Пиши, пусть не читают. Пусть даже ты подарил книгу, вручил лично с подписью и тебе улыбнулись, пообещав, что обязательно! Пиши, хотя даже близкий человек не прочитал, потому что читает сейчас другое и там интересный сериал. Пиши! Главное, что ты получил удовольствие, когда писал, ты был там со своими героями и это шикарный эксклюзив. Пиши пожалуйста и я буду. И может нас прочитают, возможно, когда нам уже будет всёравно. Но главное что сейчас мы радуемся от творчества и надеемся на успех.
Глава 1. Добро пожаловать в морозилку.
Из личного дневника Стефани Блейк. Запись от 28 января 2260:
Признаться честно, я не думала, на что вправду похоже путешествие меж звездами: те, кто летал к Прото-Центавре или Арктуру могут свое особо важное мнение оставить в своем пальто. Пока я была студенткой в Бостоне, я изучала работы адмирала Штайнера, первопроходца в Созвездии Хокинга. Но особо не обращала внимания на его записи о быте: их попросту не было. А другие записи исследований, к сожалению, находились вне моего доступа. Интересно, и почему Исследовательский Флот так неохотно делится записями?.. Полагаю, нет смысла описывать быт на борту «Бранденбурга», пока мы летели сюда, в Бетту Адриатики. В основном я работала в лаборатории совместно с Кендрой и ее коллегами, своего рода, стала даже «Дочерью Полка», как меня в шутку прозвала доктор. Пока мы не покинули Солнечную Систему, я познакомилась с нашим подрывником, что будет в моей команде. Роджер Айрон. Очень странный тип… Чувствуется что-то в его взгляде. До этого вояжа он работал на Шааране, горнодобывающей вулканической планетке на отшибе. В таких мирах крышу многим рвет, когда единственный шанс подышать нормальным воздухом – кислородный баллон.
Кроме моих таких знакомств, я и весь молодняк на борту усиленно тренировались под руководством мистера Волка, или, если заглянуть в пропуск, капитана Турмана, командира группы высадки – Боже, и как он не выдыхается, когда мы бегали на стадионе: чувство, что он может пробежать хоть полсотни миль и декламировать в процессе с выражением Шекспира или Вольтера – отдышка с ним в диких контрах. Что тут говорить: он ветеран Второй Сепаратийской, я даже как-то у него заметила нашивку полевого командира со звездой на куртке. Такие за красивые глазенки точно не раздают… По правде говоря, я пыталась как-то поговорить с ним, расспросить о прошлом, поболтать, но он постоянно мне отвечал хоть и вежливо, но с холодом жидкого водорода: «Мои извинения, мисс Блейк, не могу вам сказать»… Робот-бука… Но этот робот что-то скрывает, только что, мне пока неведомо. Но, тем не менее, наша первая настоящая работа сейчас в иллюминаторе у меня перед глазами – планетка Цаара, в системе Гамма-4. Даже становится интересно, что ожидает меня там, в ледяной пустыне…
Конец записи.
- Типичные новички, даже тут опоздали. Роджер, Стефи – получайте СЖО и оружие у интенданта, скоро выходим… - оба члена группы Кендры пулей понеслись к интенданту группы высадки: хавка, снаряга, стволы – все к этому пареньку лет 20-ти в старой армейской кепке, которая, видно, от отца еще досталась…
- Кайл, мы к тебе за обновками, - открыл дверь в «Офис», а вернее, на склад в состоянии вечного учета, Роджер, пустив свою спутницу вперед.
- Че, неохота морозиться? Эт правильно, Родж, и… - указал ладонью в сторону девушки интендант, вот только никак не мог вспомнить имя.
- Стефани. Стефани Блейк… - в отличие от своей знакомой, Роджер уже бывал у дальних колоний, к примеру, на Шараане, вулканической планете в созвездии Гефеста. Парнишку подобрал «Бранденбург» во время прохода у Плутона, с грузовой станции, как и группу военных под командованием капитана Турмана, или «Мистера Волка».
- Окей… начнем, пожалуй, с дам… - открыв планшет, он несколько раз поменял страницу записей.
- Так, Стефани… Костюм СЖО ближнего действия, аптечка, аварийный набор и табельное… Ща достану, богатырь, давай помогай, тяжелый… - и не без помощи подрывника синий ящик снаряжения оказался на столе.
- Так, твой костюм… Тут интегрирован прото-скелет, он усилит твои физпоказатели… - встав в «ботинки» костюма, Стефани поднесла свой коммуникатор к модулю дистанционного управления на корпусе костюма.
