Какой день продолжается в чертогах МИДа лаосского , Каллан Тар самим возглавляемого, истерика великая из-за того, что из Яблочной Лавки удалили ряд приложений шпионских, коими, по слухам, птенцы гнезда Изра Ителя подслушивали речи лаосские тайные.
Возопили мужи в галстуках и дамы в костюмах строгих: «Как же так! Наши приложения удалили! Это вызов! Это демарш! Это надо ноту протеста писать! Срочно! Немедленно!»
И пишут ноты, составляют меморандумы, звонят послам заморским, требуют объяснений, грозят ответными мерами симметричными да асимметричными.
Да только, как правильно заметил Ребе Поз-Дман (мудрец из-за бугра, но лаосские реалии знающий досконально), истерика-то эта вываливается через ресурсы опальные!
Через сети социальные запрещённые (ТеЛеГрамм, МордоКнигаи иже с ними), коими в Лаосе пользоваться законом велеми запрещено.
Через мессенджеры опальные, коих список растёт, як грибы после дождя.
И, что самое дивное, дипломаты лаосские - те самые, что ноты протеста пишут - сами же через туннели тайные (VPN называемые) к ресурсам запрещённым и пробираются. Нарушая закон, коему сами же служить должны.
Получается картина уморительная: мужи почтенные в кабинетах высоких одним пальцем ноту протеста диктуют, а другим - через туннели тайные в МордоКнигу постят возмущение своё, дабы мир узнал, как их обидели.
«Смешно было бы, если б не грустно. Ибо ежели дипломаты, кои должны закон блюсти, сами же его нарушают, то что ж от них ждать от заморских-то? Они ж сами себе противоречие живое.»
Народ лаосский, узнав про сие, лишь усмехается. Ибо давно уж знает: закон - он як забор, перелезть можно, ежели очень надо. А дипломатам тем более можно, у них работа такая - одно говорить, другое делать.
Услышав про истерику в МИДе, мудрецы лаосские лишь головами покачали и молвили:
«Ежели дипломат через туннели тайные в запрещёнку лазит, да ещё и возмущается, что его приложения удалили - то это не дипломат, это лицемер обычный. Ибо он не только закон нарушает, но ещё и обижается, что другие ему в том же праве отказывают.»
мы оставили порт Ревеля (Таллина) полыхающим, а элитный пожарный спецназ Братства Черноголовых — борющимся со смоляным адом.
Мало кто знает, что среди простых горожан, таскающих в ту ночь воду, был 19-летний местный парень Бальтазар Руссов — будущий автор знаменитой «Хроники провинции Ливония». Спустя годы он детально опишет этот ужас в своей книге.
В те безграмотные времена встретить на дымящихся руинах человека, который ищет не уцелевший товар, а буквы — было почти чудом. Ведь даже высокородные рыцари на Вышгороде чаще были безграмотны, ставя вместо подписи крест и доверяя бумаги наёмным писцам. Что произошло на следующее утро, когда на пепелище столкнулись двое по-настоящему грамотных людей? Погнали во вторую часть!
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. РАЗГОВОР НА ПЕПЕЛИЩЕ
«...В лето 1555, в двадцать третий день мая, незадолго до заката, в гавани ревельской занялись великим пламенем пять смоляных амбаров. И был тот огонь столь лют и скор, точно поднесён был рукою злонамеренной разом со всех концов. Дым чёрный, от дёгтя исходящий, застил небо до самого Вышгорода, так что птицы падали замертво на кровли. И не было в тот час в нижнем посаде человека, от уличного бродяги до почтенного ратмана, кто не поспешил бы к воде, поднимая тяжёлые тридцатипятифунтовые вёдра, ибо страх объял всех, что сгорит город до основания, как то бывало в прошлые погубленные годы...»
— Из «Хроники провинции Ливония» Бальтазара Руссова, Ревель.
1
Утро 24 мая выдалось сырым и тяжёлым. Над ревельским портом висел жёлтый, пахнущий гарью туман. На месте пяти богатейших амбаров Нижнего города чернели лишь обугленные, дымящиеся костяки брёвен, уходившие прямо в ледяную воду Финского залива. Огонь отступил, оставив после себя едкую жижу из золы, недогоревшей смолы и морской воды.
Ганс Корд, дежурный писарь Братства Черноголовых, шёл по хлюпающему пеплу. Его длинный суконный плащ был забрызган грязью, а под глазами залегли глубокие тени — он не спал всю ночь. Пока остальные купцы отсыпались после тяжёлой битвы с огнем или подсчитывали колоссальные убытки в ратуше, Ганс искал. В его кармане лежал обгоревший клочок той самой подмётной записки с изящным, тонким наклоном букв — «рижским курсивом».
Ганс остановился у основания третьего амбара, где земля была выжжена особенно глубоко. Он присел на корточки, разгребая носком старого, но крепкого сапога угли.
Мало кто в городе знал, что ещё год назад этого писаря хотели выгнать из Братства за пьянство и долги. Спас его ключник Домского собора — старый священник, который разглядел в Гансе острый ум и настоял, чтобы долги списали за счёт церковной милостыни. А ещё была одна вдова, что тайно вздыхала по хмурому писарю и изредка подбрасывала ему монету на свечи и чистые носки в башмаки. Ганс об этом молчал, но чистые носки в его сапогах появлялись ровно раз в седмицу.
— Не там ищете, господин писарь, — раздался сзади глуховатый, сорванный на пожаре голос.
Ганс резко обернулся. Перед ним стоял давешний парень в прожжённой холщовой куртке. В те времена простой люд обычно шарахался от магистратского чина. Но этот малый не отводил глаз. Он смотрел на Ганса — а точнее, на свисающий с его пояса дорогой роговой прибор для чернил и торчащий из кармана край подмётного письма.
Для девятнадцатилетнего Бальтазара человек, владеющий искусством письма, на дымящихся руинах порта выглядел почти чудом. Обычный люд букв не знал. Даже надменные рыцари из замка на Вышгороде в большинстве своём были безграмотны, умея лишь рубить мечом да ставить грубый крест на хартиях, доверяя чтение наёмным монахам. А этот хмурый, трезвый писарь Братства был здесь единственным, кто искал не уцелевшие шкуры, а правду, зафиксированную на бумаге. Это была встреча двух грамотеев посреди хаоса и невежества.
2
Ганс Корд прищурился, узнавая парня. Вчера он видел его в живой цепи у самой кромки воды — тот без устали принимал тяжёлые, весом под два лиспонта, кожаные вёдра и передавал их матросам.
— А ты, гляжу, портовую жизнь по минутам считаешь, малый? — холодно буркнул Ганс, поднимаясь. — Чего не дома? Отец, небось, коней запрягает, а ты тут сажу ноздрями ловишь.
— Отец у ратуши, свозит бочки, что уцелели, — Бальтазар подошёл ближе, не боясь сурового писаря. Парень вытащил из-за пазухи кусок обгоревшей доски, с одного края облепленный странной, оплывшей сероватой массой. — Вы смолу ищете. Да только смола так не горит. Смоляная бочка сначала долго чадит, густо так, чёрным. А этот амбар, третий, полыхнул сразу, будто в него молния ударила. Я у воды стоял, мне видно было. До пожара из переулка пахло серой и селитрой. Наша кузница так пахнет, когда мастер порох для охоты мешает.
Ганс Корд замер. Медленно, словно боясь спугнуть догадку, он протянул руку и взял у парня деревяшку. Он поднёс её к носу, понюхал сероватый налёт и выругался сквозь зубы. Сера. Чистая очищенная сера и селитра — компоненты зажигательного состава, который использовали на военных кораблях.
— Ты цепкий на язык и глаз, Бальтазар, — тихо сказал Ганс, пристально глядя в глаза парню. — Другой бы радовался, что живой остался, а ты запахи считаешь. Зачем тебе это?
Молодой Руссов пожал плечами, хотя в его скачущем, внимательном взгляде уже угадывался будущий великий хроникер этой земли:
— Город жалко, господин Корд. Если сгорит Нижний посад — нам, извозчикам да ремесленникам, деваться некуда. Вышгородские господа за своими каменными стенами отсидятся, им плевать. А мы погорим. Я всё запоминаю, чтобы потом записать. Каждую деталь. Вчера вот видел, как вы письмо читали перед самым набатом. Лицо у вас было такое... будто вы имя поджигателя прямо на бумаге увидели.
3
Ганс Корд усмехнулся — горько и коротко. Он вытащил из кармана обгоревший лоскут бумаги, на котором уцелело лишь два слова: «...утихнет портовый шум».
— Имя я не увидел, Бальтазар. Но я увидел руку. Тот, кто это писал, учился в Риге. В Домской школе. Там учат ломать линии букв так, чтобы они ложились, как волны под балтийским ветром. Наш поджигатель — человек с образованием, знающий военное дело и умеющий обращаться с серой. И он всё ещё в городе.
Бальтазар внимательно посмотрел на буквы, его брови поползли вверх:
— Рижский курсив?.. Господин Корд, вчера в трактире «Хвост селёдки», аккурат за час до набата, сидел один человек. Плащ поношенный, на ногах обычные сапоги, ничем не приметные. А вот чернильный прибор у него был дорогой — из моржовой кости, с серебряной крышкой. Такие только у очень богатых людей или у тех, кто послан с важным поручением издалека. Он сидел в самом тёмном углу и что-то писал гусиным пером прямо на липком столе. А кабачник Каллас вокруг него ужом вился. Рыжий Каллас за талер родную мать продаст, а тут даже монету со стола не сразу взял — уважил гостя.
Ганс Корд резко схватил Бальтазара за плечо, забыв про его раненые ладони. Парень поморщился от боли, но взгляда не отвёл.
— Чернильный прибор из моржовой кости, говоришь? — голос Ганса упал до шепота. — Такие делают в Новгороде, но заказывают их для тайных людей московского царя. Ивана Грозного. Если этот «рижанин» — его человек, то пожар — не случайность, а разведка боем. Веди меня к Калласу, малый. Мы должны узнать, где он остановился, пока город не загорелся снова.
Они двинулись в сторону портовых переулков, оставляя позади дымящееся пепелище третьего причала. Начинался отлив, и обнажившиеся камни пирса были похожи на зубы старого дракона, готового сожрать город. Расследование Огненного следа началось.
Конец второй части.
Как вам такое завязывание сюжета? Два грамотных человека против шпионского заговора в средневековом городе, а за спиной у них — Москва и сам Иван Грозный.
Пишите в комментариях, как вам образ молодого Руссова и готовы ли вы отправиться вместе с героями на допрос к хитрому рыжему кабачнику Калласу в третьей части!
Привет, Пикабу! Наткнулся тут на исторические хроники Ревеля (нынешнего Таллина) за 1555 год. Меня совершенно поразил тот факт, что знаменитое Братство Черноголовых (молодые, горячие и очень богатые купцы) было не просто элитным клубом для пирушек, а официальным, жёстко обученным пожарным спецназом со своим уставом (*Brandordnung*) и дорогущим немецким снаряжением. В случае набата они были обязаны бросить всё — пиво, сделки, женщин — и бежать в огонь под угрозой колоссальных штрафов и позора.
На этой базе у меня родился исторический детектив. Я соединил вместе атмосферу средневекового пира, шпионскую интригу, реальный хайтек XVI века и экшен. Текст единый, связный, без киношных пометок — чистая история. Погнали!
