.
Революция и реакция
...Свою позицию в отношении проблемы сецессии Линкольн отчетливо сформулировал в двух известных речах. Первая — послание 4 марта 1861 г., произнесенное им в Вашингтоне в рамках процедуры инаугурации после избрания его президентом 6 ноября 1860 г. К моменту инаугурации семь южных штатов уже объявили о выходе из состава США. В связи с этим речь Линкольна практически полностью посвящена вопросу сохранения территориальной целостности Союза. Вторая речь — послание конгрессу 4 июля 1861 г., в котором Линкольн убеждает конгресс выделить финансирование на ведение воины с Югом. Несмотря на свой формальный и практический характер, оба эти послания тем не менее содержат важнейшие теоретические постулаты, совокупность которых в достаточно полной мере раскрывает суть идейного переворота, осуществленного в политической культуре США Линкольном. Еще в 1825 г. Уильям Рауль, президент общества аболиционистов Пенсильвании (старейшей аболиционистской организации в США) и один из ведущих американских конституционалистов, писал, что отрицание права сецессии «несовместимо с принципом, на котором основаны наши политические режимы, а именно, что у людей всегда есть право решать, как ими следует управлять». Однако уже в 1861 г. Линкольн заявляет: «Ни один из штатов не вправе сугубо по собственной прихоти выйти из Союза...
Принимаемые с этой целью решения и постановления не имеют юридической силы, и акты насилия в пределах любого штата или штатов, направленные против власти Соединенных Штатов, носят, в зависимости от обстоятельств, повстанческий или революционный характер».
Если Линкольн полагал, что сам по себе акт сецессии носит противоправный характер и вследствие этого должен быть запрещен, то он с необходимостью должен был бы распространить этот тезис и на саму Американскую революцию, породившую в конце концов Соединенные Штаты. Это приводит к абсурдному выводу о том, что Линкольн защищал территориальную целостность государственного образования, легитимность которого он одновременно отрицал. Возможный тезис Линкольна, конечно, может звучать так — нельзя нарушать территориальную целостность фактически существующих государств независимо от легитимности их исторического возникновения. Однако это означало бы прежде всего то, что Линкольн вообще принципиально отказывается от всех тех идей, которые лежат в основе американской государственности и в первую очередь — отраженных в Декларации независимости. Ибо если фактически существующее государство является неприкосновенным, а его территориальные границы незыблемыми, то вести речь о правительствах, черпающих свои законные полномочия из согласия управляемых, совершенно невозможно. Однако Линкольн никогда не заявлял о своем отрицании ценностей, отраженных в Декларации независимости. Таким образом, проблема заключается в том, что аргументы, приводимые Линкольном, могли быть адресованы и отцам-основателям, — и в этом отношении он, конечно, наследует традиции федералистов, немедленно после Революции вставших на реакционные этатистские позиции.
Линкольн говорит: «Я считаю, что с точки зрения универсального права и Конституции Союз этих штатов вечен. Вечность, даже если она не выражена прямо, подразумевается в основных законах всех государственных форм правления. Можно с уверенностью утверждать, что никакая истинная система правления никогда не имела в своих основных законах положения о прекращении собственного существования». Прежде всего, с юридической точки зрения, Линкольн либо утверждает не имеющую никакого значения банальность, либо невероятно преувеличивает роль и функции нормативно-правовых актов. Так, слова Линкольна можно понять просто в том смысле, что в тексте Конституции США отсутствует указание на срочный характер Союза. Но этой чертой (бессрочностью действия) Конституция США мало отличается от подавляющего большинства нормативных актов. Однако отсутствие указания в акте на временный характер его действия не означает, что его содержание составляют «вечные нормы», порождающие «вечные институты». Это лишь означает, что нормы не утрачивают своей силы вследствие истечения определенного срока. Но сторонники сецессии, естественно, оправдывали выход из состава США вовсе не истечением срока действия Конституции. Наоборот — если Линкольн обращается к юридической стороне вопроса, то проблема как раз и состоит в том, что, с точки зрения Юга, право на сецессию носит конституционный характер, и в таком случае действие Конституции никак не может ему противоречить. С другой стороны, утверждение Линкольна можно истолковать в том смысле, что составители Конституции США, не указав на возможность прекращения Союза, связали тем самым и себя, и все последующие поколения нормативным пространством Конституции. Однако в таком прочтении высказывание Линкольна еще более абсурдно. Идея о том, что с помощью нормативного акта можно в такой мере ограничить политическую волю населения, вряд ли могла быть принята всерьез теми, кто помнил слова Томаса Джефферсона, писавшего: «Ни одно общество не может создать вечную конституцию или вечный закон. Земля всегда принадлежит живущему на ней поколению. <...> Каждая конституция, следовательно, и каждый закон естественным образом утрачивают свою силу по истечении девятнадцати лет. Дальнейшее их действие будет основано не на праве, но на принуждении».