- Синхронизация завершена. Соединение стабильно. Ожидаю указаний, - раздалось из коммуникатора на запястье биолога.
- Эм… Надеть костюм, - прислонившись к спинному отсеку скафандра, Стефани даже через футболку почуяла прокладку из гидросиликона внутри – ощущение, как угодил в цистерну с жвачкой. Прикрыв глаза, девушка просто ожидала, пока костюм полностью не поглотит ее тело. И, открыв глаза, увидела перед собой только лицевой дисплей скафандра, на котором кроме изображения кабинета интенданта, ничего не было. Как вдруг появилась светло-голубая надпись: ««Ребризер V2.87» Загрузка основных систем. Проверка гидравлики… Все системы в норме». И даже карта с компасом и навигационным лазером, о наличии которого предупредило уведомление на дисплее, появилась в шлеме. Попытавшись сделать первый шаг, Стефани едва не снесла переборку склада интенданта – эта махина и вправду усиливает возможности водителя.
- Системные неполадки, переход на повышенные параметры… - и после нескольких секунд калибровки костюм стал для девушки, словно закрывающий все тело купальник: обтягивает, но не мешает. В это время Кайл включил свой коммуникатор:
- Винц, у меня один вопрос: какой придурок делал калибровку для снаряги Блейк? Она мне тут чуть палубу не разнесла! Слушай, или ты со своими делаете нормальную калибровку приводов обратной связи в СЖОшках, или я кое-кого в ближайшую мусорку кину. Догадайся с трех раз кого? – и хлестким махом пальца отключил связь, оставляя одного из техников раздумывать над его словами.
- Лады, теперь твой ствол… - отперев ящичек, Кайл вручил водителю сияющий свежеотполированным титаном корпуса пистолет.
- G.A.S.W MR2, стандартный армейский пистолет. 25 патронов, легкий корпус – за себя точно постоишь, красотка, снеговики не обидят…
- Ага, как бы сама их не обидела, - крутила эту титановую бляшку в руке ученая, примеряя ее в руке: система обратной связи костюма давала знать, что в руке водитель что-то держит. Опытные пользователи в таком костюме могут поднять и опустить яйцо, не разбив его.
- Наши парни откалибровали твой костюм, у тебя должен появиться статус оружия в руке. Еще должна быть система автоприцеливания, если ты держишь ствол навскидку. Это перекрестье такое, ты его видишь? – поводив глазами в стороны, Стефи не сразу заметила эти белые циферки «25 - 200» - и даже схему боепитания пистолета над счетчиком патронов, а также перекрестье по центру лицевого дисплея.
- Ага, вижу…
- Кончай уже пушкой махать, чай, не пугач! – водить в стороны заряженным армейским пистолетом – так себе удовольствие, и каким хером у этой бостонской девочки его не забрали, пока она кому брюхо не продырявила.
- Тут магнитный замок, на него вешай, - следуя указаниям Роджера, авантюристка прислонила его к пластине-кобуре.
- Оружие на предохранителе, присоединено, - высветилось уведомление на дисплее. Эх, хорошо, все-таки, что они высвечиваются в верхнем правом углу, а не по центру, мешая видеть.
- Так, еще аварийный комплект и сканер… Вот, в общем, - примагнитив сканер к левой ноге, а также к спине комплект, девушка, сначала осторожно, а потом уже чуть ли не бегом, подбежала к Кендре, которая уже была в таком костюме. Увидев свою подопечную у транспортного шлюза, ученая кивнула, и тут перед авантюристкой, только надевшей костюм, на дисплее появилось лицо Кендры, с теми же длинными рыжими волосами, так и норовивших попасть в нос.
- Это закрытый канал связи, будем общаться тут, ты, я, Рейчел и Роджер, а теперь в шаттл, - суметь услышать хоть чей-то крик, когда снаружи ветер под 200 км в час делать может и снежная пелена перед глазами, что дальше носа нихрена не видно – приятель, вот честно, по-братски… Где надыбал импланты такие, а? А если не импланты, хм, так смолива своего отсыпь, чую, с него плющит знатно… Ток начальство б не спалило твой галюничный бульон…
- Все на борту! – в течение пары минут уже и Роджер, как и два десятка человек на борту транспортника, были готовы к отправке на поверхность планеты, о чем недвусмысленно намекала дрожь дна шаттла и рев водородной турбины в транспортном терминале: эта махина покидала палубу «Бранденбурга»…
У меня есть странное ощущение: мы живём в эпоху, когда человечество наконец победило дефицит авторов — и тут же обнаружило дефицит читателей.
