Дальше я хочу разобрать не отдельные неприятные истории, а то, что в этой системе делает такие истории почти неизбежными. Свою терапию я тоже проходил (четыре года, гештальт-терапия, гуманистический подход) и кое-что из ниже написанного знаю по себе. Но эта статья не о конкретных людях. Она о том, почему рынок, где час разговора стоит дорого, вообще не гарантирует, что вам не навредят.

Без имени

Начну с факта, который часто не осознают. В России законом регулируется психиатрическая помощь, но не психологическая. Психиатр — врач: диплом медицинского вуза, ординатура, лицензия, юридическая ответственность за диагноз. У психолога, даже опытного и добросовестного, такой ответственности нет, как и нет самого механизма, который бы её накладывал. Такой диагноз, как «невротическое расстройство» или «пограничное расстройство личности», по закону вправе ставить только врач-психиатр. Психолог может предполагать наличие проблемы и работать с симптомами, но не имеет ни полномочий, ни, как правило, подготовки для дифференциальной диагностики. При этом он имеет полный доступ к психике человека, пришедшего за помощью или находящегося в уязвимой позиции.

Закон, регулирующий эту сферу, хоть и обсуждался, так и не был принят.

Пока закона нет, действует то, что есть: этический кодекс Российского психологического общества. Это документ содержательный, с санкциями вплоть до исключения из реестра. Но обязателен он только для тех, кто добровольно вступил в РПО. А членство необязательно для практики. То есть кодекс работает ровно для тех, кто и так, скорее всего, вёл бы себя порядочно, и никак не касается тех, для кого он был бы нужнее всего.

Почему дорого не значит хорошо

Консультация легко стоит несколько тысяч рублей за сессию, а у известных специалистов цена заметно выше. Это делает профессию привлекательной именно как источник дохода, независимо от квалификации: короткий и недорогой курс переподготовки (от нескольких месяцев до полугода, часто целиком онлайн) даёт документ, который на этом рынке выглядит достаточным, и доступ к клиентам, готовым платить большие деньги за шанс на помощь.

Вот траектория одного психолога: человек с психологическим дипломом десяти-пятнадцатилетней давности, ни дня не работавший по специальности, устаёт от тяжёлого и низкооплачиваемого физического труда где-нибудь за границей, проходит короткие онлайн-курсы поверх давно неактуального диплома и начинает практиковать удалённо. Иногда с клиентами, для которых он единственный доступный вариант поддержки. Мотивом здесь становится не призвание и не многолетняя подготовка, а сравнение заработков. Само по себе это не преступление: люди меняют профессии по разным причинам. Но в сочетании с отсутствием контроля качества и высокой ценой за час разговора это значит одно: рынок вознаграждает не компетентность, а умение заявить о себе как о профессионале, а так ли это на самом деле, клиенту предстоит выяснить уже в процессе работы. Один частный, но показательный штрих: практика записывать сессии на видео и выкладывать в сеть. Формально это делается с согласия клиента, по факту, как признаётся сам психолог, ради рекламы и «посмотреть потом на себя в начале пути и посмеяться». Терапевтическая рамка конфиденциальности здесь легко превращается в маркетинговый инструмент, потому что над ним нет ни закона, ни супервизии, ни сообщества, способного указать на нарушение границ.

Эту опасность задолго до нынешнего рынка психологических услуг разглядел Эрих Фромм в эссе «О пределах и опасностях психологии». Он предупреждал, что в рыночном обществе психология рискует утратить связь с самопознанием и превратиться в инструмент экономики: знание о человеке становится нужно прежде всего продавцу, чтобы точнее понимать и использовать желания покупателя, а методы «human relations» на производстве изучают работника и управляют им так же, как управляют сырьём. В этой логике меняется и сам психолог: вместо того чтобы помогать человеку разобраться в себе, он превращается в техника, который чинит психику клиента под нужды производства и потребления, воспринимая пациента как вещь. На сегодняшнем русскоязычном рынке та же логика проявляется мягче, но узнаваемо: коммерческий интерес подталкивает измерять успех терапии не переменами в жизни клиента, а тем, продолжает ли он платить.

