А теперь о том, зачем я пришла к вам поныть. Как еврей на целых 6.25% я уверена, что в хозяйстве всё пригодится, но… Для раскрутки книги нужна реклама, и расценки на неё поражают воображение (в плохом смысле). Я готова платить, но не уверена, что это имеет смысл, что книга сможет найти своего читателя. Меня никто никогда не читал, кроме папы, пары друзей и мужа, а они определённо предвзяты. На Литресе я читателей пока тоже не нашла. И вот мы наконец дошли до причины появления этого поста(да, я многословна, и в книге тоже так). Я не прошу у вас денег на лечение беременных тараканов, не рекламирую свой несуществующий телеграмм канал и не прошу вас помочь мне раскрутить книгу. Я прошу вас прочитать пару страниц и сказать мне, будет ли эта сказочная хрень кому-то интересна. Стоит ли вкладываться в её раскрутку? Или можно закрыть сей идиотский гештальт и двигаться дальше?

Заранее спасибо)

https://www.litres.ru/book/olga-b/hroniki-lizisa-kataliz-740...

https://author.today/work/608100

Эта мысль тяжелым грузом давила на всех.

Сигрид первым нарушил молчание. Голос его звучал зло и хрипло, перекрывая шум дождя:

— Надо было прикончить его там, у брода, командир. Добить, пока он еще дышал. Этот Святослав… он зарезал Бьорна. Одним точным ударом по шее. Я видел, как тот захрипел и рухнул лицом в грязь. Бьорн был хорошим бойцом. Надежным. А мы оставили его убийцу живым валяться в луже собственной крови. Это неправильно.

Рагнар не сразу ответил. Он придержал коня, позволяя остальным приблизиться. Дождь стекал по его лицу, смешиваясь с потом и грязью. В памяти всплыли последние мгновения той ночи: Святослав, весь в крови, с двумя арбалетными болтами в теле — в бедре и груди. Как он стоял, опираясь на меч, словно скала, которую никто не может свалить. Как потом его пальцы разжались, и тяжелое тело рухнуло в грязь с глухим стуком. Рагнар тогда почувствовал странное, почти брезгливое сочувствие. Не жалость — именно брезгливое сочувствие к человеку, который уже перестал быть угрозой. Он стал просто умирающим. Обреченным. Судьба сама должна была решить его участь.

Добивать его означало бы опуститься до уровня мясника, а Рагнар всегда считал себя выше этого. Это сохраняло в нем внутреннее ощущение превосходства: они победили лучшего воина, которого он встречал за многие годы странствий.

— Он уже покойник, Сигрид, — спокойно произнес Рагнар, не оборачиваясь. Его голос был ровным, почти равнодушным. — Два болта. Глубокие раны. Кровь хлестала, как из зарезанной свиньи. Плечо разворочено, бедро пробито насквозь, а тот, что в грудь… Легкое задето, не иначе. До утра он не доживет. А если чудом и доживет — гной, лихорадка, гангрена сожрут его. Добивать его было бы пустой тратой времени. И чести. Когда он упал… он уже не был врагом. Просто человек в грязи. Жалко даже стало, по-своему. Пусть судьба сама решит. Я не палач.

Кейра, ехавшая чуть позади, коротко кивнула, стряхивая воду с капюшона:

— Согласна с Рагнаром. Он был хорошим воином. Лучше многих. Дрался как демон. Даже когда мы его окружили семеро — он стоял и бился.

— Бьорна жаль, но добивать его… это был бы акт милосердия.

Сигрид проворчал что-то неразборчивое, но спорить не стал. Он потрогал повязку на локте — кровь снова проступила. Рагнар помолчал, глядя, как дождь размывает последние следы копыт впереди. Потом добавил тише, с тяжелым вздохом:

— Я уже жалею, что мы вообще ввязались в эту охоту за девчонкой. Слишком дорого обошлась. Бьорн мертв. Толстяк, кривоносый, быкообразный — все полегли у того костра. Тоже жаль, у меня были планы на этих тупиц, но увы, они погибли из-за девки. А золото Совикуса… оно теперь кажется проклятым. Но дело нужно закончить. Если вернемся в Вальдхейм без нее — советник с нас шкуру спустит живьем. Он не прощает неудач. Так что едем дальше. Найдем ее — и покончим с этим.

Сигрид и Кейра молча кивнули. Никто не возразил.

Дождь усилился, превращаясь в настоящую стену воды. Следы Ворона окончательно исчезли — тропа стала сплошным потоком грязи. Наемники остановились, оглядываясь по сторонам. Видимость упала до нескольких десятков шагов.

Вдруг впереди, сквозь серую пелену дождя, слабо замерцал желтый огонек — теплый, манящий свет окна.

— Деревня, — коротко сказал Рагнар. — Едем туда. Ночью в такую погоду мы ее все равно не найдем. Отдохнем, высушимся. Утром продолжим.

Они свернули с тропы и направились к огонькам.

Деревня называлась Каменный Ручей — маленькое поселение рыбаков и лесорубов, приютившееся на берегу широкого ручья, который сейчас шумел полноводно от дождя. Дома из грубых бревен стояли тесно, крытые соломой, которая теперь промокла насквозь.
Собаки лаяли из-под заборов, но без особой злобы — устало, привычно.