Писать теперь может каждый. Публиковаться может каждый. Высказываться может каждый. Соцсети превратили миллионы людей в маленькие издательства имени себя.
И в этом есть что-то прекрасное.
А потом открываешь ленту — и понимаешь: когда все говорят одновременно, тишина становится последним признаком культуры.
Раньше текст был событием. Его переписывали вручную, берегли, передавали, читали вслух, спорили о нём годами. Теперь текст часто живёт меньше, чем бутерброд: родился утром, получил три лайка, был забыт к обеду, вечером уже стесняется собственного существования.
Но проблема не в том, что стало слишком много пишущих.
Проблема в том, что мы до сих пор не поняли новую роль читающего.
В древнегреческом языке слово ποιητής — «поэт» — первоначально означало не просто автора стихов. Оно связано с глаголом ποιέω: делать, производить, создавать. Поэт — это творец, делатель, создатель. В христианском Символе веры (на греческом языке) фраза «Творца неба и земли» звучит как «ποιητὴν οὐρανοῦ καὶ γῆς» (пиитин урану кэ гис). Здесь Бог выступает не как литератор, а как Архитектор и Создатель Вселенной из ничего.
Поэзию я бы объединил с прозой вообще, как творческий акт создания слова-логоса, создания новых идей и смыслов. То есть поэзия в глубоком смысле — это не рифма. Это акт создания смысла.
Но если писатель создаёт текст, то читатель создаёт его судьбу.
Без читателя даже самая глубокая книга остаётся просто красиво организованным одиночеством. Рукопись без читающего сознания — это не произведение, а спящий организм. Автор может дать тексту тело, но дыхание ему даёт только читатель.
И вот здесь начинается самое интересное.
Мне кажется, отношения «писатель — читатель» сегодня меняются так же радикально, как после изобретения печатного станка. Возможно, даже глубже.
Печатный станок сделал текст массовым.
Интернет сделал массовым автора.
А теперь нам предстоит сделать зрелым читателя.
Потому что в мире, где пишут все, главным творческим субъектом становится не тот, кто произвёл ещё один текст, а тот, кто способен распознать среди тысяч текстов действительно живой.
Читатель будущего — это не потребитель.
Не зритель с чашкой кофе.
Не палец, лениво скользящий по экрану.
Читатель будущего — это навигатор смысла.
Он не просто читает. Он отбирает, сравнивает, возвращается, цитирует, спорит, связывает тексты между собой, показывает другим то, что они могли бы не заметить. Он становится тем самым магнитом, который способен найти иголку в стоге сена.
А стог сегодня огромен.
Информационного шума стало столько, что проблема уже не в отсутствии свободы слова. Свободы публикации у нас более чем достаточно. Проблема в другом: свобода публикации без культуры внимания превращает мир в свалку криков.
Попытка решить это грубой модерацией убивает живое.
Попытка оставить всё как есть отдаёт власть шуму.
Значит, нужен третий путь.
Не запрещать мусор, а снижать вероятность его влияния.
Это очень важная мысль. Задача не в том, чтобы удалить всё плохое, глупое, поверхностное и пустое. Это невозможно, да и опасно. Задача в том, чтобы научиться выстраивать такие потоки внимания, где ценное имеет шанс быть найденным, а шум перестаёт автоматически захватывать повестку.
Как найти иголку в стоге сена?
Можно сказать грубо: сжечь стог и провести магнитом над пеплом.
Но в культуре стог нельзя сжечь один раз. Он появляется каждую минуту. Новые посты, книги, ролики, мнения, споры, мемы, признания, разоблачения, советы, крики души и крики маркетолога, который удачно притворяется душой.
Значит, фильтр должен быть живым и постоянным.
Первый фильтр — время.
Быстрые лайки часто показывают не ценность текста, а температуру толпы. Настоящая ценность проявляется иначе: к тексту возвращаются, его перечитывают, цитируют, советуют, защищают, с ним спорят спустя недели и годы. Время — единственный критик, которого невозможно купить надолго.
Второй фильтр — репутационные сети.
Но не репутация как популярность. Популярность слишком часто является шумом, одетым в костюм успеха. Настоящая репутация — это способность распознавать ценность там, где большинство ещё проходит мимо.
Человек, который регулярно находит глубокие тексты до того, как они становятся известными, со временем должен получать больший вес. Не потому, что он начальник вкуса. А потому, что он доказал точность своего внимания.
И таких «магнитов» должно быть много.