...Таким образом, взгляды Линкольна на сецессию продиктованы совершенно иным, авторитарным пониманием самой природы государственности, не имеющим ничего общего с идеями 1776 г. Это ярко проявляется в следующем его тезисе: «Ясно, что центральная идея сторонников сецессии — это, в сущности, анархия. Единственным истинным сувереном свободного народа является большинство, которое удерживается в определенных рамках посредством конституционных сдержек и ограничений и всегда легко и взвешенно меняется вместе с изменениями мнений и чувств народа. Всякий, кто отвергает это, неизбежно скатывается к анархии или деспотизму. Единодушие невозможно».
Линкольн здесь затрагивает сразу несколько важных тем. Прежде всего, он постулирует теорию правления большинства как единственно возможную. Однако, с точки зрения Юга, категория «большинство», понимаемая как большинство населения США, имела смысл до тех пор, пока население Юга желало быть частью населения США. Акт сецессии как раз и демонстрирует отсутствие такого желания, а значит, и бессмысленность самой категории большинства в этом контексте. В соответствии с логикой Линкольна американские колонисты должны были в 1776 г. выяснить мнение большинства населения Британской империи, прежде чем объявлять независимость от метрополии. Таким образом, Линкольн создает еще одну воображаемую структуру — это народ Соединенных Штатов, существующий вне воли составляющих его индивидов. Искусственность этой структуры была доказана числом жертв самой войны, которая унесла примерно столько же жизней (около одного миллиона человек, примерно 3 % населения), сколько все остальные войны США вместе взятые. В свете этой статистики трудно сделать вывод о братском единстве народов Севера и Юга. Цицерон определял республику как «достояние народа», под которым он понимал «не любое соединение людей, собранных вместе каким бы то ни было образом, а соединение многих людей, связанных между собою согласием в вопросах права и общностью интересов». Американская республика, чьи отцы-основатели в значительной степени опирались на взгляды римского философа, к 1861 г., безусловно, уже не соответствовала этому определению.