Наемники спешились у единственной корчмы — низкого бревенчатого здания с покосившейся вывеской «У Сома». Лошадей завели в маленькую конюшню, дали овса и сена. Сами вошли внутрь, стряхивая воду с плащей и сапог.

В корчме было тепло, пахло дымом очага, жареной рыбой, свежим хлебом и мокрой шерстью. Несколько местных — бородатые мужчины в грубых рубахах и женщины в платках — сидели за столами, тихо переговариваясь. При появлении троих вооруженных незнакомцев разговоры стихли, взгляды стали настороженными.

Рагнар выбрал дальний стол в углу, спиной к стене. Кейра села так, чтобы видеть вход, Сигрид — рядом. Они заказали горячего вина с пряностями, жареного сома, черного хлеба, сыра и немного копченого мяса. Говорили мало, голоса держали низко. Кейра пила медленно, не отрывая глаз от зала. Сигрид морщился от боли в руке, но старался не показывать. Рагнар лишь пригубил вино — он не позволял себе расслабляться полностью.

Они вели себя тихо и скромно, стараясь не привлекать лишнего внимания: не шумели, не хвастались, не лезли в разговоры местных. Просто трое усталых путников, промокших под дождем. Но местные все равно поглядывали с опаской — слишком много оружия, слишком суровые лица.

Когда в корчму зашел староста — крепкий бородатый мужчина с узловатыми руками рыбака и густыми бровями, — Рагнар подозвал его легким кивком головы.

— Мир тебе, хозяин. Присядь на минуту, если не возражаешь. Хочу спросить кое-что.

Староста подошел неохотно, но сел на краешек скамьи. Его глаза быстро оглядели троицу.

— Спрашивай, путник.

Рагнар улыбнулся уголком рта — холодно, без тепла.

— Не проходила ли здесь сегодня молодая девушка? Лет восемнадцати-двадцати, темноволосая, голубые глаза. Красивая. Ехала на большом, черном как смола жеребце, крепком, быстром. Возможно, одна, испуганная.

— Нет, такой не видывал, — ответил староста не раздумывая. — Девушки у нас тут все местные, да и лошадей таких черных никто не держит. А что, беда какая случилась? Родственница потерялась?

Рагнар покачал головой.

— Просто ищем одну… заблудшую. Может, кто-то видел?

— Нет, ничего такого. Дождь весь день, тропы размыло. Если бы проезжала — заметили бы. У нас деревня маленькая.

Рагнар кивнул, поблагодарил коротким наклоном головы и отпустил старосту. Когда тот отошел, он тихо сказал своим спутникам:

— След потерян окончательно. Но она одна, без припасов, без карты. В ночном лесу, под дождем. Далеко не уйдет. — Он повернулся обратно к старосте, который уже собирался уходить: — А какие деревни дальше по дороге? Куда она могла направиться?

— Дальше? — задумался староста и почесал бороду. — Ближайшая — Сольвейг. Два дня пути, если по главной тропе. Рыбацкая деревушка у моря, побольше нашей. Есть еще короткая дорога через холмы, но в такой дождь там опасно — можно в болото уйти или лошадь загнать.

Рагнар запомнил название, поблагодарил еще раз. Староста ушел, а наемники допили вино в молчании. Дождь продолжал стучать по крыше корчмы, словно отсчитывая оставшиеся часы до рассвета. Рагнар поставил кружку и посмотрел на своих людей:

— Завтра на рассвете выдвигаемся в Сольвейг. Там ее и найдем.

Ночь выдалась тяжелой. Дождь стучал по крыше корчмы не переставая. В маленькой комнате наверху, которую они сняли на троих, было душно и так же пахло мокрой шерстью и дымом.

Сигрид сразу лег в постель. Рана на локте, полученная от Святослава, была перевязана грубой тряпкой. Сначала он просто морщился, потом начал беспокойно ворочаться. К полуночи его начало трясти: кожа горела, лоб покрылся испариной, дыхание стало частым и хриплым. Кейра первой заметила неладное:

— Сигрид? Что с тобой?

Он не ответил, глаза были полуприкрыты, щеки пылали. Рагнар подошел, положил ладонь ему на лоб и почувствовал сильный жар, почти обжигающий.

— Проклятье… — прошептал он. — Рана воспалена.

Они размотали повязку. Локоть распух, кожа вокруг натянулась и покраснела, края раны были горячими, с желтоватым гноем. Запах стоял тяжелый, кислый. Сигрид застонал сквозь зубы:

— Горячо… рука… немеет…

Кейра смочила тряпку холодной водой из кувшина и положила ему на лоб. Рагнар сидел рядом до утра, наблюдая, как товарища колотит озноб, а потом снова бросает в жар.

На рассвете дождь немного утих, но небо оставалось свинцовым. Рагнар спустился вниз, нашел старосту у колодца.

— У нас человек сильно болен. Рана на руке воспалилась, лихорадка. Есть в деревне лекарь или знахарка?

— Лекаря нет, — нахмурился староста. — Знахарка есть — старая Хельга. Живет на краю деревни, у старой ели. Я сейчас пошлю мальчишку, пусть приведет.

Через час в комнату вошла знахарка — худая старуха с седыми космами, острым взглядом и мешком через плечо. От нее пахло травами и дымом. Она молча подошла к Сигриду, который почти ни на что не реагировал, села на табурет и размотала повязку. Осмотрела рану внимательно, потрогала распухшую руку, понюхала гной.