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПИР НАВИГАЦИИ И «ОГНЕННЫЙ СЛЕД»
**23 мая 1555 года, Ревель**
**1**
Майское солнце едва прогрело ледяную воду Финского залива. Ревельская гавань оживала: лёд сошёл, начинался судоходный период — время огромных денег и глухого страха перед штормами и пиратами. Но прежде чем первый когг поднимет паруса, Братство Черноголовых справляло свой главный праздник в зале на улице Пикк 26 (Длинная 26)
У дубовых дверей стояли два дюжих стражника. Каждый гость, будь он хоть сыном бургомистра, обязан был выложить на специальный стол своё оружие — кинжал-рондель или бытовой резак. В зал входили «голыми». Черноголовые — парни молодые, горячие, а пиво лилось рекой. Без ножей максимум, что грозило забиякам в случае ссоры, — разбитые в кровь носы. Мясо приходилось рвать руками и зубами либо полагаться на общих резчиков.
На столах громоздились огромные кабаньи окорока, запечённые с можжевеловыми ягодами, солёная сельдь в бочках, серая гороховая каша со шкварками и — для чистого форса — лебеди, запечённые целиком и поданные прямо в перьях. И, конечно, шиффунты плотного, тёмного ревельского пива.
Старейшина поднял огромную серебряную чашу Святого Маврикия. Она пошла строго по часовой стрелке — задавая внутренний ритм и закон. Пролить хотя бы каплю на дубовый пол — штраф в кассу Братства. Посреди стола на глубоком железном блюде с морским песком жгли кусок старой корабельной пакли — гадали по дыму на успех навигации.
Один из молодых черноголовых тайком выплеснул часть пива под стол — не хотел напиться , завтра важная сделка. Старейшина это заметил, но лишь понимающе прищурился и не стал штрафовать парня.
**2**
За столом сидели двое молодых купцов. Их зритель различил бы сразу.
Иоганн фон Гален — резкий, с глубоким шрамом на брови после старой дуэли.
Дитрих Розен — пришлый немецкий приказчик, в ухе которого поблёскивала серебряная моряцкая серьга. (реальные персонажи из хроники, между ними произошла дуэль).
Они уже изрядно выпили и были взвинчены слухами. В воздухе пахло скорой войной с Москвой, перемирие шло на исход. Они шумно спорили, кто больше пакостит Ливонии — шведы, литовцы или московиты.
— Да кому нужен наш порт, кроме царя Ивана? — рявкнул фон Гален, стукнув кружкой. — Ты слышал, что в Дерпте делается? Русские купцы уже поговаривают о заставах.
— Московиты — лесные люди, у них кораблей нет, — отмахнулся Розен. — А вот шведский король свой флот показал в устье. Это его почерк — поджечь склады, чтобы чужие когги стояли без товара.
— Ты просто шведов не видел, пришелец. А я в Стокгольме торговал — они смолу уважают, но жечь не дураки.
Спор набирал хмельную злость, когда снаружи раздался шум. К воротам дома Черноголовых кто-то швырнул записку. Служка внёс её в зал — на плотном листе виднелись следы уличной грязи. Свидетель на входе шепнул старейшине, что видел лишь быструю тень в тёмном суконном плаще без опознавательных знаков.
Фон Гален выхватил письмо из рук служки, хмуро пробежал глазами — его лицо побледнело. Он наклонился к Розену и быстро прошептал текст. Весь зал затих, глядя только на их ошарашенные лица.
В записке было: *«Ревель сгорит с четырёх концов, как только утихнет портовый шум»*.
**3**
Пока зал начинал паниковать, из-за дальнего конца стола поднялся дежурный писарь Братства — Ганс Корд.
Он сидел абсолютно трезвым посреди пьяного хаоса и записывал ход пирушки. Над ним посмеивались, но Ганс был завязавшим пьяницей. Год назад он по пьяни профукал учёт целого судна с товаром, едва не пошёл под суд, и теперь для него эта трезвость и точный счёт были единственным способом выжить и остаться при деле.
Ганс забрал «огненное письмо», поднёс бумагу к свече, разглядел наклон букв и понюхал чернила. Он не торопился. Весь зал молча смотрел на писаря — того самого, которого обычно не замечали за бочками.
— Это не нищий бродяга писал ради выкупа, — холодно сказал Ганс. — Чернила дорогие, привозные. А наклон букв — чистый «рижский курсив». Так пишут те, кто заканчивал соборную школу при Домском соборе в Риге. Писал наш, ливонец. Кто-то из своих. Кто продался…
Фон Гален недоверчиво хмыкнул:
— Ты откуда знаешь про их курсив, Ганс? Ты ж тут только пустые бочки считаешь.
Ганс Корд посмотрел на него ледяным взглядом:
— А я три года в Риге готовился стать королевским писцом, пока меня не выгнали за драку. Я почерки и людей различаю так же хорошо, как вы, господин фон Гален, сорт пива в своей кружке.
В тот же самый час, пока в ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПИР НАВИГАЦИИ И «ОГНЕННЫЙ СЛЕД»
**23 мая 1555 года, Ревель**
**1**
Майское солнце едва прогрело ледяную воду Финского залива. Ревельская гавань оживала: лёд сошёл, начинался судоходный период — время огромных денег и глухого страха перед штормами и пиратами. Но прежде чем первый когг поднимет паруса, Братство Черноголовых справляло свой главный праздник в зале на улице Пикк 26 (Длинная 26)
У дубовых дверей стояли два дюжих стражника. Каждый гость, будь он хоть сыном бургомистра, обязан был выложить на специальный стол своё оружие — кинжал-рондель или бытовой резак. В зал входили «голыми». Черноголовые — парни молодые, горячие, а пиво лилось рекой. Без ножей максимум, что грозило забиякам в случае ссоры, — разбитые в кровь носы. Мясо приходилось рвать руками и зубами либо полагаться на общих резчиков.
На столах громоздились огромные кабаньи окорока, запечённые с можжевеловыми ягодами, солёная сельдь в бочках, серая гороховая каша со шкварками и — для чистого форса — лебеди, запечённые целиком и поданные прямо в перьях. И, конечно, шиффунты плотного, тёмного ревельского пива.
Старейшина поднял огромную серебряную чашу Святого Маврикия. Она пошла строго по часовой стрелке — задавая внутренний ритм и закон. Пролить хотя бы каплю на дубовый пол — штраф в кассу Братства. Посреди стола на глубоком железном блюде с морским песком жгли кусок старой корабельной пакли — гадали по дыму на успех навигации.
Один из молодых черноголовых тайком выплеснул часть пива под стол — не хотел напиться , завтра важная сделка. Старейшина это заметил, но лишь понимающе прищурился и не стал штрафовать парня.
**2**
За столом сидели двое молодых купцов. Их зритель различил бы сразу.
Иоганн фон Гален — резкий, с глубоким шрамом на брови после старой дуэли.
Дитрих Розен — пришлый немецкий приказчик, в ухе которого поблёскивала серебряная моряцкая серьга. (реальные персонажи из хроники, между ними произошла дуэль).
Они уже изрядно выпили и были взвинчены слухами. В воздухе пахло скорой войной с Москвой, перемирие шло на исход. Они шумно спорили, кто больше пакостит Ливонии — шведы, литовцы или московиты.
— Да кому нужен наш порт, кроме царя Ивана? — рявкнул фон Гален, стукнув кружкой. — Ты слышал, что в Дерпте делается? Русские купцы уже поговаривают о заставах.
— Московиты — лесные люди, у них кораблей нет, — отмахнулся Розен. — А вот шведский король свой флот показал в устье. Это его почерк — поджечь склады, чтобы чужие когги стояли без товара.
— Ты просто шведов не видел, пришелец. А я в Стокгольме торговал — они смолу уважают, но жечь не дураки.
Спор набирал хмельную злость, когда снаружи раздался шум. К воротам дома Черноголовых кто-то швырнул записку. Служка внёс её в зал — на плотном листе виднелись следы уличной грязи. Свидетель на входе шепнул старейшине, что видел лишь быструю тень в тёмном суконном плаще без опознавательных знаков.
Фон Гален выхватил письмо из рук служки, хмуро пробежал глазами — его лицо побледнело. Он наклонился к Розену и быстро прошептал текст. Весь зал затих, глядя только на их ошарашенные лица.
В записке было: *«Ревель сгорит с четырёх концов, как только утихнет портовый шум»*.
**3**
Пока зал начинал паниковать, из-за дальнего конца стола поднялся дежурный писарь Братства — Ганс Корд.
Он сидел абсолютно трезвым посреди пьяного хаоса и записывал ход пирушки. Над ним посмеивались, но Ганс был завязавшим пьяницей. Год назад он по пьяни профукал учёт целого судна с товаром, едва не пошёл под суд, и теперь для него эта трезвость и точный счёт были единственным способом выжить и остаться при деле.
Ганс забрал «огненное письмо», поднёс бумагу к свече, разглядел наклон букв и понюхал чернила. Он не торопился. Весь зал молча смотрел на писаря — того самого, которого обычно не замечали за бочками.
— Это не нищий бродяга писал ради выкупа, — холодно сказал Ганс. — Чернила дорогие, привозные. А наклон букв — чистый «рижский курсив». Так пишут те, кто заканчивал соборную школу при Домском соборе в Риге. Писал наш, ливонец. Кто-то из своих. Кто продался…
Фон Гален недоверчиво хмыкнул:
— Ты откуда знаешь про их курсив, Ганс? Ты ж тут только пустые бочки считаешь.
Ганс Корд посмотрел на него ледяным взглядом:
— А я три года в Риге готовился стать королевским писцом, пока меня не выгнали за драку. Я почерки и людей различаю так же хорошо, как вы, господин фон Гален, сорт пива в своей кружке.
оме Черноголовых ходила по рукам серебряная чаша, в портовом трактире «Хвост селедки» стоял привычный полумрак. Из узкого, затянутого бычьим пузырём окна падал блеклый луч, в котором медленно кружилась серая пыль. Пахло здесь вековечно: прогорклым китовым жиром, солёной треской, дешёвым кислым элем и мокрой паклей.
За стойкой лениво елозил грязной суконной тряпкой по оловянному боку кружки хозяин — Кабачник Каллас (берег ручья эст.) Он был огромен, широк в кости и абсолютно, вызывающе рыж. Его густая растрёпанная борода и шапка жёстких волос отливали медью. В порту шутили, что роду Калласов ночью не нужны лучины — от их голов и так светло.
Каллас стоял так, словно сам был частью береговой скалы. На веку его семьи менялись и умирали шведские короли, орденские рыцари уступали замки чужеземцам, старые ратманы доживали свои двухлетние сроки и уступали кресла новым, — а Калласы, сменяя друг друга в четвёртом поколении, всё так же наливали эль матросам и рыбакам.
В самом дальнем углу, под рваной рыбацкой сетью, сидел гость. Он не был похож на портовую шваль, но кутался в поношенный рыцарский плащ так, чтобы воротник закрывал подбородок. Это был Каспар фон Кленк. Он сидел спиной к залу, и его правая рука, привыкшая к тяжелой рукояти кавалерийского меча, сейчас аккуратно держала гусиное перо. На пальцах фон Кленка, помимо старых мозолей, виднелся серый налёт селитры и серы — следы утренней работы со смоляными бомбами.
На щербатом, липком столе прямо между тарелкой с костями костлявой сельди и дорожной чернильницей лежал лист дорогой, плотной бумаги. Фон Кленк писал. Он намеренно кривил пальцы, стараясь сделать почерк уродливым, но многолетняя выучка соборной школы выдавала себя. Буквы выходили тонкими, с характерным изящным наклоном — чистым «рижским курсивом».