Здесь же вскрывается ещё одно противоречие: психотерапия называет себя гуманистической практикой, но почасовая цена на деле работает как имущественный ценз. Именно тот, кто не может позволить себе несколько тысяч рублей за сессию, зачастую сильнее всего нуждается во внимании и доступной психологической помощи, но остаётся за её пределами. При этом с ростом опыта и репутации большинство психологов стремится не снижать цену, а поднимать её, так что терапия оказывается доступна прежде всего состоятельному классу, а тем, кому помощь нужна,но они не могу ее себе позволить, приходится оставаться наедине со своим состоянием. Эта претензия обращена не столько к самой терапии, которая в этом смысле остаётся продуктом общества, сколько к отсутствию государственного регулирования цен и доступности психологической помощи.

Слишком молодо для чужой жизни

С экономикой профессии связан ещё один момент, прямо из неё вытекающий. Низкий порог входа и короткая переподготовка означают, что в профессию массово приходят очень молодые люди, иногда двадцати с небольшим лет, без собственного опыта того, о чём они берутся консультировать: длительного брака, потери близкого, воспитания детей, старения родителей, профессионального краха. Это не аргумент в духе «молодость мешает быть хорошим специалистом»: конечно, среди молодых психологов есть внимательные и добросовестные люди, а среди тех, кто в профессии давно, случаются истории, описанные ниже. Но без обязательной супервизии и наставничества (того, что в других помогающих профессиях компенсирует нехватку жизненного опыта разбором случаев с более опытным коллегой) молодость специалиста означает, что клиент оплачивает не только его знания, но и его первые ошибки, никем не подстрахованные. В классических психотерапевтических традициях институт супервизии и длительного личного анализа исторически и был ответом на этот риск: право работать самостоятельно появлялось не в момент получения диплома, а спустя годы практики под наблюдением. На большей части сегодняшнего русскоязычного рынка этот институт либо отсутствует вовсе, либо превратился в формальность, потому что соблюдать его никто не обязан.

Асимметрия на сессии

Даже когда терапевт формально квалифицирован, остаётся проблема, которую дипломы не решают: разговор психолога и клиента изначально не равный. Клиент приходит в состоянии уязвимости, говорит то, чего обычно не говорит никому, и месяцами или годами выстраивает с терапевтом отношения высокой эмоциональной значимости. Зависимость возникает не потому, что клиент слаб, а потому что сама конструкция терапии (регулярные встречи один на один, обещание понимания, работа с самым болезненным) устроена так, что доверие к фигуре терапевта естественно становится непропорционально большим. Именно поэтому профессиональная этика во всём мире строится вокруг понятия границ: терапевт обязан осознавать эту асимметрию и не использовать её в своих целях, даже неосознанно.

Это различные тактики удержания, а не терапевтическая работа: обесценивающий тон («ну давайте, что там у вас»), эксплуатация чувства вины при попытке человека прекратить терапию («либо мы продолжим, либо я плохой терапевт» и, когда речь заходила об уходе, «мы с вами столько всего пережили»), слёзы вместе с просьбой не уходить в момент, когда клиент уже принял решение закончить терапию («ну останьтесь ещё немного», а следом внезапное «то, что вы говорите, так интересно»). Похожие случаи фиксируют и журналисты, писавшие о вреде, который причиняют психологи: издание «Холод» приводит примеры, когда терапевт вступал с клиентом в романтические отношения спустя месяцы работы, продолжал брать деньги за «дополнительные сессии» уже во время личных отношений или публиковал переписку клиентов в соцсетях, представляя их в неприглядном свете. Психолог и сооснователь этического комитета Наталья Кисельникова называет это «механизмом морального оправдания»: способностью специалиста выстроить для себя личные правила, которые обходят профессиональный кодекс, оставаясь при этом убеждённым в собственной правоте.

К этому же ряду тактик, осознанно или нет, относится специфический язык, который часть терапевтов усваивает и передаёт клиентам. Например, различение «жить» и «выживать»: якобы до терапии человек только выживал, а по-настоящему жить начал лишь в процессе работы с терапевтом. Формула эффектная, но, по сути, маркетинговая: задним числом она обесценивает весь опыт клиента до терапии и незаметно закрепляет за терапевтом исключительное право определять, что вообще считается «настоящей жизнью». Похожим образом работает установка «изучать себя» как самоцель, а не как средство для решения конкретной проблемы: самопознание превращается в процесс без формального критерия завершения, а значит, и без повода когда-либо закончить терапию. Экономически это удобно: при почасовой оплате у терапевта нет прямого стимула объявить работу законченной, а язык, превращающий конечную задачу в бесконечный процесс, снимает и саму необходимость такое объявление делать. Речь не обязательно о циничном расчёте: подобные формулировки вполне могут распространяться внутри профессиональной среды сами по себе, через обучение и подражание, но на результат для клиента, который платит за сессии годами, это не влияет; эффект один и тот же вне зависимости от намерения.