— Плохо дело, — сказала Хельга хрипло. — Зараза пошла глубоко. Кровь горячая, рука может почернеть. Если сейчас не остановить — потеряешь руку, а то и жизнь.

Рагнар стоял рядом, скрестив руки на груди. Лицо его было мрачным.

— Что нужно делать?

Хельга достала из мешка глиняный горшочек с мазью темно-зеленого цвета, пучок сушеных трав и маленький флакон с темной жидкостью.

— Мазь класть толстым слоем утром и вечером. Отвар этих трав пить три раза в день — по полкружки. И вот это — настойка из корня кровохлебки и ивы. По десять капель в воду каждые шесть часов. Сбивает жар и тянет гной. — Она посмотрела на Рагнара и продолжила: — Но главное — покой. Минимум сутки, лучше двое. Если повезете его сейчас по дороге — тряска разнесет заразу по всему телу. К вечеру уже будет бредить, а к утру… может и не проснуться.

Рагнар сжал челюсти. В глазах вспыхнула ярость. Он отвернулся к окну, где все еще моросил дождь.

— Сутки? У нас нет времени! — прорычал он тихо, но голос дрожал от злости. — Мы должны двигаться сегодня. Девчонка уходит все дальше.

Старуха пожала плечами.

— Тогда сразу иди хорони товарища в лесу. Это твой выбор.

— Рагнар… — тихо сказала Кейра, — Сигрид не выдержит дороги. Он уже не в себе.

Рагнар молчал долго. Кулаки были сжаты так, что побелели костяшки. Он ненавидел задержки. Ненавидел, когда обстоятельства оказывались сильнее его воли. Но терять еще одного человека не хотел. Наконец он выдохнул сквозь зубы:

— Хорошо. Остаемся до завтрашнего утра. Сутки. Ни часом больше.

Хельга кивнула:

— Я зайду вечером еще раз. Следите за жаром. Если поднимется выше — обтирайте холодной водой.

Когда знахарка ушла, Рагнар сел на край кровати, глядя на Сигрида, который метался в полубреду.

— Чертова девчонка… — прошептал он. — Из-за нее мы теряем время, людей, силы…

Кейра положила руку ему на плечо.

— Мы ее догоним. Она одна, без еды, без оружия. А мы все равно найдем.

Рагнар не ответил. Он смотрел в окно, где серое небо обещало новый дождь. Они остались в Каменном Ручье еще на сутки.

За тонкой дощатой стеной корчмы кто-то надрывно закашлялся. Внизу натужно скрипнула входная дверь, впуская в корчму холодную сырость и запах прелой листвы. Сигрид болезненно застонал во сне, баюкая раненую руку. А за темным окном ливень продолжал свою работу. Он методично смывал отпечатки копыт и пятна крови — стирая следы прошлого, уходящего в небытие, и размывая контуры будущего, скрытого за непроглядной стеной дождя.

Иванка проснулась до рассвета. Сквозь щели в стенах ее маленькой избы тянуло сыростью, и она, зябко кутаясь в шерстяной платок, принялась разводить огонь. Пока дрова трещали, дым застилал глаза, но вскоре в очаге заплясали язычки пламени. Ей было двадцать зим, но выглядела она старше — худое лицо, темные круги под глазами, волосы, заплетенные в тугую косу. Сирота с малых лет, она привыкла держать себя в руках, не жалуясь на одиночество. Только иногда, глядя на реку за околицей, вспоминала брата — тот утонул в реке, когда ей было десять, а ему всего пять. С тех пор в реке она не купалась, боялась.

День начался как обычно: мужики ушли копать яму под новый амбар, бабы понесли воду от колодца. Иванка сидела за ткацким станком, когда услышала крики. Голоса доносились с краю деревни, где поле упиралось в лес. Она выглянула в окно: Радомир, староста, махал руками, а вокруг него столпились мужики с лопатами. Любопытство пересилило усталость, и Иванка, набросив шаль, пошла посмотреть.

— Гляньте, что мы откопали! — кричал Мишка, сын Радомира, размахивая грязными руками. Мальчишке было четырнадцать, и он вечно лез туда, куда не звали. Перед ним в земле лежал металлический ящик, длинный, как гроб, и широкий, как кадка для солений. Поверхность его покрывала ржавчина, но угадывались странные знаки, вырезанные глубоко, видно древние. Мужики обступили находку, переговариваясь.

— Сокровище, поди, — сказал кузнец Егор, потирая бороду. — Или от старых князей богатство осталось.

— Не трогай, дурень, — буркнула баба Олена, ковылявшая следом, опираясь на кривую палку. Старуха была хромой, с лицом, сморщенным, как печеное яблоко, но глаза ее блестели, как у молодой. — Не к добру это.

Радомир, рослый и широкоплечий, сплюнул в траву.

— Чего каркаешь, старая? Сокровище или нет, разберемся. В избу мою тащите, там поглядим.

Ящик оказался тяжелым — четверо мужиков еле подняли его, кряхтя и ругаясь. Иванка стояла в стороне, глядя, как они волокут находку. Над лесом закружил ворон, хрипло каркнув, и ей вдруг стало не по себе. Туман сгущался, скрывая деревья, а ветер донес далекий вой — то ли зверь, то ли похуже. Она перекрестилась, хоть и не любила часовенку, и поспешила домой.