*«…Ревель сгорит с четырёх концов, как только утихнет портовый шум»*, — выводило перо на нижненемецком.
Рядом с Кленком, переминаясь с ноги на ногу, стоял швед Нильс — портовый бродяга в грязной суконной куртке. Он нервно комкал в руках засаленную шапку и косился на рыжего трактирщика.
— Записку бросишь к воротам дома Черноголовых, когда у них начнется обряд с круговой чашей, — тихо, со стальным акцентом произнес Кленк, не поднимая глаз. — Они будут пьяны и испуганы за свои корабли. Паника всё сделает за нас.
— А если стража Магистрата перехватит? — хрипло выдохнул Нильс, зыркнув на дверь.
Фон Кленк криво усмехнулся, аккуратно дуя на свежие чернила:
— В Магистрате в этот год сменился совет. Оба ратмана сидят по домам, им запрещено торговать, им плевать на портовые склады. А бургомистр будет до утра подписывать ордер на сбор ночной стражи. Пока эти жирные мешки раскачаются — портовая смола сделает своё дело. Иди.
Кленк сложил лист вчетверо, прижал ладонью и пододвинул шведу. Туда же со звоном лёг увесистый кошелёк с серебром. Нильс сцапал добычу, сунул бумагу за пазуху и бесшумно, как крыса, выскользнул в туманную сырость улицы.
Оставшись один, Кленк не торопясь закрыл чернильницу. Направляясь к выходу, он бросил на стойку тяжёлый 3 шиллинга за кислый эль.
Рыжий Кабачник Каллас даже не посмотрел на монеты. Он ловко накрыл её своей огромной веснушчатой ладонью, смахнул в карман фартука и проводил шпиона равнодушным взглядом. Каллас прекрасно понимал, что честные люди в его углу писем не пишут. Но он свято чтил главное правило своего рода, вырезанное прадедом на дубовой балке над стойкой: *«Пока гость платит звонкой монетой и не ломает столы — он может орать песни, стоять на голове писать письма самому дьяволу»*.
**5**
Слова писаря Ганса Корда о «рижском курсиве» и заговоре потонули в утробном, страшном грохоте.
Звук пришёл со стороны Нижнего города — резко, срываясь на глухой, частый хрип, забил колокол церкви Святого Олафа. Набат. Спустя удар сердца ему отозвался тяжёлый медный язык колокола Святого Духа.
Пророчество из подметного письма сбылось: над крышами нижнего посада, в стороне гавани, в грязно-белое майское небо со свистом вырвался жирный столб чёрного дегтярного дыма. Горели портовые смоляные склады — самое уязвимое и самое дорогое место Ревеля.
Зал дома Черноголовых взорвался криками. Хмель вышибло за секунду. Молодые купцы опрокидывали тяжёлые дубовые столы, лебеди в перьях летели на пол, серебряная чаша Святого Маврикия с грохотом покатилась по доскам, заливая пол недопитым пивом. Но никто не думал о штрафах.
В 1555 году Братство Черноголовых утвердило свой пожарный устав — *Brandordnung*. Они были не просто кутилами и торговцами. Они были элитой города, его самым обученным и технически оснащённым пожарным спецназом. Каждый из них под страхом колоссального штрафа и позора был обязан явиться на пожар.
Слуги уже распахивали тяжёлые двери цейхгауза во дворе Братства. Черноголовые ломились туда, на ходу сдирая нарядные бархатные кафтаны и оставаясь в холщовых рубахах и кожаных жилетах. Там хранилась их гордость — закупленный в Аугсбурге новейший пожарный инвентарь. За эти медные машины было уплачено столько, сколько стоили два новеньких, полностью снаряжённых морских когга.
**6**
Выход со двора превратился в сущий затор.
Иоганн фон Гален и Дитрих Розен, чья хмельная злость из-за подметного письма никуда не делась, одновременно рванули к стойке с личным оружием, которое стража свалила в кучу при входе.
В тесноте и панике фон Гален со шрамом на брови намертво вцепился в кованую рукоять кинжала-ронделя с серебряной всечкой.
— Отдай, пришелец! Моё железо! — рявкнул он, дёргая клинок на себя.
— Глаза пивом залил, дуэлянт хренов?! — взревел Дитрих Розен, дёргая рукоять в свою сторону. Это был его кастомный моряцкий нож.
Оружие застряло в ножнах. И тогда Розен, не выпускавший из левой руки тяжёлую серебряную пивную кружку, со всего размаха впечатал её фон Галену в челюсть.
Серебро звякнуло о кость. Фон Гален отлетел назад, спиной сшиб деревянную стойку, и десятки чужих мечей, тесаков и резаков с грохотом посыпались на каменные плиты, заблокировав узкий проход. Братья по оружию, вместо того чтобы бежать к гавани, сцепились в яростном махаче прямо на крыльце, перекрывая дорогу остальным купцам с вёдрами.
Старшине Братства пришлось разнимать забияк древком багра, пинками вышвыривая их в сторону портовых ворот.
**7**
Когда передовой отряд Черноголовых наконец долетел до доков, у гавани уже полыхал ад.
Пять огромных бревенчатых амбаров были объяты пламенем снизу доверху. Горели портовые смоляные склады. Горящий дёготь вырывался из лопнувших бочек, растекался по земле чёрными бурлящими реками, шипел, попадая в ледяную воду залива, и затягивал пирс едким, ядовитым туманом, от которого слезились глаза и перехватывало дыхание.
Против огненной стихии Черноголовые развернули свою «тяжёлую артиллерию».
Четверо дюжих купцов вытащили на пирс массивный ящик ручной помпы-шприца — *Handspritzen*. Это был тяжеленный метровый цилиндр из литой немецкой меди с толстым поршнем внутри. Никаких гибких брезентовых шлангов в XVI веке ещё не существовало — на конце цилиндра торчало лишь узкое, намертво припаянное медное сопло-брандспойт.
— Воды в бадью! Быстрее, портовые крысы! — орал Розен, вытирая кровь с разбитой губы.
Тут же выстроился «водяной конвейер». Десятки слуг, матросов и пригнанных городских нищих встали в живую цепь от кромки залива до пожарной бадьи. Из рук в руки полетели тяжёлые, пятнадцатикилограммовые вёдра — *Ledereimer*, сшитые из толстой бычьей кожи. Швы вёдер были густо промазаны воском и дёгтем, а на боках красовалось выжженное клеймо — лик Святого Маврикия, чтобы портовая шваль не вздумала припрятать дорогое снаряжение под шумок.
Вода с плеском заполняла деревянную бадью. Фон Гален и ещё один купец опустили нос медного шприца в воду, с силой потянули деревянный Т-образный рычаг поршня назад. Раздалось глухое, сытое хлюпанье — цилиндр всосал в себя три ведра воды.
— Целься в стропила! Наваливайся! — скомандовал фон Гален.
Они подняли тяжёлую, раскалившуюся от близости пожара медную дуру, направили сопло в основание крыши соседнего склада и втроём, навалившись на рычаг всей массой тела, вдавили поршень внутрь. Медный шприц издал короткий, мощный плевок. Плотная струя воды ударила метров на двенадцать, сбив пламя с сухих досок.
Но через три секунды вода внутри цилиндра кончилась.
— Сухо! Набирай снова! — хрипел фон Гален.
Поршень неожиданно заклинило.
В спешке и суматохе после драки они забыли смазать внутреннюю кожаную манжету поршня свиным салом. От адского жара кожа внутри медного цилиндра мгновенно высохла, сжалась и намертво застряла. Помпа лишь беспомощно зашипела, выпуская струю пара из щелей. Хайтек подвёл.
— К чёрту шприцы! Смолу водой не удержать! — заорал Дитрих Розен, оценив обстановку. Кипящий дёготь уже подбирался к причальным канатам его когга. — Багры сюда! Ломайте навес!
Понимая, что спасти горящие амбары не удастся, Черноголовые перешли к тактике полного разрушения — единственному способу локализовать портовый пожар. Розен вместе с десятком матросов схватил огромный шестиметровый пожарный багор — *Feuerhaken* — с тяжёлым кованым крюком на конце. Они с разбегу всадили железо под стропила ещё не занявшегося деревянного навеса, соединявшего склады.
— И-и-и-раз! Ещё раз! — командовал Розен, срывая голос.
Купцы, чьи руки были стёрты в кровь о кожаные вёдра, впряглись в пеньковую верёвку, привязанную к багру. С треском и грохотом вековые брёвна поддались, навес рухнул, похоронив под собой сухую щепу и создав мёртвую зону, через которую огонь не мог перешагнуть к кораблям.
В это же время фон Гален, забыв про сломанную помпу, руководил другой группой: они швыряли в залив огромные куски старой парусины, вытаскивали мокрый тяжёлый брезент наружу и буквально облепляли им борта стоящих у пирса коггов. Мокрая парусина бешено шипела, принимая на себя град летящих со складов углей и искр.
**8**
Из темноты портового переулка, закопчённого и безмолвного, за их работой наблюдал Каспар фон Кленк.
Он видел, как черноголовые задыхались в дыму, как заклинило их немецкий чудо-шприц, как Розен рухнул на колени, отбивая багром горящие брёвна, как фон Гален сдирал кожу с ладоней о мокрую парусину. Он видел всё это и улыбался.
Рядом с ним, пригнувшись, стоял швед Нильс — тот самый, что бросил письмо.
— Смолы было в самый раз, — прошептал Кленк. — Пять складов — пять костров. Пока они тушат, третий причал стоит без охраны.
— А что на третьем? — шёпотом спросил Нильс.
— Завтра узнаешь, — Кленк повернулся и скрылся в переулке, даже не взглянув на пожар ещё раз.
Он знал, что ночь только начинается.
Через два часа портовые склады догорали дотла. Столетний трактир «Хвост селедки» чудом уцелел среди летящих искр — чтобы через сто лет другой рыжий Каллас точно так же прятал талеры в карман фартука и делал вид, что ничего не видел.
А Ганс Корд, писарь Братства, стоял у пепелища, сжимая в руке обгоревший клочок бумаги. Он поднёс его к свету догорающей головни и долго всматривался в уцелевший фрагмент буквы — тот самый наклон, тот самый «рижский курсив».
— Это не последнее письмо, — тихо сказал он сам себе. — Тот, кто это писал, ещё объявится.
Ревель готовился к долгой ночи.
**Конец первой части.**
Спасибо всем, кто дочитал! Старался максимально достоверно воссоздать детали материальной культуры — от структуры Братства до нюансов работы пожарных помп XVI века. Пожарные из Ливонии — тема вообще незаезженная.
Как вам завязка новеллы? Стоит ли выкладывать продолжение (утро после пожара, детективное расследование завязавшего писаря Ганса Корда и загадка того самого третьего причала)? Буду рад вашим мнениям и конструктивной критике в комментариях!
В прошлой статье мы остановились на заключении мира с Латинской империей в 1241 году, от которой к тому моменту практически ничего не осталось — Константинополь с пригородами и несколько островов. В том же году умер болгарский царь Иван Асень II. На престол взошёл Коломан I Асень, который подтвердил союз с Никеей и фактически отказался от притязаний на имперское наследство, будучи занят внутренними проблемами.