...Война за независимость XVIII в. создала материальные условия для реализации идей свободы, равенства, самоопределения. Война Севера и Юга, в свою очередь, создала материальные условия для совершенно иных трансформаций. К числу последствий победы Севера в войне относится не только сохранение территориальной целостности США. Посредством обвинения Юга в измене официальная пропаганда приобрела возможность объявить преступными все те ценности, на стороне которых выступал Юг, и прежде всего идею минимального вмешательства государственной власти в жизнь общества. Именно эта война повлекла за собой беспрецедентное разрастание влияния федерального правительства на штаты. Сопротивление Юга и его поражение в войне имеют как минимум две самостоятельных плоскости смыслов. Первая связана с противоречием между онтологически равными цивилизационными проектами, в течение более ста лет сосуществовавшими на территории Северной Америки. В этом контексте поражение Юга не сводится к изменению баланса политических сил в структуре властной организации (как это представляет нам идеология сторонников Линкольна). Оно становится частью проекта ликвидации культурного многообразия, экономического и политического плюрализма, свертывания границ возможностей, по отношению к которым вопрос разделения сфер ведения между федеральным центром и штатами оказывается сугубо процедурным. Ликвидация южного пути развития в глобальной исторической перспективе нанесла удар не только по жителям соответствующих штатов — она оказалась очередным ударом по самой идее о безусловном праве людей на самоопределение и сохранение своих представлений о мире (цицероновского «согласия в вопросах права и общности интересов»). Капитализм северного образца уничтожал в лице Юга традиционное многополярное общество, мешавшее неограниченному развертыванию нового типа товарно-денежных отношений.* Капитализм, переходивший в свою империалистическую стадию, с неизбежностью ликвидировал не только экономическое, но и культурно-политическое многообразие. Особое значение триумфа Севера состояло именно в том, что этот колонизаторский по своей сути проект осуществлялся в рамках США — республики, сама история возникновения которой была живым воплощением ценности самоопределения. Иначе говоря, разрушая Юг и принуждая его стать частью трансконтинентального союза капитализма и национального государства, Север тем самым отрекался от своей революционной истории. В этом смысле тем более циничными выглядят интерпретации войны Севера и Юга как «второй Американской революции». Освобождение чернокожего населения становится бесконечным кредитом доверия, который государство нового (во всяком случае, для США) типа выдает само себе.
* В строгом смысле слова речь идет не о капитализме как таковом, а о его конкретной форме, против которой в самих США выступали сторонники Джефферсона в XVIII в., а еще ранее — «настоящие виги» в Англии. Слияние экономических и политических инструментов, приводящее к вытеснению идеи общего блага частными интересами, являлось традиционным объектом республиканской критики еще в Британии — само укрепление государственной власти трактовалось оппозиционными авторами как характерный признак разложения общества. Таким образом, речь вовсе не идет о «чистом рынке», наоборот — капитализм Севера уже приобретал характер совокупности искусственных монополий, нуждавшихся в государстве для своего существования.

...Таким образом, самое важное последствие войны — интеллектуальный переворот, осуществленный Линкольном в отношении понимания природы государства в США. Государство из политической формы социальных отношений, основанных на самоуправлении, превратилось в самостоятельный субъект, осуществляющий власть вне согласия управляемых. Американский философ Альберт Джей Нок по этому поводу писал: «На самом деле, можно сделать вывод о том, что действия Линкольна повлекли за собой радикальные изменения всей системы конституционного “толкования” — с этого времени “толкованию” подвергалась не Конституция, а действия государственной власти».

Анархисты поневоле
...Чаннинг полагал, что объединения людей не могут рассматриваться в качестве самостоятельных субъектов в том смысле, что к ним могли бы предъявляться другие требования, нежели к отдельным индивидам. За институтами в действительности прячутся индивидуальные пороки. Как один человек не может управлять другим, так как они созданы равными, так и группа людей не приобретает такого права. Чаннинг писал: «Суверенная власть в руках одного или многих, принадлежащая королю или конгрессу, лишающая какого-либо человека иммунитетов и привилегий, дарованных ему Господом, является тиранией».

...Чаннинг, считавший, что человек изначально создан склонным к добродетели, полагал, что страх перед беспорядком, который может воцариться, если люди не будут находиться под постоянным контролем, не может являться достаточным основанием для осуществления насилия над обществом: «Когда мне говорят, что общество может поддерживать свое существование только путем лишения людей их прав, мой разум так же противится этому, как если бы его убеждали, что у следствия нет причины или что природа требует от далекой прекрасной реки взбираться вверх по скале или бежать к своему истоку. Учение о том, что насилие, подавление, бесчеловечность являются неотъемлемыми элементами общества, является настолько вызывающим, что, если бы я в него поверил, я предпочел бы, чтобы само общество исчезло, чтобы человек и его творения были уничтожены и чтобы земля была оставлена дикарям. Пусть лучше она достанется дикарям, чем одичавшим. Нет: необходимо быть справедливым, уважать права человека, относиться к ближнему как к самому себе; любая доктрина, враждебная этой, есть порождение Дьявола... Относитесь к людям как к людям, и они не превратятся в диких зверей».

...Чаннинг отмечал: «Человеческая душа... более священна, чем государство, и никогда не должна приноситься ему в жертву». Государство в том виде, в каком оно существует, для Чаннинга было проявлением зла на земле — именно оно подает пример для любого преступника. «Во все времена именно государство являлось главным грабителем, главным убийцей и до сих пор не понесло наказания...» — писал мыслитель. Государство, предназначенное для предотвращения несправедливости и ограничения произвола, с точки зрения Чаннинга, само становится наиболее совершенной формой осуществления насилия.