К вечеру ящик уже стоял в избе Радомира, у самого очага. Мужики пытались открыть его топором, но металл не поддавался. А ночью, когда деревня затихла, Иванка услышала шорох за стеной — тихий, но очень настойчивый, словно кто-то скребся в темноте.

***

Ночь опустилась на деревню тяжелым одеялом. Луна, тонкая, как серп, едва пробивалась сквозь облака, и только собаки, скуля, нарушали тишину. Иванка ворочалась на лавке, укрывшись овчиной, но сон не шел. Шорох, который она слышала вечером, вернулся — теперь громче, ближе, будто кто-то скреб землю у самой стены. Она поднялась, осторожно подошла к щели в ставне и выглянула. Туман колыхался, словно живой, а за ним мелькнула тень — то ли человек, то ли зверь. Сердце заколотилось, но тень исчезла так же быстро, как и появилась. «Ветер», — сказала себе Иванка, но поверить не смогла.

Утро пришло серое и промозглое. Крестьяне собрались у избы Радомира, где стоял ящик. Староста, хмурый, с красными от бессонницы глазами, сидел на лавке, а перед ним толпились мужики и бабы. Мишка, подпрыгивая от нетерпения, рассказывал, как ночью слышал стук изнутри ящика.

— Будто кто живой там, батя! — тараторил он. — Тук-тук, тук-тук, вот те крест!

— Брешешь, щенок, — оборвал его Радомир, но голос дрогнул. — Железо оно и есть железо. Не стучит оно само по себе.

Иванка стояла в стороне, слушая. Её взгляд упал на ящик: ржавый, холодный, он казался чужим среди деревянных стен и соломенного пола. Знаки на крышке, еще вчера были едва видны, теперь проступили четче, словно их кто-то вычистил. Она шагнула ближе, но тут раздался крик.

— Матушка моя! Лизавета пропала! — вопила Арина, молодая вдова, она жила через три двора. Её дочка, пятилетняя Лизавета, вчера бегала с другими детьми у колодца, а утром её не нашли. Арина билась в истерике, пока бабы пытались её унять.

— В лес убегла, поди, — предположил Егор, но голос его звучал неуверенно. — Или к реке.

— Да какая река ночью! — огрызнулась Арина. — Спала она со мной, а утром — нет её!

Радомир велел мужикам прочесать окрестности. Иванка пошла с ними, хоть и не звали — ноги сами понесли. Лес встретил их сыростью и тишиной, только вороны каркали где-то в вышине. Они обошли поля, заглянули в овраг, спустились к реке, но следов Лизаветы не нашли. Лишь у самой воды Иванка заметила пятно — темное, бурое, почти слившееся с грязью. Она присела, тронула пальцем: кровь, еще липкая. Егор, который шел следом, побледнел.

— Волки? — спросил он шепотом.

— Волки кости оставляют, а тут ничего не осталось — ответила Иванка, и оба замолчали.

К полудню деревня загудела, как улей. Арина голосила, мужики шептались, а баба Олена, которая пришла поглядеть на ящик, только качала головой. Она присела рядом с находкой, провела сухой рукой по крышке и забормотала что-то на старом наречии, от которого у Иванки мурашки побежали по спине.

— Говорила я, не трогайте, — наконец сказала старуха, глядя на Радомира. — Это не сокровище, а могила. И не пустая.

— Чушь мелешь, — отрезал староста. — Ребенок пропал, а ты про нечисть свою. Лес большой, найдется девка.

Но к вечеру Лизавету не нашли. А ночью пропал ещё один — старик Фома, жил у околицы. Его изба стояла пустой, дверь нараспашку, а на опушке около леса темнело то же бурое пятно. Собаки выли, не умолкая, и даже Радомир, скрепя сердцем, велел мужикам вооружиться топорами и вилами.

Иванка не спала. Она сидела у очага, прислушиваясь. Шорох вернулся, но теперь он шел не от стены, а откуда-то сверху — с крыши. А потом она услышала шепот. Тихий, как шелест листвы, но внятный:

— Кровь… хочу… кровь…

Она вскочила, схватила кочергу, но голос стих. За окном мелькнула тень — высокая, худая, сгорбленная. Иванка бросилась к двери, задвинула засов, но сердце колотилось так, будто казалось, выскочит из груди. Утром она пошла к Радомиру, решив рассказать про ночное проишествие, но тот уже был занят: Мишка, его сын, стоял у ящика, бледный, как полотно.

— Оно опять стучало, — прошептал мальчишка. — И звал кто-то. Меня звал.

Радомир отмахнулся, но глаза его бегали. А Олена, сидевшая в углу, поднялась и ткнула посохом в пол.

— Не волки это, дурни, и не разбойники, — сказала она. — Вы смерть разбудили. И она теперь голодная.

К ночи собаки замолчали. А в лесу, у реки, кто-то нашел Лизавету. Девочка лежала на берегу, белая, как снег. На шее её темнели две маленькие ранки, а крови не было ни капли.