Отдельная тактика: позиция «всё субъективно», которую некоторые терапевты занимают, когда им указывают на конкретный вред от их действий. Отказ признать, что определённые слова были сказаны и определённое давление было оказано, под видом философской позиции о множественности истин на деле выполняет одну простую функцию: снимает с говорящего любую ответственность. Это не терапевтический релятивизм, а способ занять позицию, из которой невозможно проиграть спор, потому что сам спор объявлен бессмысленным.

Показательно, что та же асимметрия работает и в обратную сторону. Тот же терапевт, который минуту назад укрывается за «всё субъективно», может с полной уверенностью советовать клиенту, как именно тому стоит жить: например, что гостевой брак является самым правильным форматом отношений. Не одним из вариантов, который стоит обдумать вместе с другими, а объективно верным ответом. Разница показательна: субъективность годится, когда нужно уйти от ответственности за собственные слова, и внезапно исчезает, когда речь идёт о навязывании клиенту личных взглядов терапевта на устройство его жизни. Это одна и та же власть, просто применённая по-разному: в зависимости от того, что в моменте удобнее самому терапевту.

Здесь скрыто ещё одно противоречие, о котором редко говорят прямо. Терапия, растянутая на годы, неизбежно влияет на личность клиента: меняет то, как он видит себя, свои отношения и свои решения. При этом ни клиент, ни кто-либо со стороны обычно не может проверить, насколько сам терапевт свободен от внутренних конфликтов, насколько объективен его взгляд на вещи и насколько нравственна его собственная личность. Влияние оказывается реальным и многолетним, а качество его источника остаётся вопросом доверия, а не проверяемым фактом.

Если собрать вместе всё описанное выше: самовольные диагнозы, удобный переход от «всё субъективно» к безапелляционным авторитетным утверждениям, право единолично определять, что считается «настоящей жизнью», то за этим стоит одна и та же фигура. Отрицая бога как источник объективной истины и морального авторитета, светская культура не устранила саму эту позицию: она осталась вакантной. И в кабинете психотерапии эту вакансию, осознанно или нет, может занимать сам терапевт: человек, к которому клиент пришёл за помощью, оказывается тем, кто решает, что реально, а что нет, что нормально, а что патология, как правильно жить, а как нет, причём без всякой инстанции, способной эту власть перепроверить или оспорить. Это не теологическая метафора, а практическое наблюдение о структуре отношений: место, которое в разных культурах прежде занимал внешний, признанный моральный авторитет, в кабинете без всякого внешнего контроля занимает частное лицо: с дипломом или без него, добросовестное или нет.

Заимствованная профессия на чужом фундаменте

Здесь стоит сказать о более глубоком слое проблемы, о том, что выходит за рамки конкретных законов и конкретных терапевтов. Психотерапия как профессия не рождалась в вакууме. В большинстве обществ, где она формировалась (с непрерывной религиозной или гражданской традицией разговора об этике, будь то раввинистическая традиция, католическая моральная теология, протестантская этика призвания или светская гражданская мораль послевоенной Европы), она унаследовала, пусть и в светской форме, уже существовавший словарь ответственности перед другим человеком. Этот словарь задавал фон задолго до появления самой профессии психолога и работал как страховка снаружи кабинета, ещё до всякого профессионального регулирования.

Важная оговорка: речь не о морали как о страхе перед надзирающей и наказывающей силой, не о позиции «Бог видит, значит нельзя». Эрих Фромм в своё время удачно развёл два типа религиозности: авторитарную, где человек подчиняется внешней власти из страха и покорности, и гуманистическую, где нравственные принципы: то, что человек добровольно принимает как своё, потому что без них хуже, беднее и разрушительнее становится сама его жизнь и его отношения с другими людьми. Работает как страховка именно вторая версия: внутреннее, усвоенное с детства ощущение, что определённое обращение с зависимым от тебя человеком портит что-то важное в тебе самом и в самой жизни, независимо от того, узнает об этом кто-то ещё или нет. Это мораль не как надзор, а как то, что человек несёт в себе, потому что она помогает жить, а не наоборот.