...Наиболее известным практиком сопротивления государственной власти в США XIX в., пожалуй, является Генри Д. Торо. Его эссе «О гражданском неповиновении» представляет собой апологию индивидуального сознания и чувства справедливости, противопоставленных обезличенной машине государственного принуждения. В 1840 г. Торо отказался платить церковные сборы, заявив, что не желает считаться членом какой бы то ни было организации, в которую он не вступал. А в 1842 г. он перестал платить избирательный налог, за что был на краткий срок помещен в тюрьму. «Я отказываюсь платить не из-за того или иного пункта в налоговой ведомости, — объяснял свою позицию Торо. — Я просто отказываюсь повиноваться требованиям государства и не хочу иметь с ним ничего общего... В общем, я по-своему объявил государству тихую войну...»

...Помимо этого, обращение к воле и силе большинства как способу решения вопросов означает отказ от индивидуальной ответственности за происходящее. Торо указывал на то, что «на одного добродетельного человека приходится девяносто девять покровителей добродетели», участие которых в отстаивании справедливости сводится к «ничего не стоящему голосованию, вялой поддержке и пожеланию удачи».
Он также отрицал и положительную роль человеческих законов: «Закон никогда еще не делал людей сколько-нибудь справедливее; а из уважения к нему даже порядочные люди ежедневно становятся орудиями несправедливости».

Введение в интеллектуальную историю американского радикализма.
Революция и реакция
...Таким образом, идеи Американской революции были одновременно и радикальными по своему содержанию, и в то же время — укорененными в политической традиции, уходившей корнями в англосаксонский период истории Англии. Идеи эти не остались в тиши кабинетов — они стали теоретической базой вооруженного восстания. Тем самым население колоний продемонстрировало их принципиальную важность для самосознания американцев. Существование новых республик (важно помнить, что независимость в результате войны обрели отдельные колонии, а не государство, в которое они только впоследствии объединятся) было обязано готовности людей проливать кровь за собственную независимость. Отвоевав право на самоуправление, американцы отвоевали и право на революцию. Государство отныне должно было быть только таким, каким его хотели видеть граждане. Представители новой власти были вынуждены использовать революционную риторику даже после возникновения единого национального государства в 1787 г., так как значение Революции было слишком велико. Даже Линкольн, о контрреволюционном характере правления которого будет сказано ниже, в своем первом инаугурационном послании говорил: «Эта страна со всеми ее институтами принадлежит людям, населяющим ее. Если существующее государство перестанет их удовлетворять, у них всегда будет конституционное право изменить его или революционное право распустить или разрушить его». Таким образом, Линкольн вынужден был признать наличие у населения США не только конституционных, но и революционного права, стоящего выше любого позитивного регулирования и не связанного предписаниями государства.