***

Деревня погружалась в страх, как в болото — медленно, но неотвратимо. После Лизаветы пропал старик Фома, а на третий день беда ударила снова. Утром не досчитались двоих: кузнец Егор и его младший брат Семка, которые решили сходить ночью проверить силки в лесу. Их нашли у реки, в зарослях осоки, — тела белые, холодные, с теми же следами на шее. Кровь не текла, не пятнала траву, будто её выпили до капли. Мужики тащили мертвецов обратно, молчали, только крестились дрожащими руками. Арина, потерявшая дочку, теперь не кричала — сидела у порога, глядя в пустоту, словно сама умерла внутри.

Иванка не могла усидеть дома. Её тянуло к избе Радомира, к тому проклятому ящику, стоявшему у очага. Она пришла к полудню, когда солнце пробилось сквозь тучи, но даже свет не разгонял тьму, сгущавшуюся над деревней. В избе было людно: Радомир, Олена, Мишка и несколько баб, шептавшихся в углу. Ящик никто не трогал, но все косились на него, как на зверя в клетке. Иванка присела рядом, провела пальцем по краю крышки — и отдернула руку: металл был ледяным. А под пальцами осталось пятно, бурое и липкое. Она пригляделась: кровь, тонкой струйкой сочившаяся из-под крышки.

— Радомир, — позвала она тихо, — тут кровь.

Староста подошел, нахмурившись. Увидел пятно, побледнел, но тут же выпрямился.

— Чушь, — буркнул он. — Это ржа. Или грязь какая. Волки в лесу лютуют, а вы мне про этот ящик.

— Волки жрут мясо, оставляют только кости — возразила Иванка. — А эти тела… целые, только обескровленные.

Радомир отмахнулся, но в глазах его мелькнул страх. Мишка, сидевший у стены, вдруг подался вперед.

— Я слышал, — прошептал он, глядя на отца. — Перед тем, как его достали… шепот. Изнутри. Звал меня. Я думал, показалось, а потом… — Он замолчал, сглотнув. — Потом Лизавета пропала.

Олена, которая до того молчала, стукнула посохом.

— Сказала же, дурни, не трогайте! — Голос её был хриплым, но твердым. — Это не клад с златом и серебром, а гроб. И не пустой он был.

— Хватит каркать! — рявкнул Радомир. — Разбойники это, али зверь какой. Соберем мужиков, прочешем лес.

Но лес молчал. Мужики вернулись к вечеру, усталые, с пустыми руками. А ночью пропала Дуняша.

Дуняша была подругой Иванки — веселая, круглолицая, с ямочкой на подбородке. Она жила с мужем, кузнецом Петром, и ждала первенца. Ночью Петр проснулся от шума — дверь хлопнула, будто ветром открыло. Дуняши рядом не было. Он выбежал во двор, звал, но ответа не дождался. У реки, где нашли Лизавету, осталась только её шаль, зацепившаяся за ветку, да следы борьбы в грязи. К утру тело нашли в лесу, в двух верстах от деревни. Дуняша лежала на спине, глаза открыты, лицо искажено ужасом. На шее — две ранки, кожа белая, как мел. Петр рухнул рядом, выл, как раненый зверь, а Иванка, которая прибежала с другими, замерла, не в силах отвести взгляд. Дуняша была весёлой, живой ещё вчера — смеялась, рассказывала, как назовет сына. А теперь — лежит мертвая, обескровленная.

Иванка вернулась домой, но ноги сами понесли её к лесу. Она стояла у опушки, глядя в темноту, когда заметила тень. Высокая, худая, она скользнула между деревьями, слишком быстро для человека. Иванка шагнула вперед, сердце колотилось, но тень исчезла. Только ветер донес шепот — тот же, который она слышала ночью: «Кровь…». Она побежала обратно, спотыкаясь о корни, и только у избы остановилась, хватая ртом воздух.

Деревня гудела. Бабы голосили, мужики точили топоры, Радомир кричал, надо жечь лес, выгонять волков. Но Олена, хромая, вышла на середину двора и ткнула посохом в землю.

— Не волки это, — сказала она. — Упырь. Кровь пьет, а тела оставляет. Ящик ваш его разбудил.

— Да что ты заладила! — огрызнулся Радомир. — Где твой упырь? Покажи!

— Не увидишь, пока сам не захочет, — ответила старуха. — Он хитрый. И голодный.

К ночи страх стал густым, как туман. Люди запирали двери, жгли костры у порогов, шептали молитвы — кто старые, языческие, кто новые, христианские. Иванка сидела у очага, сжимая кочергу, когда услышала крик. Выглянула: у дома Петра горел амбар. Мужики сбежались тушить, но в дыму кто-то заметил тень — ту же, что видела Иванка. Она мелькнула и пропала, а утром нашли ещё одно тело — бабку Марфу, жившую у реки. Обескровленная, с ранами на шее.

Радомир собрал сход. Лицо его осунулось, борода растрепалась.

— Волки, — упрямо твердил он. — Или люди лихие. Сожжем лес, выкурим их.

— Не поможет, — сказала Иванка, шагнув вперед. Все обернулись. — Я видела тень. В лесу. И кровь у ящика. Это не зверь.

— Да что ты смыслишь, девка! — рявкнул староста, но голос его сорвался.

Мишка, он стоял рядом, вдруг заговорил:

— Оно шептало опять. Вчера. Звало меня. Я… я чуть не пошел. — Он задрожал, глядя на отца. — Батя, выкинь его. Ящик этот.