В России эта усвоенная, идущая изнутри мораль устроена иначе. Не потому, что у страны нет собственной религиозно-нравственной традиции: она есть. Дело не в отсутствии традиции, а в том, что её формирование и передача в живую, ежедневно практикуемую культуру (именно как внутренне усвоенного чувства, а не свода правил) имели свои исторические особенности. Место религиозного нравственного языка заняла советская идеология, а затем последовал резкий, без переходных этапов, поворот девяностых к рыночной и потребительской культуре. Идентификация с традицией осталась во многом номинальной: внешней принадлежностью, а не тем прожитым, усвоенным чувством, через которое мораль обычно и передаётся из поколения в поколение, вне зависимости от того, какой государственный строй пришёл на смену прежнему.

Западные терапевтические методы, рассчитанные на клиента и терапевта из среды, где такое усвоенное чувство ответственности перед другим человеком передаётся из поколения в поколение как нечто само собой разумеющееся, накладываются здесь на почву, где это чувство куда слабее закреплено повседневной, бытовой жизнью, а значит, слабее подкрепляется извне: семьёй, средой, общим культурным консенсусом. Держится это почти исключительно на личной добросовестности конкретного специалиста и на институтах контроля, которых, как уже говорилось, тоже почти нет. Это не значит, что люди в России менее нравственны, чем где бы то ни было, и не значит, что им нужен внешний надзор, которого не хватает. Это значит, что заимствованная профессия оказалась в ситуации, где привычная для неё подстраховка (не юридическая и не религиозно-полицейская, а именно внутренняя, впитанная с детства уверенность в том, что определённое обращение с человеком разрушительно само по себе) либо слабее развита, либо не успела оформиться заново. Отчасти этим объясняется и то, почему позиция «всё субъективно» из предыдущего раздела находит здесь такую благодатную почву: за спиной у говорящего нет плотной внутренней уверенности, ни своей, ни разделяемой средой, в том, что подобный уход от ответственности вредит самой жизни, а не сводится к нарушению чьего-то абстрактного запрета.

Замкнутые круги

Ещё один момент: психологическое сообщество, как и любое профессиональное сообщество без внешнего контроля, склонно защищать само себя и деградировать в условиях отсутствия контроля. Это не заговор, а обычная институциональная логика: признать проблему внутри цеха дороже репутационно, чем промолчать о ней. Когда обучение, сертификация, супервизия и разбор жалоб находятся в руках одних и тех же людей и школ, у которых нет внешнего регулятора, конфликт интересов встроен в саму систему. Сюда же относятся менее заметные, но неформальные механизмы воспроизводства: дети практикующих терапевтов идут по стопам родителей и получают доступ к профессиональным связям и репутации задолго до того, как успевают наработать собственный опыт. Само по себе это не нарушение. Но вместе с отсутствием независимого контроля качества такие круги риски скорее усиливают, чем сдерживают.

Клиент при этом находится в заведомо более слабой позиции: у него нет ни профессионального языка, ни институциональной поддержки, чтобы оспорить трактовку событий, которую предлагает сообщество, объединённое общими интересами.

Психология как контент

Параллельно с кабинетной практикой существует другой, гораздо более заметный слой: психология как контент в соцсетях. Термины с узким клиническим значением, такие как «триггер», «абьюз», «токсичность», «нарциссизм», стали бытовым языком, которым описывают почти любой неприятный опыт в отношениях. Процесс не нейтральный: упрощённый диагностический словарь даёт ощущение объяснённости там, где на самом деле ничего не объяснено, и заодно обесценивает те случаи, где эти слова описывают серьёзный вред.

Этот словарь не остаётся снаружи кабинета психолога, а проникает и в саму терапевтическую практику. Часть специалистов, особенно среди активно ведущих соцсети, переносит рекламный, упрощённый регистр речи в работу с клиентом: готовый ярлык продать проще, чем объяснить нюанс, а клиент, насмотревшийся того же контента, охотнее соглашается с диагнозом-хэштегом, чем с медленным и неудобным процессом понимания себя.