...Одной из характерных черт процедурной составляющей принятия новой Конституции являлось то обстоятельство, что эта процедура нарушала требования Статей Конфедерации. Действовавший основной закон содержал требование о единогласном характере принятия решений, тогда как предлагаемый документ в нарушение этого требования вводил норму о достаточности голосов 9 штатов из 13 для вступления новой Конституции в силу. Принцип большинства также реализовывался и в порядке принятия решений новыми представительными органами федерального уровня. В этом обстоятельстве содержится ряд важнейших моментов, существенных для всей логики американского конституционализма.
Во-первых, новая Конституция, сегодня претендующая на почти священный для США характер, допускала нарушение нормативной преемственности, а значит — и правовой определенности, уже в порядке своего принятия. Сильное централизованное государство оказывалось важнее и выше права, в защиту которого от посягательств другого сильного централизованного государства и выступили патриоты в 1776 г. Сторонники сильной власти не скрывали своей готовности осуществить (и осуществили) контрреволюцию, утвердив принцип силы над принципом верховенства права. Во-вторых, указанная процедура символическим образом сместила фокус внимания с добровольного (и потому — единогласного) принятия на себя обязательств на предполагаемое право большинства создавать обязательства для меньшинства. Государство превращалось в самостоятельный субъект, чье существование переставало быть попросту выражением актуальной воли населения. Оно становилось внеисторической сущностью, не связанной конкретными, индивидуальными актами согласия со стороны индивидов или их групп. В случае с США это прежде всего проявилось в умалении значения штатов в процессе принятия решений, в частности — по финансовым вопросам. Как уже было сказано, Статьи Конфедерации не предполагали возможности централизованного, одностороннего введения налогообложения в интересах центра — установление налогов оставалось прерогативой штатов, которые не стремились это право реализовывать, прекрасно понимая незаинтересованность в том населения. В условиях явного нежелания людей финансово содействовать укреплению государственной власти перенос пространства принятия подобных решений на федеральный уровень во многом возвращал жителей колоний в дореволюционное положение. Только принцип добровольности налогообложения теперь нарушался не британским, а американским парламентом. В-третьих, объяснение нарушения конституционной процедуры безусловно существовало — люди свободны в определении своей судьбы и не могут быть связаны текстом нормативного акта (даже такого, как Конституция в том или ином ее виде). Однако эта идея и это право народа не может быть исчерпано в конкретный момент времени — иначе говоря, если одно поколение (или даже группа людей) может сбросить с себя узы позитивной системы вне процедур, предлагаемых самой этой системой, такое право должно быть и у всякого последующего поколения. Конституция 1787 г., возникшая из отказа следовать правилам Статей Конфедерации, легитимна в той мере, в какой она является воплощением принципа «земля принадлежит живым». Эта Конституция не может претендовать на вечный характер или абсолютную юридическую силу, превосходящую права индивидов, на которых она распространяется. Однако именно такая абсолютизация Конституции и созданного ей государства и являлась целью не только федералистов в XVIII в., но и всех их идейных наследников до настоящего времени.
Принятие Конституции возродило у последовательных республиканцев старую веру в заговор против свободы — только теперь этот заговор воплощался в жизнь не английским правительством, а своими собственными согражданами. И этот заговор был еще страшнее прежнего, так как порождал он «самую отвратительную систему тирании в истории, многоглавую гидру деспотизма, способную причинить бесконечно больше гнета, зол и страданий, чем бич тирана-одиночки». По мнению противников централизации — антифедералистов, Конституция отдавала в руки федерального центра полномочия, которые делали его мало отличимым от деспотического английского парламента. Новая возможность создавать на федеральном уровне государственный долг означала возможность для одних жить в роскоши за счет других. Возможность федерального правительства вводить налоги означала не только фискальные узы, но и постоянное присутствие этого правительства в повседневной жизни граждан. Критике подвергалась и система представительства, предлагавшаяся новой Конституцией, и предусмотренное пунктом 8 статьи 1 право конгресса создавать армию. Кроме того, статья 3 не упоминала суд присяжных по гражданским делам, что напоминало о попытках короны контролировать судопроизводство. О заимствовании опыта метрополии свидетельствовало также право конгресса самостоятельно определять заработную плату для своих членов — практика оплаты труда губернаторов короной, а не населением колоний в свое время вызывала волну негодования у американцев, так как в этом они видели способ ликвидировать контроль населения над властью. Теперь та же самая практика закреплялась в США на конституционном уровне. Судья из антифедералистов Томас Тредвелл из Нью-Йорка отнесся к новому основному закону так: «С этой Конституцией мы не просто пренебрегли нашей общей верой — хуже, мы прямо нарушили ее».