Радомир стукнул кулаком по столу.

— Хватит! Завтра идем в лес. С вилами, с огнем. Конец этому.

Но ночь принесла новую беду. Утром у колодца нашли Петра, мужа Дуняши. Он сидел, прислонившись к бревну, мёртвый, с проколами на шее. В руках — топор, будто он пытался драться. А в избе Радомира ящик стоял тихо металлический ящик. Иванка смотрела на него, и в голове был шепот: «Кровь… хочу… кровь… дай кровь...». Она поняла: это не кончится, пока ящик здесь. Или пока то, что внутри ящика, не насытится.

***

Деревня затихла, люди от страха прятались. Костры у изб догорали, дым стелился над крышами, смешиваясь с туманом. Иванка не спала уже вторую ночь: шепот, доносившийся из темноты, звучал в её голове, даже когда всё стихало. Она знала — ответ в ящике. Утром, едва рассвело, она пошла к Олене. Старуха сидела у очага, грея руки над углями, и не удивилась, увидев гостью.

— Догадалась, поди? — хрипло спросила она, не поднимая глаз.

— Это точно не волки, — сказала Иванка, садясь рядом. — И не люди. Что в ящике, Олена?

Старуха вздохнула, ткнула посохом в пол.

— Пойдем. Поглядим. Может, ещё не поздно.

Они пришли в избу Радомира. Староста ушел с мужиками в лес — искать очередную пропажу, — и ящик стоял в одиночестве, у стены. Мишка спал на лавке, свернувшись калачиком, бледный, с синяками под глазами. Иванка присела рядом с ящиком, Олена встала над ней, опираясь на посох. Металл покрывала ржавчина, но знаки, проступавшие на крышке, теперь виднелись ясно — глубокие, неровные, будто вырезанные ножом. Иванка провела пальцем по одному из них: холод пробрал до костей, девушка порезалась рукой об металл кровь проступила, тонкой струйкой стекая на пол.

— Это руны, — тихо сказала Олена. — Старые, ещё до креста. Заточение.

— Заточение? — переспросила Иванка. — Кого?

Старуха помолчала, глядя на ящик, потом заговорила, и голос её стал низким, и тихим:

— Слыхала я в молодости от деда. Был князь, воин лихой, из тех, кто с печенегами бились. Звали его Велемир, а за алчность прозвали Кровяным. Силу искал, вечную. Продал душу тьме, пил кровь врагов, а потом и своих. Люди восстали, заточили его. Не убили — боялись проклятия. Закрыли в железе, зарыли глубоко. Видать, не глубоко зарыли .

Иванка слушала, и внутри всё холодело.

— Выходит, он там был? В ящике?

— Был, — кивнула Олена. — Пока вы его не разбудили. Кровь учуял, силу набирает. Скоро сам явится.

В этот миг Мишка застонал во сне, дернулся, открыл глаза. Они были мутные, пустые, как у мертвеца. Он сел, глядя прямо на Иванку, и зашептал:

— Он зовет… хочет… больше… — Голос был не его, хриплый, чужой.

Иванка отшатнулась, Олена шагнула к мальчишке, ткнула посохом ему в грудь.

— Отпусти его, тварь! — крикнула она. Мишка дернулся, упал на пол, задышал тяжело. Очнулся, но дрожал, как лист.

— Он в голове моей, — всхлипнул он. — Звал… в лес…

Иванка с Оленой переглянулись. Старуха покачала головой.

— Он пил его, — сказала она. — Не всё, но держит. Надо ящик убрать. Сжечь, утопить — хоть что-то с ним сделать.

— Радомир не даст, — возразила Иванка. — Он упрямый.

— Тогда сами сделаем это, — отрезала Олена. — Или все сгинем.

Но времени не осталось. К вечеру мужики вернулись из леса, неся ещё одного — охотника Гришу. Он был жив, но едва дышал. Лицо белое, на шее две ранки. Его положили у избы Радомира, и тут он заговорил, хрипя:

— Оно… в лесу… высокое… глаза горят… — Гриша закашлялся, сплюнул кровь. — Шептало… бежал, а оно… за мной…

Радомир, который стоял рядом, побледнел. Мужики загудели, бабы закричали. И тогда лес ожил. Туман заклубился, деревья зашумели, и из темноты шагнула тень. Высокая, худая, в лохмотьях, эти лохмотья когда-то были богатым кафтаном. Лицо бледное, глаза красные, как угли, губы растянуты в усмешке. Велемир, Кровяной князь, явился.

Он не спешил. Шагнул к Грише, склонился над ним. Охотник дернулся, но вампир прижал его к земле длинной рукой, когти вонзились в плечо. Гриша закричал, но крик оборвался — князь впился в шею, пил, тихо, жадно. Мужики замерли, но выйдя из ступора подняли топоры, вилы. Радомир рванулся вперед, замахнулся вилами, но вампир поднял взгляд, шепнул что-то — и староста рухнул, как подкошенный, хватаясь за голову.

Иванка стояла у порога, сердце колотилось. Она видела его — Похитителя крови. Не его тень, не его шепот, а живого, настоящего. Он выпрямился, отбросил тело Гриши, как тряпку, и посмотрел на неё. Губы шевельнулись:

— Ты… следующая… — Голос был как тихий скрежет ножа о камень.