На карте есть неточность - территория полуострова на котором находится город Никомедия, была возращена к 1254 году и также подчинялась Иоану Ватаци
Однако самое важное происходило на востоке.
Там приближалась новая, по сути несокрушимая сила — монголы. В 1230–1240-е годы Иоанн III Ватац заключает союз с турками, отправляя им на помощь своих всадников в борьбе против монголов. При этом сам он избегает прямого участия в конфликте, предпочитая укреплять восточные рубежи своего государства.
В итоге монголы разгромили главных конкурентов Никейской империи — сельджуков и Трапезунд. Эти государства стали их вассалами. Самому же Ватацу удалось избежать прямой конфронтации с монголами — во многом благодаря осторожной дипломатии и посольствам.
Тем самым у Никеи оказались развязаны руки для дальнейшего движения на запад.
Походы на Запад
С 1237 года и вплоть до своей смерти Иоанн регулярно проводит походы на Балканы. В результате ему удаётся присоединить значительные территории.
Особенно этому способствовала смерть болгарского царя Коломана в 1246 году. После этого Ватац сумел взять Фессалию, Македонию, а также Фессалоники — второй по значению город бывшей империи после Константинополя, — и ряд других важных крепостей и провинций.
Уже в 1250-х годах были окончательно ослаблены последние независимые греческие образования, не подчинившиеся Ватацу. Эпирский деспотат был вынужден уступить часть территорий и признать зависимость, а владения Феодора Комнина Дуки стали подчинятся Никее. Того самого кто первый из греческих правителей смог подойти к Константинополю и вернуть Фессалоники под власть православных правителей, при этом потерять практически все - проиграв сражение болгарскому царю и будучи ослепленным пережить плен и вернутся на родину(смотрите статью - ).
Фактически Ватац сумел объединить под своей властью почти все греческие осколки, возникшие после падения Константинополя в 1204 году. Именно Никейская империя теперь стала главной силой в регионе.
Почему Константинополь не был возвращён?
Как считают многие исследователи, уже в это время Никейское государство имело все возможности вернуть Константинополь. Однако этого не произошло.
Во многом Ватац опасался нового крестового похода. Поэтому он начал переговоры с Папой Римским. Эти переговоры шли с определённым успехом, но смерть обоих участников в 1254 году не позволила реализовать эти планы.
Кроме того, важным фактором могла быть внутренняя политика. Император в значительной степени опирался на население Малой Азии. Возвращение столицы неизбежно усилило бы позиции старой константинопольской аристократии — что в дальнейшем и произойдёт уже при Палеологах.
Значительно больше иллюстраций, интересных фактов вы можете найти здесь - ссылка
Итог
Иоанн 3 Дука Ватаци взял в свои руки только-только стабилизировавшееся государство, выглядевшее откровенно слабо на фоне остальных: стремительного Феодора Эпирского, который за короткий срок смог распространить свою власть от Адриатического моря до пригородов Константинополя и Ивана Асеня 2-го, вошедшим в историю как один из величайших правителей болгар.
Огромная заслуга Иоанна, заключается в том - что оставаясь в тени выше означенных правителей, он сумел не только сохранить свои владения и не попасть в зависимость, а расширится и фактически самому занять место важнейшего игрока на Балканском полуострове.
Мы уже рассмотрели его внешнюю политику и военные успехи. В следующей статье перейдём к не менее важной теме — внутренней политике императора, а также узнаем, почему император Запада предпочитал союз с ромеями и видел больше преимуществ в православии, чем в родном для себя католичестве.
Подписывайтесь или если вам интересна история ромеев — на телеграмм канале «Ромейская империя (Византия)» я собираю дополнительные материалы: карты, источники и редкие изображения.
Источники:
Успенский Федор. История Византийской империи. Том 1 - 5
Васильев Александр Александрович. История Византийской империи. Т.1-2
К.Ю. Бардола О ВИЗАНТИЙСКОЙ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ПОЛИТИКЕ И ЭКСПАНСИИ АРАБОВ VII в.
В этом сообществе публикуюсь впервые – прежде посты из этой серии выходили в «Книжной лиге» (и в конце я прикреплю ключевые ссылки, чтобы можно было всё найти) – поэтому для начала кратко расскажу о своей подборке, чтобы не ввести читателей в искушение в заблуждение. Суть моего проекта в том, чтобы помочь людям восполнить пробелы в их знаниях по мировой истории и рассказать о том, что вообще редко попадает в фокус. ↓
Много раз слышала о том, что людям в школьные годы очень не нравилась история из-за сумбурного и фрагментарного изложения, обилия дат и имён, контурных карт, которые надо было ещё самим заполнять. И я могу их понять, хотя меня в моей любви к истории это никогда не останавливало. И вот около трёх лет назад мне пришла в голову идея – рассказывать о мировой истории последовательно, неторопливо и с максимальным охватом, а чтобы это было легко понять и запомнить в качестве материала брать…да-да, художественную литературу, в которой отражаются те или иные страны в ту или иную эпоху.
Кто-то сейчас возмутится и скажет, что в исторических романах обычно от реальной истории мало что остается, и в целом будет прав. Хотя мне попадалось немало произведений, которые реальную историю действительно отражали либо из-за хорошей проработки материала автором, либо из-за того, что автор жил примерно в описываемые времена. И, самое главное, ставку я делала на психологический эффект погружения, при котором читатель просто не может не погрузиться в эпоху (пусть и реконструированную), а, значит, невольно начинает вникать, что да как там было, запоминать последовательность событий, имена и иногда даже ненавистные даты.
Чтобы не спутать выдумку с реальностью, я часто стараюсь отметить, что в книгах, о которых я рассказываю, не сходилось с историческими данными, и делаю предварительно исторические обзоры на период, описанный в книгах. Взялась за этот проект я, потому что проверила на себе, насколько способ этот рабочий. И вот сегодня рискнула опубликовать пост не в «Книжной лиге», а здесь, чтобы, возможно, привлечь интересующихся историей, тем более что сегодняшнее произведение идеально в том плане, что и само является продуктом раннего средневековья, да не где-нибудь, а в Японии.
В прошлом своём посте (тут: История нашего мира в художественной литературе 2. Часть 20. «Кодзики» и «Собрание десяти тысяч листьев») я уже рассказывала о нём основное и прошлась по самой ранней истории Японии от периода Яёй до начала периода Кофун. И вот сегодня хочу продолжить рассказ и об этом периоде, и о следующем за ним периоде Асука. Так что, если к этому моменту вы ещё не бросили, предлагаю проехать со мной дальше в далекие V и VI века н.э.
Когда на Западе заканчивала своё существование Западная Римская империя, в Ямато всё ещё правил император Юряку (456-479), который прославился кучей неоднозначных, а то и откровенно дурных поступков, но при этом время его правления в целом можно было считать довольно стабильным.
После его смерти его сыновья от побочных жён, как это уже не раз бывало, принялись делить власть, и победителем вышел Сирага, впоследствии известный как император Сэйнэй (ок. 480-484). Но жизнь у него явно не задалась – правил он недолго, потомков не оставил, даже о месте его захоронения не сохранилось и легендарных сведений. И «Кодзики» повествует занятную историю, как по чистой случайности ответственные люди после его кончины столкнулись с двумя принцами – Окэ и Вокэ, приходившимися родственниками покойному государю, и сделали его преемниками именно их.
Сначала правил император Кэндзо (Вокэ), с 485 по 487, а после него его брат – император Нинкэн (488-498), после которого правителем стал уже его сын – император Бурэцу (498-506). С этим Бурэцу всё тоже весьма неоднозначно. Одни источники описывали его как правителя сомнительных управленческих качеств и добродетелей, где-то он даже сравнивался с Ди Синем, последним ваном династии Шан, который долгие годы творил всякие непотребства, прежде чем его свергли (например, такая точка зрения представлена в «Нихонги»). Другие источники вообще обходят Бурэцу вниманием. При этом, хотя фактическое место его захоронения неизвестно, его почитают в синтоистском храме, официально называемом Катаока-но Ивацуки-но ока-но кита-но мисасаги (傍丘磐坏丘北陵, что переводится примерно как «Северный мавзолей близ холма Катаока-но Ивацуки»), в Имаидзуме (префектура Нара), и в «Кодзики» Бурэцу представлен довольно нейтрально. Там лишь говорится, что у него тоже не было наследников, поэтому правление перешло к его дальнему родичу, позже известному под именем государя Кэйтай (507-531).
(Статуя императора Кэйтая)
Этот Кэйтай был потомком императора Одзина (ок. 390-414 по испр. хрон.) в шестом поколении и ему явно не светило бы управлять Ямато, если б не череда случайностей. Своё положение он закрепил тем, что женился на сестре своего предшественника – принцессе Тасирака, от которой имел сына, впоследствии императора Киммэй.
В годы правления Кэйтая произошло крупное восстание наместника Иваи в провинции Цукуси на острове Кюсю. Интересно тут то, что как раз в тех местах по одной из версий когда-то существовало легендарное Яматай, и это были одни из первых земель, которые первые правители Ямато подчинили себе (либо и вовсе сами оттуда вышли, история та покрыта туманом, своими предположениями я делилась в прошлом посте).
В общем, тот регион постоянно находился в оппозиции Ямато и, видимо, его жители продолжали мечтать о независимости (подкуп тут, если и был, то служил дополнительной мотивацией, на мой взгляд). И в 527-528-х годах наместник Иваи и его соратники будто бы вошли в сговор с жителями корейского полуострова (по распространенной версии из Силла), что было выгодно обеим сторонам, потому как Кэйтай как раз задумал поход в Силла, и Иваи попросту перекрыл морской путь, который служил и как транспортный коридор для военных кораблей, и якобы для получения дани из заморских территорий (Мимана). Так что Кэйтаю пришлось отправить войска на Кюсю, а не в Корею.
В итоге восстание было подавлено, Иваи погиб в бою, а его сын, чтобы избежать ещё более катастрофических последствий, сделал сюзерену щедрый подарок в виде земель с крестьянами, что помогло владыкам Ямато прочнее закрепиться в регионе. Но вместе с тем их противники на Корейском полуострове не дремали, и Ямато впоследствии потеряло Миману (если вообще когда-то ею владело, это вопрос дискуссионный, и современные историки склонны считать вассальные отношения в данном случае сильным преувеличением, но культурные контакты явно были). Хотя при этом есть сведения, что в тот же период всё больше буддийских проповедников в частном порядке отправлялось в Ямато и оставалось там, делая первые попытки распространения буддизма в стране.
После смерти Кэйтая последовательно правили его сыновья от его первой жены, Мэноко-химэ – вначале государь Анкан (531-536), а затем Сэнка (537-539). Примечательно, что по логике ожидалось, что новым правителем станет Киммэй, но чёткого закона о престолонаследии тогда не было, и в результате давления клана Вопарино-мурадзи, из которого происходила Мэноко-химэ, всё вышло так, как оно вышло. Причем фактическое правление Анкана оказалось ещё короче формального, и он только и успел что в другой дворец переехать, перенеся столицу из Магари обратно в Сакураи. Детей у него тоже не было, и трон перешёл его брату. Причем, видимо, права Сэнка были столь зыбкими, что ему пришлось жениться на явно немолодой тётке – принцессе Тачибана, бывшей второй сестрой государя Бурэцу. Но Сэнка в 537-м году было уже 70 лет, так что правление его, ознаменованное продолжавшимся притоком буддийских монахов, не было ни примечательным, ни долгим. И трон после его смерти, наконец-то, перешёл к императору Киммэю, подвинувшему якобы не в меру амбициозную вдову брата.