На этой же почве вырос рынок, который принято называть инфоцыганством: марафоны, курсы и консультации, обещающие быстрое решение сложных психологических проблем. Механика примерно одинакова: бесплатный вебинар как воронка, демонстрация чужого успеха как доказательство метода, искусственная срочность («только сегодня», рассрочка, ограниченное число мест), «прогрев» аудитории серией постов перед продажей, сообщество вокруг фигуры автора, агрессивно реагирующее на любую критику в его адрес. Уязвимой аудиторией здесь оказываются не наивные или глупые люди, а те, кто и так в состоянии эмоционального напряжения: недавно пережившие потерю, выгорание, кризис в отношениях. То есть ровно те, кому качественная помощь нужнее всего и кому сложнее всего критически оценить, кому они доверяют.

Что могло бы это исправить

Публичный реестр специалистов с проверяемыми требованиями к образованию и периодической переаттестацией нужен, чтобы клиент мог проверить квалификацию человека перед первой встречей так же, как проверяют лицензию врача. Обязательная супервизия, особенно в первые годы практики, снижает и риск некомпетентности, и риск злоупотреблений: когда опытный коллега регулярно разбирает случаи, практика перестаёт быть герметичной. Нужна и чёткая законодательная граница между медицинской психиатрической диагностикой и психологическим консультированием, с прямым запретом психологам без медицинского образования сообщать клиентам психиатрические диагнозы. Нужен независимый от профессиональных ассоциаций механизм подачи и рассмотрения жалоб, с публикацией статистики нарушений, чтобы разбор конфликтов не оставался внутренним делом сообщества, заинтересованного в собственной репутации. Минимальный стаж под супервизией перед допуском к самостоятельной частной практике уже частично заложен в обсуждаемом законопроекте. И отдельно нужны прозрачные, а не формальные правила информированного согласия там, где сессии записываются или используются публично: согласие на запись «для дела» не должно автоматически становиться согласием на её использование в рекламе специалиста.

Чего этот текст не утверждает

Из сказанного не следует, что терапия как таковая бесполезна или что психологии нельзя доверять в принципе. Это была бы такая же неточная реакция, как доверие без всякой проверки любому человеку с вывеской «психолог» или любому посту в социальной сети. Проблема не в самом методе психотерапии, а в отсутствии институтов, которые отделяли бы работающие практики от неработающих, а добросовестных специалистов от недобросовестных, точно так же, как это устроено в медицине или юриспруденции. Пока таких институтов нет, проверка квалификации специалиста и наблюдение за собственными границами в терапии целиком лежит на клиенте, то есть на человеке, который по определению обратился за помощью в состоянии, когда ему труднее всего быть критичным наблюдателем. В этом и состоит настоящая цена регуляторного вакуума: не в том, что все психологи плохие, а в том, что у клиента почти нет инструментов отличить хорошего от плохого до того, как станет слишком поздно.

Хорошая терапия (там, где специалист действительно квалифицирован, честен насчёт границ своей компетенции и способен признать собственную ошибку) по-прежнему одна из немногих форм помощи, где сложный внутренний опыт можно разобрать медленно и всерьёз, с кем-то, кто умеет это делать. Вопрос не в том, идти ли к психологу. Вопрос в том, на каком основании считать, что конкретный человек с этим званием заслуживает доверия, которое ему предстоит получить. Пока в русскоязычном пространстве на этот вопрос нет ответа, кроме личной интуиции и удачи.

Это разговор об ответственности и минимальной технике безопасности там, где их сейчас, по существу, нет.

Источники и данные, использованные при подготовке текста

• Известия: «У 300 тысяч психологов нет нужного образования» (данные выступления Виктора Макарова на СПЧ, июнь 2026)

• «Холод»: «Как психологи вредят клиентам» (расследование о нарушениях границ в психотерапии)

• NADPO: «Законопроект о работе психологов — что изменится, если его примут»

• Этический кодекс психолога РПО

• РБК Тренды: «Инфоцыгане — кто это, признаки и приёмы»

• Левада-центр: «Россияне считают себя верующими, но в церковь не ходят»

• Русская религиозная философия: обзор традиции (Arzamas)

• Эрих Фромм, «Психоанализ и религия» (1950), источник различения авторитарной и гуманистической религиозности, использованного в тексте

• Эрих Фромм, «О пределах и опасностях психологии» (из сборника «Догмат о Христе»), источник тезиса о риске психологии стать инструментом капиталистической экономики