Олена потянула её за рукав.

— Бежим! — прошипела старуха. — Он силу взял, теперь не спрячешься.

Они отступили в избу, задвинули засов. Мишка сидел в углу, бормоча:

— Он зовет… зовет… —

Иванка посмотрела на ящик, знаки пульсировали, словно живые. Она поняла: это не просто гроб. Это темница. И она всё ещё держит Кровяного князя — но уже очень слабо.

Снаружи раздался смех — низкий, ледяной. Тень мелькнула у окна, и стеклянный звон разорвал тишину: вампир бил в ставни, проверяя их на прочность. Олена забормотала заклинание, старое, языческое, но голос дрожал от страха. Иванка сжала кочергу. Она знала: ночь будет долгой. И, может, последней.

***

Ночь стала черной, как смола. Луна спряталась за тучами, и только треск костров да вой ветра нарушали тишину. Велемир, Кровяной князь, больше не скрывался. Его тень мелькала у изб, смех — низкий, ледяной — разносился над деревней, заставляя собак жаться к порогам. Он не торопился: брал по одному, убивая, оставлял тела на виду, чтобы страх рос, как плесень. После Гриши погиб ещё один — мальчишка лет десяти, он не послушался родителей вышел за водой.

Иванка не могла ждать. Она стояла в избе Радомира, глядя на ящик. Кровь под крышкой текла ручьем, заливая пол, знаки горели тусклым светом. Мишка сидел в углу, бормоча чужим голосом, а Олена шептала заклинания, сжимая в руках пучок сухих трав. Ставни трещали под ударами — вампир был близко.

— Надо сжечь его, — сказала Иванка, поворачиваясь к Радомиру. Лицо его осунулось, глаза блестели лихорадкой. — Ящик — это его сила. Без него он слабей.

— Ты рехнулась, девка! — рявкнул он. — Железо не горит. А тварь эту я сам зарублю.

— Не зарубить его, — возразила Олена, не отрываясь от трав. — Кровь его держит. Ящик — оковы. Сожги, и ослабнет.

Радомир сплюнул, но в этот миг ставня разлетелась в щепки. В проем просунулась рука — длинная, с когтями, белая, как кость. Мишка вскрикнул, рванулся к окну, но Иванка успела схватить его за рубаху. Вампир исчез, но смех его остался, эхом отражаясь в стенах.

— Он Мишку хочет! — крикнула Иванка. — Слышишь, Радомир? Он его зовет! Сожги, или сына потеряешь!

Староста замер, глядя на мальчишку. Мишка вырывался, глаза его были пустыми, губы шептали: «Иду… иду повелитель…». Радомир выругался, бросил вилы.

— Тащите во двор, — буркнул он. — Попробуем.

Мужики, которые жались у порога, подхватили ящик. Он был тяжелым, холодным, но они выволокли его к костру, который горел посреди деревни. Иванка схватила факел, Олена ковыляла следом, бормоча. Радомир с топором в руках стоял рядом, готовый рубить, если огонь не возьмет.

Ящик бросили в костер. Пламя взревело, но металл не плавился — шипел, дымился, знаки вспыхнули ярче. Велемир появился мгновенно. Он шагнул из тумана, глаза горели, лохмотья развевались, как крылья. Мужики закричали, бросились врассыпную, но вампир не смотрел на них. Он шел к ящику, шепча что-то на старом языке.

— Останови его! — крикнула Олена. Она выхватила нож, полоснула себе по ладони, плеснула кровь в огонь. — Старым богам молю, держите его! — Пламя взметнулось выше, облизывая ящик. Велемир зашипел, шагнул назад, но не ушел.

Иванка поняла: огонь не берет. Она огляделась, заметила телегу с сеном у амбара. Смекалка сработала быстрее страха.

— Тащи сюда! — крикнула она Радомиру.

Они вдвоем подкатили телегу к костру, пока Велемир стоял словно зачарованный и смотрел на свой гроб. Они сбросили сено на ящик. Иванка швырнула факел — и пламя рванулось в небо, охватывая всё. Велемир взвыл, бросился к огню, но Олена шагнула ему навстречу. Старуха подняла руки, кровь текла из ладони, капала на землю.

— Забирай меня, тварь, а их отпусти! — крикнула она.

Вампир повернулся к ней, глаза вспыхнули. Он схватил её, впился в шею, и Олена обмякла в его руках. Но огонь уже пожирал ящик, металл трещал, знаки гасли. Велемир отшвырнул старуху, рванулся к костру, но споткнулся — сила уходила. Иванка видела, как он слабеет, как когти цепляются за землю.

— Держи его! — крикнул Радомир, кидаясь с топором. Удар пришелся по плечу, но лезвие отскочило, как от камня. Велемир повернулся, схватил старосту за горло, поднял. Иванка не думала — схватила горящую ветку из костра, бросилась вперед. Огонь лизнул лохмотья вампира, и он отпустил Радомира, зашипев.

Она поняла: огонь — его слабость. Подхватив ещё факел, она заманила его к амбару, где тлели угли от пожара. Велемир шел за ней, медленно, но неотступно, шепча: «Кровь… твоя…». Иванка дождалась, пока он приблизится, и швырнула факел в сухую солому у стены. Пламя вспыхнуло, отрезав вампира от деревни. Он взвыл, рванулся к ней, но огонь охватил его ноги, руки, лицо.