Если опираться на устоявшиеся датировки, то император Киммэй (539-571) стал первым правителем эпохи Асука (традиционно 539-710-е годы), который, в сущности, можно считать начальным периодом средневековой истории Японии, и назван так он был, очевидно, потому что император в 540-м году в очередной раз перенес столицу в Асуку, которая сохраняла этот свой статус в последующие 154 года, за исключением коротких перерывов.
(Некоторые кофуны выглядят как-то так)
Период Асука начался с упадка культуры курганов-кофунов и характеризовался впоследствии всё большим распространением буддизма, активной международной политикой правителей Ямато, кардинальными изменениями во всех сферах жизни. И началось всё это с Киммэя, который учёл опыт предшественников, так что взял себе побольше жён и стал отцом большого количества детей, в том числе трёх императоров и одной императрицы. Кстати, как раз в годы его правления союз Кая, на территории которой предположительно находилась Мимана, окончательно был завоеван государством Силла (562г.). Несмотря на это земли Ямато так-то ощутимо расширились в период Асука, и оно в числе прочего подчинило себе остров Сикоку.
Преемником Киммэя стал его сын от Ива-химэ, дочери государя Сэнка, император Бидацу (572-585). Тот был рьяным синтоистом и, когда в стране в 585-м году случилась эпидемия, закономерно решил, что всё буддисты виноваты, и боги разгневаны, так что буддизм запретил. При этом в ходе гонений были сожжены многие буддийские обители и статуи. Но, кажется, так Бидацу сам себя на поприще религиозной борьбы переиграл и уничтожил, потому что в том же году он заболел и умер. Шах и мат, синтоисты.
Ну хоть наследников у него было полным-полно, в том числе от его единокровной сестры, тогда ещё принцессы Нукатабэ. Но трон следующим занял его брат, сын Киммэя от Сога-но Китаси-химэ, и родной брат Нукатабэ, который стал известен как государь Ёмэй (585-587). Он, походу, был очень мягкий малый, не любил, когда кто-то ссорится, поэтому буддистам позволил делать, что им хочется в рамках разумного (ещё бы, после того, как его брат на них гнал и помер)). Но это, в свою очередь, не нравилось другим рьяным синтоистам, которые активно плели заговоры. Неизвестно, связано это с тем, что император почил в возрасте примерно 46-47 лет или нет, но после его смерти началась лютейшая борьба за власть.
Основными соперниками тогда стали брат Ёмэя принц Анахобэ (он же Анапобэ) при поддержке клана Мононобэ, в частности Мононобэ-но Мории, и всех рьяных синтоистов – с одной стороны, и другого их брата, принца Хацусэбэ, при поддержке клана Сога, в частности министра Сога-но Умако (ок. 551-626), и всех убежденных буддистов – с другой стороны. Правда вот методы у вторых оказались совсем не буддийские – сначала они окружили и убили принца Анахобэ прямо в его дворце, а потом в бою пал и его верный соратник. Примечательно тут, что оба принца были родными братьями, и их матерью была Оанэ-но-кими из рода Сога, родная сестра Китаси-химэ (матери государя Ёмэя и принцессы Нукатабэ), так что противостояние не было связано с борьбой кланов за трон, а именно с политическим видением будущего страны и религией. И да, глава клана Сога в методах не стеснялся.
После убийства Анахобэ императором стал его брат Хацусэбэ, ставший потом известным под именем императора Сусюна (587-592). Но долго мирные отношения между ним и Умако не продлились. Императору явно не нравилось, что дядя лезет во все государственные дела, так что он, похоже, вознамерился от него избавиться, но был слишком неосторожен при этом. На эту тему есть байка, что он однажды убил на охоте кабана и заявил: «Как я убил этого кабана, так бы я убил того, кого презираю» (в «Нихонги» немного иная формулировка, но суть та же). Дядя был оскорблен и разгневан, и не стал дожидаться, пока племянничек исполнит свои угрозы, так что сам нанял киллера, заказал ему императора, и тот успешно выполнил свою работу.
И вот тут-то начинается самое интересное. Хотя и у государя Бидацу, и у Ёмэя, и у Сусюна были сыновья, Сога-но Умако не позволил занять трон ни одному из них, а выбрал самое неожиданное решение для удержания своей власти, какое тогда можно было придумать – он возвёл на трон свою племянницу, принцессу Нукатабэ, сестру предыдущих императоров (и по совместительству вдову Бидацу), которая впоследствии стала известна как императрица Суйко (593-628) и первая правящая женщина в Японии. Причем все правящие императрицы Японии, за исключением одной, оказались у власти именно в период Асука и следующий за ним период Нара.
Однако по факту Суйко стала скорее удобным компромиссом, и, хотя к её мнению прислушивались (якобы Хацусэбэ возвели на трон по её совету), реальной властью в стране при ней обладали её дядя Умако и племянник – принц Сётоку (ок. 574-622), сын её брата государя Ёмэя и Анахобэ-но Хасихито, женатый на дочери Умако по имени Тодзико-но Ирацумэ.
Именно Сога-но Умако и принц Сётоку и произвели грандиозные реформы в Ямато, которые, по сути, заложили основу для той Японии, которую мы теперь знаем. Уже в 594-м году буддизм был признан в Японии официально и стал, по сути, второй государственной религией, а принц Сётоку основал многие буддийские храмы, в том числе ныне известные Ситэнно-дзи в районе Нанива и Хорю-дзи в Икаруге (префектура Нара). Помимо этого, принцу приписывали создание ок. 610-го года комментарии к трём буддийским сутрам, и они долго считались «первыми японскими книгами». Хотя многие ниточки вели к империи Суй.
(Пагода храма Хорю-дзи)
Кстати, о ней. Министр и принц Сётоку также приложили немало усилий для того, чтобы наладить удобные им отношения с материковыми государствами, и, по меньшей мере, четыре-пять раз посылали посольства ко двору суйских императоров, в том числе в 607-м и 614-м, что стало, по сути, восстановлением японо-китайских отношений после 100-летнего перерыва. Формально японцы просили старшего соседа поделиться вековой мудростью в вопросах буддизма, но по факту они вынесли из этих отношений куда больше.
Именно в этот период начинается активное заимствование всего китайского, в том числе архитектурных традиций, одежды, письменности, философии, научных знаний и да, административного устройства и законов. Так уже примерно в 602-605-х годах году (традиционно указывается 604-й, но это условная дата) принц Сётоку создал самый первый письменный законодательный акт в японской истории – «Законоположение в семнадцати статьях», созданных с опорой на буддизм и конфуцианство. И самое важное в этом положении было то, что оно формировало централизованную государственную структуру с императором во главе и чёткой иерархией. И, по некоторым сведениям, именно принц Сётоку в одном из посольских посланий впервые использовал слово «Ниппон» в качестве названия своей страны вместо Ямато. По другой версии это случилось уже в VIII веке, и тогда же страна окончательно приобрела своё нынешнее название.
Кроме того, в тот же период были составлены первые летописи – «Записей об Императорах» и «Записей о стране», авторство которых приписывается Сога-но Умако, и окончательно был введён в качестве основного китайский календарь. В общем, это, несомненно, был поворотный период в японской истории, и именно на правлении императрицы Суйко обрывается повествование знаменитой хроники, о которой я сегодня и рассказываю –
«Кодзики»
Время действия: V-VII века, ок. 479-628гг. н.э.
Место действия: Ямато (современная Япония).
Интересное из истории создания:
В прошлом посте я уже немного рассказала об этом произведении, но частично повторю то же, что и тогда, а потом добавлю кое-что новое.
«Кодзики» («Записки о деяниях древности») считаются одним из старейших памятников ранней японской литературы и притом священной синтоистской книгой, вместе с «Нихонги» и «Кудзики» (которая, правда, вроде как сгорела ещё в 645-м году, и вообще о её содержании и достоверности существуют разные мнения). Написано данное произведение на китайском языке, но со значительными японскими вкраплениями, либо на тогдашнем письменно-литературном японском языке, но при помощи китайских иероглифов. Поскольку японской письменности (хираганы и катаканы) ещё не было, отделить одно от другого может быть не так-то просто.
Авторами выступили Хиэда-но-Арэ и О-но-Ясумаро, причем о первом человеке, начавшем свою работу по приказу императора Тэмму (673-686), есть предположение, что это была женщина. Тэмму умер до завершения «Кодзики» и, возможно, поэтому работа была приостановлена. Завершил её уже О-но-Ясумаро по приказу императрицы Гэммэй (707-715) в 712-м году (начало периода Нара). И, несмотря на то, что вроде как историческая хроника, она процентов на восемьдесят состоит из мифов, легенд и баек, ещё на десять – из поэзии, а остальное – это уже да, история.
«Кодзики» состоит из трёх свитков, первый из которых посвящён, собственно, приходу богов в наш мир и созданию Японских островов, и в принципе событиям из времен, когда рулили всем боги. Второй рассказывает о первых правителях Ямато, начиная от легендарного Дзимму, и заканчивая чуть менее легендарным Одзином. И, наконец, третий свиток, самый короткий, начинается с правления государя Нинтоку, а заканчивается как раз правлением государыни Суйко. Причём, чем ближе описываемые события к VII веку, тем более они достоверны и корректно описаны, что, впрочем, и логично.
Авторский оригинал «Кодзики» не дошёл до наших дней. Старейшим и наиболее полным вариантом из полностью сохранившихся списков всех свитков «Кодзики» является так называемая «Книга из Симпукудзи», получившая своё название в честь храма Симпукудзи в Нагое, где она хранится. Создание этого варианта монахом Кэнъю относят к 1371-1372 годам.
На русском языке данное произведение тоже издавалось неоднократно, но я читала переиздание 1993-го года от издательства «ШАР» (Санкт-Петербург), в котором использовался перевод со старояпонского, выполненный Е.М. Пинус (1914-1984). Серия называлась «Литературные памятники древней Японии». О самой этой книге я чуть больше скажу ниже.
О чём и отрывки:
Довольно подробно про первый свиток я рассказала в прошлой своей заметке. Поэтому тут больше скажу про второй и про третий. Второй свиток повествует о том, как погибли братья государя Дзимму, а он сам устроил поход против местных жителей на острове Хонсю и таким образом стал основателем Ямато. Если говорить коротко, то многие события второго свитка вращаются как раз вокруг внутренних преобразований и вокруг новых завоевательных походов, как на самом Японском архипелаге (например, таковы походы легендарного военачальника Ямато Такэру, сына государя Кэйко (ок. 337-343гг., испр. хрон.), покорившего племена кумасо на Кюсю и частично эмиси на Хонсю), так и якобы за его пределами (сюда относится легендарный поход не менее легендарной государыни Дзингу, матери императора Одзина (ок. 490-414/415 по испр. хрон.)). Кстати, не могу не процитировать отрывок про этот поход:
«…Этого наследного принца нарекли именем Опотомовакэ-но микото (речь об императоре Тюай, муже Дзингу и отце Одзина) вот почему: когда он родился, в его руке был кусочек мяса, похожий по форме на томо, налокотник для лучников. Потому и дали ему это имя. П о этому признаку узнали, что и в утробе он был средоточием страны. В его царствование учредили миякэ в Апади.