...Поэтому, высказываясь в 1792 г. по поводу введения в действие закона о Центральном банке, принятого на федеральном уровне, Томас Джефферсон сразу перевел разговор из плоскости теоретических рассуждений (вопрос о приоритете прав штата он полагал решенным) в плоскость радикального политического действия, показав тем самым пример для последующих поколений патриотов. В своем письме к Мэдисону он не просто вел речь о неправомерности федерального законодательства по вопросам, прямо не отнесенным к ведению центра, — он указал на персональную обязанность сопротивляться воплощению подобных актов в жизнь: «Право создавать банки и корпорации не было дано государству в целом (general government). Оно остается у самого штата (state). Признание каким-либо лицом иностранного законодательства (foreign legislature) в вопросах, относящихся к делам штата (state), представляет собой акт государственной измены, и любой совершивший подобный акт... должен быть признан виновным в измене и в силу этого приговорен к смертной казни». Трудно найти более емкое выражение традиции, которая во второй половине XX в. будет отнесена к области маргинальной политической мысли и которая сохранится лишь в практике групп, объявленных властями США экстремистскими. Напомним, однако, что приведенная выше цитата принадлежит перу Томаса Джефферсона, президента, а на тот момент — государственного секретаря США в период правления Джорджа Вашингтона.
Конфликт штатов и федерального центра обострился в 1798 г. после принятия ряда законов, вводивших ограничения на иммиграцию, а также предусматривавших уголовную ответственность за критику конгресса и президента. Эти акты для антифедералистов были очевидными свидетельствами тиранической природы федеральной власти. Джефферсон и Мэдисон составили проекты резолюций штатов Кентукки и Виргиния по вопросу взаимоотношений с федеральным центром, в которых подробно изложили свои взгляды на договорную природу США. Союз, с их точки зрения, представляет собой добровольное объединение штатов, не имеющее в лице своих органов абсолютной власти над входящими в США политико-правовыми образованиями. Последние имеют право и должны следить за тем, чтобы федеральный центр не выходил за пределы отведенных ему полномочий, — именно на этих условиях штаты и продолжают существовать в рамках США. В частности, в резолюциях речь шла о праве штата нуллифицировать акт федеральных органов власти, незаконно расширивших сферу своих полномочий. Иными словами, создание Соединенных Штатов, по мнению Джефферсона и его сторонников, не повлекло за собой исчезновения тех политических единиц, которые в 1776 г. объявили свою независимость от Великобритании, — они сохранили свою самостоятельность и после вступления во взаимное общение в рамках США. Федерация, возникшая на основании Конституции, остается лишь добровольным союзом, по своей природе принципиально не отличающимся от закрепленного ранее в Статьях Конфедерации. Как человек, по мнению революционеров 1776 г., не утрачивал свои права, вступая в общество, так и объединения людей не растворяются в более масштабных политических структурах, которые существуют только до тех пор, пока все их составные части не имеют к ним претензий.

...Теоретические основания этой борьбы Севера за территориальную целостность США обычно остаются в тени вопроса о рабовладении. Тем не менее как для сторонников независимости Юга, так и для администрации Линкольна вопрос состоял исключительно в том, может ли часть территории национального государства отделиться и стать самостоятельной. Кровопролитная война 1861-1865 гг. была свидетельством того, что ответ на этот вопрос вовсе не является очевидным.234 Противостояние Севера и Юга интересно тем, что оно в сжатой форме содержит в себе все те противоречия, которые являются «врожденными болезнями» государств Нового времени. Несмотря на то что в период Гражданской войны в международном праве отсутствовала современная система защиты территориальной целостности государств, уже в 60-х гг. XIX в. Авраам Линкольн фактически сформулировал ее теоретическую основу в своих программных высказываниях о будущем Союза. Прежде всего следует обратить внимание на то, что аргументация Линкольна не основана на необходимости освобождения чернокожего населения. Это и неудивительно, так как вопрос о рабовладении сам по себе никак нс связан с во просом о наличии или отсутствии права у территории на выход из состава государства. Линкольн вполне определенно высказывался на этот счет: «Я заявляю, что у меня нет никаких намерений прямо или косвенно вмешиваться в функционирование института рабства в тех штатах, где он существует. Я считаю, что не имею законного права делать это, и я не склонен делать это».
Истинной задачей Линкольна являлось сохранение США в пределах современных ему границ: «Если бы я мог спасти Союз, не освободив ни одного раба, я бы это сделал, и если бы я мог спасти его, освободив всех рабов, я бы это сделал: если бы я мог спасти Союз, освободив некоторых и не трогая остальных, я бы сделал и это. То, что я делаю в отношении рабства и цветного населения, я делаю потому, что верю в то, что это поможет сохранить Союз».

Из примечаний
Ср. высказывание анархо-индивидуалиста Бенджамина Таккера: «Мы объявляем войну Государству как главному врагу личности и собственности, как причине практически всех преступлений и всех несчастий, какие только существуют, как самому отпетому преступнику... Оно производит из людей преступников быстрее, чем успевает их наказывать» (Tucker В. R. Anarchism and Crime // Tucker B.R. Individual Liberty. Millwood: Kraus Reprint Co., 1983. P. 58-59).