Ящик в костре лопнул с треском, знаки погасли, кровь испарилась. Велемир рухнул на колени, кожа его чернела, глаза тускнели. Иванка стояла, тяжело дыша, пока он не замер, превратившись в обугленный остов.

Радомир подполз к ней, кашляя. Мишка выбрался из избы, бросился к отцу — глаза его прояснились. Огонь догорал, унося с собой ящик и его хозяина. Олена лежала у костра, мертвая, с улыбкой на сморщенном лице. Она отдала себя, чтобы ослабить чудовище, и это сработало.

Деревня молчала. Выжившие смотрели на пепел, не веря тому, что кошмар наконец то закончился. Иванка опустилась на землю, глядя в тлеющие угли. Она знала: это не конец. Но пока — передышка.

***

Огонь угасал, оставляя за собой пепел и дым. Ящик сгорел дотла — металл расплавился, знаки исчезли, кровь испарилась в черном облаке. Велемир, Кровяной князь, лежал в угольях, обугленный, неподвижный. Его глаза, ещё недавно горевшие красным, потухли, кожа обуглилась, руки застыли в последней попытке дотянуться до Иванки. Девушка стояла над ним, сжимая обгоревший факел, сердце её рвалось из груди. Радомир, кашляя, поднялся с земли, Мишка прижался к отцу, дрожа, но живой.

Но он не кончился. Ветер взвыл в лесу, и Велемир шевельнулся. Едва заметно — вначале пальцы, а потом голова повернулась. Иванка шагнула назад, факел выпал из рук. Вампир поднялся, медленно. Огонь ослабил его, но не убил. Он посмотрел на неё — не с яростью, а с холодной, вечной злобой. Обгоревшие губы шевельнулись, шепот донесся, как скрежет:

— Ещё… вернусь… —

Он повернулся и ушел — не побежал, а скользнул в туман, растворился между деревьями. Лес проглотил его, как болото забирает заблудившихся путников. Иванка хотела крикнуть, броситься следом, но ноги не слушались. Радомир выругался, мужики схватились за топоры, но никто не двинулся. Они знали: он вернется. Не сегодня, не завтра, но когда-нибудь.

Деревня выжила, но платой стали жизни. Лизавета, Фома, Дуняша, Петр, Гриша, Олена и многие другие — больше половины ушли за эти ночи. Уцелевшие молчали, собирали трупы, и сжигали мертвых. Радомир, сгорбленный, постаревший за сутки, больше не спорил. Мишка молчал, но следы на его шее осталась — след вампира, который звал его к себе.

Иванка стояла у опушки, глядя в лес. Туман стелился над землей, вороны каркали где-то в глубине. Она знала: Велемир жив, затаился, ждет. Олена ушла, отдав себя, чтобы дать им шанс, и теперь её знания — всё, что осталось против зла. Иванка вспомнила слова старухи о Кровяном князе, о рунах, о заточении. Она станет хранить их, как Олена хранила свои предания. Деревня не должна забыть.

К вечеру она вернулась к своей избе, взяла нож и вырезала на косяке знак — тот, который видела на ящике. Знак заточения. Пусть напоминает. Пусть бережет. Лес молчал, но тишина была обманчивой. Иванка знала: он там, в темноте, набирает силу. И когда он вернется, она будет готова. Не для мести, а для защиты.

Ночь легла на деревню, холодная и пустая. Ветер шептал в ветвях, но слов не разобрать. Пока.

***

Зима легла на деревню толстым слоем снега, заглушив эхо той страшной осени. Избы отстроили заново, амбар подняли там, где нашли ящик, но копать глубже никто не решался. Уцелевшие — Радомир, Мишка, горстка мужиков и баб — жили тихо, будто боялись разбудить что-то ещё. Священник из дальнего села освятил часовенку, крест теперь блестел над крышей, но тени в лесу не исчезли. Вороны всё так же кружили над опушкой, каркая, как вестники беды.

Иванка изменилась. Она редко улыбалась, глаза её стали серыми, как у Олены. На косяке её избы множились знаки — руны заточения, вырезанные ножом, который она теперь носила с собой. Днем она ткала, как прежде, но ночи проводила у окна, глядя в лес. Велемир не возвращался, но тишина казалась ей живой, обманчивой. Она собирала травы, те которые знала Олена, шептала старые слова по её книге, учила их наизусть. Деревня молчаливо признала её новой хранительницей — не ведуньей, но той, кто стоит между людьми и тьмой.

Однажды весной Мишка прибежал к ней, бледный, задыхаясь.

— Слышал опять, — прошептал он. — В лесу. Звал. Не меня… кого-то другого.

Иванка вышла на опушку. Туман стелился, как тогда, ветер донес слабый скрежет — «Кровь…». Она сжала нож, сердце заколотилось. Велемир не умер. Он ждал, копил силу, искал новых жертв. Лес молчал, но где-то в глубине шевельнулась тень — слишком быстрая, слишком знакомая.

Иванка вернулась домой, вырезала ещё один знак на стене. Она знала: он придёт. Не сейчас, но скоро. И когда это случится, она встретит его — не одна, а с теми, кого успеет подготовить. Тьма не спит. И она тоже.