Эта государыня Окинагатарасипимэ-но микото (Дзингу) в те времена часто бывала одержима божеством. Поэтому, когда государь, пребывая в обители Касипи-но мия в Тукуси, задумал напасть на страну Кумасо, он заиграл на священной цитре кото , а его великий министр Такэсиути-но сукунэ, находясь в «песчаном дворике» , испрашивал волеизъявления богов. Когда в государыню божество вселилось, и она поучение изъявила, рекши: « В западной стороне есть земля. В той земле прежде всего есть золото и серебро, а также в обилии имеются разные диковинные сокровища, от которых слепит глаза. Я ныне вручу тебе эту страну» , — так изрекла.
Государь, ответствуя, сказал: «Если взобраться на высокое место и взглянуть в сторону запада, то земли не видно. Там только огромное море», — так рек, и объявив, что это божество спит, отбросил кото и больше не играл, а пребывал в молчании.
Тогда это божество, весьма разгневавшись, изволило поведать: «Эта Поднебесная – не та страна, коей тебе надлежит править. Изволь отправиться единственной дорогой», — так рекло.
Тут Такэсиути-но сукунэ, великий министр, говорит: «С нижайшим трепетом прошу моего небесного государя снова сыграть на этой великой священной цитре», — так молвил. И вот, государь наконец, взял кото и стал нехотя щипать струны. Н о не прошло много времени и звуки священного кото пресеклись. Тут засветился огонь, глянули — а государь уже скончался. Все изумились и испугались, поместили его в «смертный дворец» , собрали в земле Тукуси великую дань для приношении, отыскали прегрешения разные ,таких родов, как свежевание живого, свежевание задом наперед, разрушенье межей, засыпка канав, осквернение калом в запретном месте, соитие родителей и детей, соитие с лошадьми, соитие с коровами, соитие с курами, провели в земле Тукуси великую церемонию изгнания грехов, а великий министр Такэсиути-но сукунэ отправился на «песчаный двор» и [снова] испрашивал повеленья богов.
И поучения, в наставление данные, были в точности, как накануне: «Земля эта — та земля, которой будет ведать священное дитя, пребывающее у тебя, государыня, в утробе», — таково было наставление.
Тогда Такэсиути-но сукунэ: «С нижайшим трепетом вопрошаю: священное дитя, пребывающее в утробе этого божества, нашего божества великого, что это за дитя?» — сказал.
«Дитя мужеского пола», — так ему в изъяснение речено было.
Тогда [Такэсиути-но сукунэ] расспрашивать подробно начал: «Хотелось бы узнать, каково имя этого божества великого, ныне наставления дающего», — так молвил, и ему, ответствуя, речено было: «Это сердце Превеликой богини Аматэрасу. А также трех великих божеств-столпов Сокотуту-но во, Накатуту-но во и Уватуту-но во»…».
После этого, если верить преданиям, сама государыня Дзингу с войсками отправилась на Корейский полуостров и одержала победу над местными владыками, которые обязались присылать дань в Ямато. Дальше во втором свитке идёт речь о государе Одзине, и на этом второй свиток заканчивается.
Про третий я также немного рассказала в прошлом посте, когда процитировала истории из жизни как императора Нинтоку, так и Юряку. Причем по моим ощущениям третий свиток всё больше рассказывал не о завоеваниях, а о государственных преобразованиях, и ещё о семейных делах и неурядицах правящего дома. Вот, например, та самая история про обнаружение принцев Окэ и Вокэ, ставших затем правителями:
«…Когда Ямабэ-но Мурази Водатэ был назначен управителем земли Парима, он отправился отпраздновать постройку нового дома, владел которым человек из этой земли по имени Сизиму. Когда выпили уже достаточно, все стали танцевать. Там было два мальчика, которые следили за огнем и сидели возле очага. Этим мальчикам приказали танцевать. Тогда один из них сказал: «Мой старший брат, танцуй сначала ты!» Тогда старший брат сказал: «Ты сначала танцуй!». Когда они вот так уступали друг другу очередь, собравшиеся там люди смеялись над тем, как они препирались. В конце концов старший брат стал танцевать первым. Когда же младший брат собирался танцевать, он пропел так:
Мой воин
Любимый носит
Меч у своего бедра.
Рукоятка его —
В красной глине,
На перевязи его —
Красный стяг.
Когда завидят красный стяг —
Прячутся за гребнями гор,
Где срезают бамбук —
Макушки его ложатся ровно,
Словно восемь струн кото.
Правил ли Поднебесной
Итинопэ-но Осипа-но Опокими —
Сын государя из аповакэ,
От которого происхожу я!
Водатэ-но Мурази услышал это, удивился, упал со своего сидения и удалил людей, которые находились в помещении. Посадив двух принцев — одного на правое колено, другого — на левое, он плакал и горевал. Собрав людей, он возвел временный дворец, поместил [принцев] в этот временный дворец и отправил гонцов. Их тетка, Ипитоё-но Опокими, услышала о том, возрадовалась и взяла их в [свой] дворец…».
Кроме того, далее можно увидеть и упоминания довольно крупных исторических событий, например, есть упоминание о восстании Иваи:
«Во время этого правления Тукуси-но Кими Ипаи ослушался государя и совершил много непочтительного. Поэтому Мононобэ-но Аракапи-но Опомурази и Опомото-но Канамура-но Мурази были посланы, чтобы убить Ипаи». Правда, почему-то не рассказывается, чем дело кончилось, и о том, как вообще Кэйтэй стал правителем Ямато.
Вообще записи о первых правителях периода Асука в «Кодзики» на удивление лаконичны. Вот, например, так выглядит последняя из них, об императрице Суйко:
«…Его (Сусюна) младшая сестра, Тоёмикэ Касикия Пимэ-но Микото, пребывала во дворце Вопарида и правила Поднебесной тридцать семь лет. Она скончалась пятнадцатого дня третьей луны пятого года Крысы. Её гробница находилась на холме Опоно, но затем была перенесена в большую гробницу, что в Синано».
И на этом, собственно, всё! И в «Кодзики», и в этом моём разделе.
Что я обо всём этом думаю, и почему стоит прочитать:
Частично я своё мнение уже выражала, но тогда ещё, как я признавалась, «Кодзики» я не дочитала. Теперь это произведение я полностью осилила, и вот что хочу сказать. Да, я от своих слов не отказываюсь: первый свиток читать было тяжело – чистая мифология, архаика, в том числе поэтическая, туманная география и практически не читаемые для тех, кто не упарывается по Японии и японскому языку, имена в 5-7 слов, а то и больше. Думаю, многие обратили внимание на не совсем привычные сочетания звуков в названиях и именах – это туда же, язык был иной, этим всё сказано. Например, те слоги, которые сейчас передаются через «х», тогда передавали через «п» (например, «химэ»-«пимэ», «Парима»-«Харима»). Есть и другие фонетические различия, но это самое явное.
Но вот, начиная со второго свитка, читать становится легче. Если знать исторический контекст, с этим вообще нет проблем, и в каком-то смысле второй свиток может стать самым увлекательным. Но вот третий меня неприятно удивил, потому что какие-то истории ещё встречаются в начале, но потом всё сводится к простому перечислению биографических эпизодов из жизни правителей и подробному перечислению их потомков. Про само правление там нет зачастую ничего. Так что тут действительно лучше читать вместе с «Нихонги», как это делала я. Там рассказывается гораздо подробнее и повествование ведется вплоть до 697-го года (если хочется дальше, то это уже надо читать «Сёку Нихонги», «Продолжение анналов Японии», там до 791-го года). Да, все признают, что это не самые надёжные источники в чисто историческом плане, но, во-первых, они всё-таки так или иначе указывают на реальные исторические события и лица, а, во-вторых, в них содержатся поистине ценные сведения по культуре и быту японского раннего средневековья.
Отдельно хочется сказать про издание «Кодзики» 1993-го года, которое я читала. Хотя я всё же думаю, что следовало немного иначе записывать имена и титулы (реально очень длинно выглядело, иногда в других источниках бьют по словам, и это читается гораздо легче), эта книга меня прям приятно порадовала – в ней не только много сносок и комментариев, объясняющих многое из того, что читателю, не слишком погруженному в тему, будет не понятно, но и много фотографий, как артефактов упомянутых и более ранних эпох (Дзёмон и Яёй), так и реконструкций. Да, они вроде бы чёрно-белые, но от этого рассматривать их не менее интересно. В общем, рекомендую эту книгу к прочтению однозначно всем, кто интересуется и историей, и Японией.
Если понравился пост, обязательно ставьте лайк, подписывайтесь и жмите на колокольчик (иначе алгоритмы могут не показать вам мои новые посты).
Обычно я так не делаю, но тут уж больно всё сложно завернулось, рассказать хочется, а книг мало. Так что я вынуждена была откатиться по времени назад и пойти на несколько хитростей, ниже скажу, на какие, и по какой ещё причине. Ну и, как намекает название, сегодня речь снова пойдёт о Японии на заре её становления как государства. Так что всем, кто не прочь не только насладиться японской поэзией, но и погрузиться в историю, предлагаю налить себе ароматного зеленого чая и читать дальше, ничего не пропуская.
(Богиня Аматэрасу выглядывает из пещеры, чтобы понять, какого демона происходит)
Рассказ о Японии я начала ещё в одной из старых заметок (тут: История нашего мира в художественной литературе. Часть 69.2. «Предание о людях ва» и «Записки о поисках духов»), когда поделилась обрывочной и загадочной историей Химико (ок. 173-248 гг. н.э.), жрицы-правительницы Яматай. Ещё тогда я отметила, что Яматай не было единственным протогосударственным образованием на Японском архипелаге, и что судьба его осталась туманной. Я тогда также предположила, что располагалось оно на Кюсю, а не на Хонсю.
В той же самой китайской хронике упоминались и многие другие вожди и племена, и моё смелое предположение состоит в том, что Химико инициировала дипломатические отношения с Вэй единственно для того, чтобы при помощи этого союза защититься от воинственных соседей. Но переговоры растянулись, помощь никакую ханьцы не прислали (им и самим было не до того), а после смерти Химико и пышных её похорон с человеческими жертвоприношениями новой правительницей-жрицей поставили её тринадцатилетнюю родственницу Дзитяху, но та больше не пыталась наладить отношения с китайскими государствами. И тут вот начинается самое интересное.
Первым японским императором, по сути, основателем Ямато, считается Дзимму, личное имя которого было Кан-Ямато-иварэ-хико или Каму-Ямато-ихарэ-бико, и по легендам он жил в глубокой древности, но по исправленной хронологии его правление пришлось примерно на 301-316-й годы н.э. И ещё у него были старшие братья, которые «сражались ради объединения земель». То есть сам Дзимму и его братья могли быть современниками Дзитяху, если жизнь её оказалось достаточно долгой, а их родители могли застать и Химико. Моё предположение состоит в том, что Дзимму и его родичи либо захватили земли Яматай и породнились с местными правителями через их женщин-жриц, либо получили власть там относительно мирным путём, пользуясь политической нестабильностью в регионе, о которой известно по записям из «Предания о людях ва».
В любом случае, даже, если Дзимму и ряд последующих правителей (т.н. «Восемь незарегистрированных правителей»), и даже Судзин были фигурами легендарными, то это не меняет главного – согласно результатам исследований именно на рубеже III-IV веков зародилось государство Ямато и появилась археологическая культура, давшая наименование всему тому периоду японской истории – Кофун (ок. 300-538 гг. н.э.). Название этот период получил в честь кофунов – погребальных курганов, которые возводили в те времена, в частности, в префектуре Нара.