Lovejoy D. S. “Desperate Enthusiasm”. P. 236. В период Революции апологеты короны, касаясь вопросов сопротивления власти, писали: «Переход от духовного антиномианизма к светскому легок и очевиден: тот, кто почитает закон Божий, с тем же почтением относится и к повелениям Короля; тот же, кто чувствует себя свободным от закона Господа, вряд ли будет ощущать себя связанным статутами своего Суверена» (Fletcher J. A Vindication of the Rev. Mr. Wesley’s “Calm Address to Our American Colonies”. Dublin: Printed for W. Whitestone, 1776. P. 46).

Война Севера и Юга не являлась в действительности гражданской войной, так как представители восставшего Юга вовсе не планировали захватывать власть в том государстве, от которого они пытались отделиться. Для Юга северные штаты представляли собой уже самостоятельное государство, агрессия которого повлекла за собой военные действия. В этом смысле война почти точно повторяла ситуацию 1776 г.

Стоит отметить, что сторонники освобождения чернокожего населения в своих требованиях исходили прежде всего именно из права каждого на самоуправление, а не из идеи равенства рас. Джефферсон, признавая необходимость освобождения негров, не считал возможным их мирное сосуществование с белым населением США в связи с расовыми различиями. См., например: Jefferson Т. Notes on the State of Virginia // Jefferson T. Writings. P. 264— 267. О необходимости «депортации» негров: Jefferson Т. The Autobiography // Ibid. P. 44. Об этом же см. обращение Линкольна к депутации от цветного населения 14 августа 1862 г.: Lincoln A. Address to a Deputation of Colored Men on Colonization // The Works of Abraham Lincoln. V. Ш. P. 163-169.

Мысли о мерах борьбы с революционной партией конца семидесятых годов. 1880-й год.
...Для безусловно необходимого подъема нашей валюты было бы полезно поступить по примеру Северной Америки, финансы которой, после междоусобной войны, находились в худшем состоянии, чем теперь наши. Первый же конгресс, собранный Линкольном после войны, постановил, что единственное средство к поднятию курса заключается в освобождении американской производительности от конкуренции иностранных произведений. Опираясь на авторитет знаменитого американского политико-эконома Кэри, конгресс тогда же постановил: обложить все ввозные из за границы товары самыми высокими пошлинами. Последствия этой меры сказались и в чрезвычайном развитии американской производительности, и в быстром возвышении доллара.
Если мы примем подобную систему действий, то должным образом ответим на боевые пошлины Бисмарка и дадим самый сильной толчок нашей производительности. Кроме того, уменьшение ввоза иностранных товаров предохранит Россию от вывоза золота за-границу, а это, в свою очередь, поведет к возвышению валюты, т. е. к удешевлению предметов первоначального потребления.
Все русские люди будут рады этой мере, за исключением тех лиц, которые, с голоса Кобдена, Брайта и Манчестерской школы, уверовали в благодеяния свободной торговли и в ее полезность для русской производительности.

...Нельзя не сознаться, что, в настоящее время, главная часть революционеров поставляется учебным ведомством. Профессора, студенты, преподаватели, гимназисты, народные учителя, – все это люди, мало надежные и которые размножают пропаганду. Причину тому нужно искать в том, что университет переполнен людьми улицы, внесшими в аудиторию страсти пролетария; Министерство же Народного Просвещения, ради охранения раз принятой методы, не хотят дать бедным людям то, что они просят и что им и государству действительно нужно, т. е. большое количество настоящих реальных школ.

...С окончательным введением новых судебных установлений, прокуроры повсеместно стали к губернаторам во враждебные отношения; с своей стороны, мировые судьи не только систематически оправдывали всех лиц, обвиняемых полициею, но всячески стремились задеть и замарать администрацию. Еще задолго до процесса Засулич, та манера суда, в силу которой, вместо Засулич, на скамье обвиненных очутился генерал Трепов, практиковались по всей России. Всякая мера губернатора, в особенности если она была энергична, ко всеобщей потехе, всегда взвешивалась прокурорами на довольно условных весах новых судебных уставов.