(Гора Унэби)
Так гора Унэби, одна из т.н. «трёх гор Ямато» (наравне с Аменокагу и Миминаси), также была местом погребений, и считается, что там находятся гробницы легендарных императоров Дзимму, Суйдзэя, Аннэя и Итоку, причем три последних – это некоторые из тех самых «Восьми». По этим «восьми», кстати, пришли к выводу, что почти все они жили примерно в одно и то же время (т.к. были женаты на женщинах одного поколения), и управляли отдельными землями, то есть, похоже, были отдельными вождями большого племенного союза. Если следовать этой логике, то единым правителем Ямато впервые стал только Судзин, он же Мимаки (ок. 324-331), если он действительно существовал. Причем объединения он добился, выйдя победителем из борьбы за власть, а потом военным же путём стал расширять границы Ямато. И ещё предполагают, что его (прото)государство могло завязать отношения с жителями Корейского полуострова в Имна, где существовал племенной союз Кая (ок. 242-562). К слову, это позже, возможно, вылилось в военный союз.
Из интересного в предполагаемом правлении Суйнина ещё и то, что при нём будто бы стремительно распространялась ирригация, отчего росли и урожаи, и население, впервые были проведены соревнования по борьбе сумаи (в будущем сумо) и, благодаря его дочери, возвели святилище в Исэ (прежде всё, что касалось культа Аматэрасу, правитель держал в своём жилище и возил с собой, когда его двор переезжал) и тогда же, возможно, началась традиция выбирать верховных жриц-сайо из девушек императорской семьи, т.к. считалось, что от правильности и чистоты проводимых в Исэ обрядов зависит судьба императорского рода, а вместе с ним и всей остальной страны (ныне храм Исэ один из старейших в Японии). Кроме того, будто бы именно Суйнин повелел заменять при погребении представителей знати людей и животных фигурками-ханива. Такая легенда приведена в «Нихонги» (оно же «Нихон сёки»), но подтверждения ей пока вроде нет.
(Стилистика ханива различается, некоторые выглядели как-то так)
Преемником Суйнина стал Кэйко (ок. 337-343), отец не менее легендарного, чем его предки, полководца Ямато Такэру, который прославился походом против племён кумасо (жили на Кюсю) и эмиси (те, о ком речь в данном случае, жили на Хонсю в районе нынешнего Канто, в т.ч. там, где сейчас Токио). Эти походы раздвинули границы владений Ямато, хотя племена кумасо и эмиси тогда ими полностью покорены и ассимилированы не были, кумасо исчезли лишь в VII веке, а эмиси (которых, между прочим, считают потомками людей эпохи Дзёмон и возможными предками айнов) – ещё позже. Относительно самого Ямато Такэру бытует мнение, что образ его собирательный. После смерти правителя Кэйко его преемником вначале стал старший сын Сэйму (ок. 341-343), а потом на его место встал Тюай (ок. 343-346), сын Ямато Такэру.
Тюай, похоже, стал инициатором похода на Силлу (ну или, если верить мифам, его жена, в которую вселилась Аматэрасу), в ходе которого (или даже до его начала) он погиб. И завершать поход пришлось его супруге, легендарной императрице Дзингу (ок. 346-389), которую иногда отождествляют с Химико, чего, конечно, быть не могло. Объяснений этому дается два – или корейские хронисты просто неудачно взяли инфу о Химико из китайских хроник, или это были две разные женщины, или даже больше двух, т.к образ Дзингу часто тоже считают собирательным.
(Императрица Дзингу в Корее)
Дзингу, если верить «Самгук саги», возможно, совместно с отрядами Каи успешно провела набег на Силлу, и её войска даже осадили Кёнджу. На обратном пути она родила сына, ставшего императором Одзином, при котором была регентом (или даже самостоятельно правила), и с победой вернулась на родину, после чего будто бы не только Силла какое-то время платила Ямато дань, но и Пэкче с Когурё – тоже. Вся эта история с походом окутана мраком, так что достоверно сказать, что да как там было, сейчас невозможно.
Если Дзингу и вправду правила, то по исправленной хронологии Одзин (ок. 390-414/415) правил либо уже после её смерти, либо был её соправителем. Прославился Одзин активной внешней политикой в Корее (о чём сообщает и надпись на «Стеле Квангэтхо-вана» 414-го года, корейский источник «Самкук саги» и японские хроники), а также его правление было отмечено массовой миграцией из корейских и ханьских земель, что могло быть связано с активностью правителей шестнадцати варварских государств в тогдашнем Китае и кризисом власти в Восточной Цзинь.
Иронично тут то, что якобы Одзин сам по старости отстранился и разделил свои обязанности и полномочия между сыновьями, а после его смерти они начали междуусобицу, из которой победителем вышел О-Садзаки, ставший впоследствии (посмертно, как водится) императором Нинтоку (ок. 418-425/427). Легендарные годы его правления стали отставать от предполагаемых реальных всего на сто лет, и, хотя в существовании его всё ещё имеются сомнения, о нём предположительно остались записи в китайских хрониках (там он назван государем Цзанем). Под его руководством были спроектированы и построены защитные валы Намба но Хориэ, предохранявшие равнину Кавати от наводнений, а также вал Ёконо близ современной Осаки. Согласно «Нихон сёки» в годы его правления также случилась очередная война с Силла из-за того, что те не прислали дань. А ещё его первая жена, принцесса Ива, была поэтессой, чьи стихи вошли в «Манъёсю», и я их позже процитирую.
А ещё предполагаемая гробница императора Нинтоку является крупнейшим из ныне известных кофунов Японии и имеет 7 ступеней. Интересно тут то, что и этот кофун, и ряд других до сих пор считаются сакральными местами под защитой Управления императорского двора, и копаться там археологам запрещали вот совсем. И вот только в марте 2024-го вроде как представителям 17 исторических и археологических организаций наконец-то разрешили посетить это место в сопровождении официального эскорта. Это был первый научный визит после Второй мировой войны. Самый первый произошёл, по-видимому, в 1872-м году, когда чиновник Каитиро Касиваги решился туда полезть, после того как часть кургана обнажилась в результате оползня. Оказалось, что тогда оттуда были свистнуты артефакты, которые обнаружились и были выкуплены японцами (Университетом Кокугакуин) тоже только в 2024-м году и стали первыми, происхождение коих из этого кургана не вызывает никаких сомнений, т.к. часть их тем чиновником была зарисована.
(Курган императора Нинтоку. И да, он похож на замочную скважину. Если посмотреть на карте, то видно и другие такие же курганы вокруг, поменьше. Что бы это могло значить?)
После Нинтоку последовательно правили его сыновья – сначала Ритю (ок. 426/427-431/432), о котором известно лишь то, что его родной брат, Суминоэ-но Накацу, организовал против него заговор, но в итоге и своего не добился, и сам погиб, после Ритю правил его другой младший брат – император Хандзэй (ок. 432-437/437), время которого было спокойным, и страна при нём процветала, а потом их брат – Ингё (ок. 438-453). Ингё предположительно оказался тем, кто ввёл в Ямато китайский календарь, поэтому, начиная с 453-го года, датировки правлений японских правителей и крупнейших событий стали совпадать с «исправленной хронологией» и датами китайских хроник.
А ещё Ингё стал отцом двух следующих императоров – Анко (ок. 453-456) и Юряку (ок. 456-479). Про первого рассказывается, что он стал императором, потому что его старший брат развлекался с сестрой в стиле «Игры престолов», и поэтому все сказали «фу», и отстранили его от власти, а потом отправили в ссылку, где он и его сестра/любовница наложили на себя руки (т.е. на тётке, мачехе и единокровной сестре у них жениться – это ок было, а тут вдруг не проканало, странно).
У них там вообще из-за дел любовных постоянно какие-то драмы случались. Вот государь Анко пытался устроить брак сестры принца Опокусака-но Опокими и своего брата, послал к нему ради этого некого Нэ-но Оми, а тот возьми и этого Опокусаку оклеветай, да так, что тому каюк пришёл. И император ещё додумался в императрицы себе взять его вдову и вместе с ней приблизил к себе её малолетнего сына по имени Маёва-но Опокими. Ну тот, когда подрос, Анко и прирезал из мести за невинно убиенного отца.
После этого его сын, впоследствии император Юряку, под якобы даже благовидными предлогами поубивал других потенциальных наследников и сам стал императором. Японовед Ф. Бринкли даже высказал версию, что и с Анко расправился Охацусэ-но-вака-такэру (Юряку), а не его сводный брат.
(Буйный император Юряку)
Да и вообще, если судить по «Нихон сёки» и «Кодзики», то император этот был тот ещё чудак на букву «м», и даже в историю вошёл с прозвищем Дай-аку-тэнно (大悪天皇), что переводится как «Великий злой император». И это прозвание показательно: с одной стороны Юряку творил много всякой дичи, с другой прославился и более благовидными делами – например, поощрял ремесла и искусства, писал стихи, и ещё известен тем, что впервые перенёс свою резиденцию (из Нанива, ныне Осаки) на место нынешнего города Сакурай в префектуре Нара. До переноса столицы в Хэйан-кё (Киото) дольше этого города столицей были лишь Асука (107 лет) и Хэйдзё-кэ (ныне Нара, 69 лет), ибо постоянной столицы в Ямато тогда всё ещё не было. А ещё с 461-го года, когда в Ямато направило посольство Пэкче (о чём есть записи и у тех, и у других), японские датировки стали совпадать с корейскими.
О долгом правлении и жизни государя Юряку, а также о его предках я предлагаю узнать подробнее из сегодняшних произведений:
Хроники «Кодзики» и поэтического сборника «Манъёсю»
Время действия: III-V века н.э., ок. 301-479 гг. н.э.
Место действия: Ямато (современная Япония) и Силла (современная Республика Корея).
Интересное из истории создания:
Я, пожалуй, ограничусь здесь общей информацией, а подробнее распишу в следующих постах, где опираться буду на оба эти произведения, но по отдельности.
«Кодзики» («Записки о деяниях древности») являются одним из старейших памятников ранней японской литературы и притом священной синтоистской книгой, вместе с «Нихонги» и «Кудзики» (которая, правда, сгорела ещё в 645-м году). Написано данное произведение на китайском языке, но со значительными японскими вкраплениями, либо на тогдашнем письменно-литературном японском языке. Поскольку японской письменности (хираганы и катаканы) ещё не было, отделить одно от другого может быть не так-то просто.
Авторами выступили Хиэда-но-Арэ и О-но-Ясумаро, причем о первом человеке, начавшем свою работу по приказу императора Тэмму (673-686) есть предположение, что это была женщина. Тэмму умер до завершения «Кодзики» и, возможно, поэтому работа была приостановлена. Завершил её уже О-но-Ясумаро по приказу императрицы Гэммэй (707-715) в 712-м году (начало периода Нара). И, несмотря на то, что это типа историческая хроника, она процентов на восемьдесят состоит из мифов, легенд и баек, ещё на десять – из поэзии, а остальное – это уже да, история. Так что я сочла данное произведение для своей подборки более чем уместным.
А вот «Манъё:сю» («Собрание десяти тысяч листьев», а не «мириад», как пишет Вики) – это старейшая японская антология японской поэзии, составленная тоже в период Нара (710-794), но, по всей видимости, на несколько десятилетий позже. Автором последней серии стихов и предполагаемым составителем считается поэт Отомо-но-Якомоти (716-785), но при этом там встречаются образцы поэзии более ранних периодов, в том числе из времен правителей Нантоку и Юряку, что и подтолкнуло меня к тому, чтобы составить свои заметки по Японии эпох Кофун, Асука и Нара вот таким вот нечестным хитрым способом – сначала о периоде Кофун на примере обоих произведений, потом – об Асуке на примере «Кодзики», а потом – о Наре только со стихами из «Манъёсю». Ну или не только, есть одна книга, но пока не знаю, смогу ли её достать.
О чём:
Как и положено добротной средневековой хронике, «Кодзики» начинают своё повествование, можно сказать, от сотворения мира, и рассказывают о том, как в этот самый мир не ясно откуда явились несколько поколений богов, последними из которых были знаменитые Идзанаги и Идзанами, коих остальные боги отправили на землю, чтобы они что-нибудь сделали с бесформенным бушующим океаном. Ну они спустились и сделали, а потом поженились и стали плодить не только вполне себе антропоморфных богов и богинь, но и острова Японского архипелага, и другие странности. В числе прочего у божественной четы родился бог огня Кацугути, и в ходе своего рождения нанёс матери существенный урон, из-за чего она заболела и спустя время скончалась, после чего отправилась в Ёми-но-куни, Страну Мрака.
(Это моё любимое изображение Идзанаги и Идзанами. Ожерелья и здесь, и на других картинках, по виду, составлены из камней магатама (в виде запятой), которые имели культовое значение и были очень популярны в эпохи Дзёмон, Яёй и Кофун)
Безумно любивший жену Идзанаги отправился к богам и стал спрашивать, как же так, и нельзя ли ему как-то свою супругу оттуда вернуть. Боги пожали плечами и ответили что-то в стиле «Ну удачи тебе и терпения», что бог истолковал как разрешение, прошёл через глубокую скальную пещеру в Страну Мрака и там отыскал Идзанами, которой и поведал о своём намерении. Она же ответила, что вряд ли что-то получится, потому что она уже отведала местной пищи, но пообещала пойти и узнать у местных божеств. И так долго не возвращалась, что Идзанаги сам высек огонь и, освещая себе путь, пошёл её искать, а, когда нашёл, то взору его предстало, мягко говоря, неприглядное зрелище. Неловко было всем. Но Идзанами особенно, потому что она воскликнула «Ты мне стыд причинил!» и погналась за бывшим мужем, чтобы его за свои душевные муки от души покарать. Погоня не увенчалась успехом, шантаж тоже не помог, и, несмотря на явно ещё теплящиеся меж ними чувства, боги окончательно разорвали своё супружество.
После этого Идзанаги омылся в чистой воде, чтобы смыть с себя скверну смерти, и при его омовении появились новые боги, включая Сусаноо и Аматэрасу, ставших родителями Амэ-но-осихомими-но-Микото и тем самым предками императорской династии…Вот, собственно, об этом и о детях, внуках и правнуках этих божеств и идёт речь в первом свитке.
Что касается «Манъёсю», то стихи в нём подразделяются на четыре периода, и первый условно начинается от правления императора Юряку и завершается переворотом Тайка (645), но встречаются там стихи и более ранних времен. Следуют они не по хронологии и касаются очень многих вещей, так что тут проще раз показать, чем много раз рассказывать.
(Кстати о листьях, японцы-синтоисты очень почитали растения и любили всякие деревья, цветы и листья. Дерево сакаки (клейера яп.) - скорее всего на картинке она - священно в синто, а из листьев митуна-касипа (мб это аралия пятицветная), возможно, пили саке)
Отрывки:
Правитель Нинтоку был тем ещё бабником, как и большинство его предков-мужчин, но в отличие от большинства из них выбрал себе в качестве первой и главной жены весьма ревнивую и непокладистую особо – принцессу Ива (она же Ипа-но Пимэ-но-Микото на старояпонском языке). И ему приходилось пускаться на хитрости, чтобы повеселиться с понравившимися женщинами и девушками, и о том, чтоб официально на ком-то ещё жениться, речи даже не шло. И всегда такой расклад, видимо, прокатывал, но как-то раз что-то пошло не по плану…
«…Потом решила как-то государыня устроить пир и отправилась в землю Ки, чтобы набрать листьев митуна-касипа. Государь же взял тогда себе в жены Ята-но Вакииратумэ. Когда государыня возвращалась обратно на лодке, наполненной листьями митуна-касипа, [некий муж], отбывавший трудовую повинность в ведомстве по доставке воды ко двору, который происходил из уезда Косима земли Киби, возвращался к себе на родину; на большой переправе в Нанипа он встретил отставшую от всех лодку [некой жены ], служившей в дворцовых хранилищах. Он сказал ей: «Государыня пребывает в таком спокойствии — наверное, она не знает, что государь взял в жены Ята-но Вакииратумэ и день и ночь развлекается с ней?»
Услыша такие речи, служительница хранилищ догнала лодку государыни и в точности передала то, что ей было сказано. Государыня пришла в великий гнев и ярость и побросала в море все листья митуна-касипа, что были в лодке. Вот почему это место называется мысом Миту. Не заезжая во дворец, она направила свою лодку вверх по каналу , проследовав по течению реки Ямасиро. В это время она пропела:
Вверх поднимаюсь
П о реке Ямасиро,
Где гора за горой,
Вверх поднимаюсь.
П о берегам реки
Дерево растет сасибу,
Дерево сасибу.
А под ним
Растет
Чистая камелия
С листьями большими.
Как те листья
Блестящие,
Как те листья большие —
Так и ты, мой господин…».
А дальше там была та ещё драма, от которой устали все придворные, и в итоге ухитрились помирить государя с государыней, но – как – я умолчу.
Помимо этого, как я и говорила, стихи Ива-химэ, посвященные супругу, вошли в сборник «Манъёсю». Вот некоторые из них:
«Так много дней прошло,
Как ты ушел, любимый,
Пойти ли в горы мне тебя искать,
Спешить ли мне к тебе навстречу,
Иль оставаться здесь и снова ждать и ждать?..»
и
«Пока живу, я буду ждать, любимый,
Я буду ждать, пока ты не придешь,
О, долго ждать!
Пока не ляжет иней
На пряди черные распущенных волос...».
(Изображение императора Нинтоку, хотя на самом деле так одевались в эпохи Нара и Хэйан, а ближе к периоду Кофун изображение Юряку выше)
Не меньшим бабником был и потомок Нинтоку – император Юряку. Только, если Нинтоку в целом со своими женщинами обращался бережно и всех помнил, то Юряку тем же похвастаться не мог.
«…Ещё, уже в другое время, государь совершал путешествие и прибыл к реке Мива. У реки была девушка, которая стирала белье. Она была очень красива. Государь спросил девушку: «Ты чья?». Отвечала: «Меня зовут Пикэтабэ-но Акавико». Государь повелел: «Не выходи замуж. Вскоре призову тебя». Сказав так, вернулся во дворец.
Акавико почтительно ждала государя, и так прошло восемьдесят лет. И тогда Акавико подумала: «Много лет прошло, пока я ждала повеления государя. Тело стало худым и увяло, надежды больше нет. Но если не покажу, как я ждала, не смогу побороть печаль». Подумав так, она приказала поставить сотни столов с подарками и пришла, чтобы преподнести их [государю]. Государь же уже забыл о своем обещании. Он спросил Акавико: «Как тебя звать, старуха? Зачем ты пришла?» Акавико отвечала: «В такой-то год и месяц я получила повеление государя и почтительно прождала восемьдесят лет до сегодняшнего дня. Теперь я стала старой, и надежды больше нет. Но я пришла затем, чтобы ты увидел мое [верное] сердце».
Государь был очень удивлен: «Я уже забыл об этом. Но ты оставалась верной мне и ждала меня, попусту растратив свои лучшие годы. Я очень сожалею». В глубине сердца он задумал взять ее в жены, но поскольку она была очень стара, не смог жениться на ней. Жалея ее, он подарил ей песню. В песне говорилось:
Под дубами,
Под запретными дубами
В Миморо —
Девушка, запретная
Как дубрава.
И еще он спел так:
Поле Пикэта,
Где роща молодых каштанов.
Была б она молода —
Я бы спал с ней.
Но она состарилась.
Слезы Акавико промочили рукава ее красных одежд. В ответ на песню государя она спела так:
В Миморо стоит
Священная изгородь.
Долгие годы служила [богам].
На кого положиться мне,
Служительнице богов?
И еще она спела так:
В заливе Кусака —
Растут лотосы,
Цветущие лотосы.
Люди, молодые телом, —
Как ненавижу я вас!
После этого [государь] щедро одарил старуху и отослал ее домой…».
Стихотворение из «Манъёсю», авторство которого приписывают Юряку, тут тоже показательно:
«Ах, с корзинкой, корзинкой прелестной в руке
И с лопаткой, лопаткой прелестной в руке,
О дитя, что на этом холме собираешь траву,
Имя мне назови, дом узнать твой хочу!
Ведь страною Ямато, что боги узрели с небес,
Это я управляю и властвую я!
Это я здесь царю и подвластно мне все,
Назови же мне дом свой и имя свое!».
Что я обо всём этом думаю, и почему стоит прочитать:
Скажу честно, хотя объёмы там небольшие, я пока ни то, ни другое не дочитала до конца, ограничившись тем, что мне было необходимо для заметки. В «Кодзики» это два первых свитка и частично третий, в «Манъёсю» – первые два. Но я уже под впечатлением.
Из хорошего тут то, что ни один поклонник японских мифологии, истории и поэзии не уйдёт обиженным. Красоту стихов из «Манъёсю», думаю, я смогла передать даже несколькими приведенными стихотворениями, и, в отличие от стихов в «Кодзики», они в основе своей понятны и близки даже современному читателю.
С «Кодзики» в этом смысле всё куда сложнее, потому что многие песни-ута там архаичны и порой с трудом вообще передаются переводу, а смысл может быть довольно туманным. И, скажу честно, первый свиток читать было тяжело – чистая мифология, архаика, туманная география и практически не читаемые для тех, кто не упарывается по Японии и японскому языку, имена в 5-7 слов, а то и больше. Это было слишком даже для меня.
Но, начиная со второго свитка, где речь идёт про мифического императора Дзимму и его потомков, становится чуть полегче, по крайней мере, уже больше понимания, что вообще происходит. Я почитывала параллельно с «Кодзики» «Нихон сёки», о чём ничуть не жалею – мне это очень помогло. Короче, это произведение читать сложно, но, как по мне, оно того стоит, потому что это основа основ для понимания Японии, японцев и их истоков. А «Манъёсю» читать и вовсе «легко и приятно». Так что всем самым смелым рекомендую ознакомиться и с тем, и с другим. А тем, кто не хочет уходить на такую глубину – только «Манъёсю». Думаю, не пожалеете.
Если понравился пост, обязательно ставьте лайк, подписывайтесь и жмите на колокольчик, иначе следующие мои посты могут из-за особенностей Пикабу пройти мимо вас. Тем более что два следующих поста о Японии я собираюсь для расширения аудитории публиковать в других сообществах. Там и рассказ об истории поведу дальше, и какие-то новые особенности и моменты этих двух произведений раскрою. Так что давайте не будем терять друг друга. Если кто-то что-то из этого читал, обязательно пишите в комментах, как это было, и зашло ли вам)
(Для тех, кто досюда долистал, интересный спойлер: в центре танцует Амэ-но удзумэ, но она там не просто танцевала, а устроила тру-стриптиз))