Разные сообщества. Разные читатели. Разные эксперты. Разные алгоритмы. Разные школы вкуса. Потому что один центр оценки неизбежно превращается в цензуру, даже если начинал с благородного желания спасти культуру.
Алгоритмы тоже должны измениться.
Сегодня они часто работают как скрытые редакторы: решают, что вы увидите, но не объясняют почему. Они делают вид, что просто показывают вам интересное, хотя на деле управляют вашим вниманием тоньше многих старых цензоров.
Алгоритм будущего должен быть не приговором, а навигацией.
Он не должен говорить: «Вот что важно».
Он должен говорить: «Вот разные способы искать важное. Выберите, чьей оптике вы доверяете».
И вот тогда читатель действительно становится не менее творческим, чем писатель.
Писатель создаёт один текст.
Хороший читатель создаёт пространство, в котором этот текст может быть услышан.
Писатель рождает смысл.
Читатель проверяет, способен ли этот смысл жить среди людей.
Писатель говорит.
Читатель превращает одиночный голос в разговор.
Поэтому, возможно, будущее литературы зависит не от того, сколько у нас появится новых авторов. Авторов уже достаточно. Даже слишком достаточно. Будущее литературы зависит от того, появится ли у нас новый тип читателя — внимательный, свободный, требовательный, щедрый, способный не только потреблять тексты, но и выращивать вокруг них живую среду.
Потому что настоящая культура начинается не там, где много пишут.
Она начинается там, где умеют читать так, чтобы другой человек снова захотел сказать правду.
Сочинения Т. Н. Грановского (1856)
...Мы помним даже, что один полубездарный компилятор, открывший,
Рассудку вопреки, наперекор стихиям,
что Англия обширнее России, и тем заставивший иных возыметь выгодное мнение о его знаниях,— помним, что он в какой-то географической или статистической статейке дерзнул вставить замечание, что Тамерлан был ничтожный человек, которого могут считать достойным внимания истории только тупоумные и безнравственные люди. Вы, может быть, и не догадались, что это был смертный приговор Грановскому, избравшему Тимура предметом одной из своих публичных лекций, читанных в 1851 году. Возражать подобным приговорщикам, конечно, не стоит; но нравственное уродство доходит иногда до такой нелепости, что интересно бывает рассмотреть причины, его образовавшие. Ценители литературных произведений разделяются на два класса: одни имеют настолько ума и знания, что могут судить о предмете по его внутренним качествам, понимать сущность дела; другие неспособны к этому, но недостаточному знакомству с делом или по непроницательности взгляда. Что ж остается делать последним, когда они одарены таким самолюбием, что непременно хотят делать приговоры о вещах, сущность которых не доступна их пониманию? Они хватаются за внешние признаки и, например, если дело идет о поэтическом произведении, руководятся именем автора: прочтите им «Бориса Годунова», сказав, что эту драму написал бездарный человек, они решат, что драма плоха; прочтите «Таньку, разбойницу Ростокинскую», сказав, что роман этот написал г. Лажечников, и они скажут, что роман хорош. Это люди простые и невзыскательные.
Лессинг, его время, его жизнь и деятельность (1856)
...Объясняя жизнь, служа посредницею между чистою отвлеченною наукою и массою публики, доставляя человеку облагораживающее эстетическое наслаждение, пробуждая ум к деятельности, литература всегда имеет большее или меньшее влияние на развитие народов, всегда играет более или менее важную роль в историческом движении.
Но как ни очевидно ее участие в истории, надобно согласиться, что очень редки в жизни человечества те случаи, когда литература, в строгом смысле слова, как мы здесь его употребляем,— то есть поэзия и ученые сочинения, писанные так, что читаются всею массою публики, а не одними специалистами,— редки те случаи, когда литература бывала в историческом движении главною, преобладающею силою. Почти всегда литературные влияния оттеснялись, в развитии народной жизни, на второй план другими, более пылкими чувствами или материальными практическими побуждениями: соперничеством племен и держав, религиею, политическими, юридическими и экономическими отношениями и т. д. Точно такова же была почти всегда и судьба науки.
...Действительно, литература почти всегда имела для развития человеческой жизни только второстепенное значение. Так, например, в древнем мире мы не замечаем ни одной эпохи, в которой историческое движение совершалось бы под преобладающим влиянием литературы. Несмотря на все пристрастие греков к поэзии, ход их жизни обусловливался не литературными влияниями, а религиозными, племенными и военными стремлениями, впоследствии, кроме того, политическими и экономическими вопросами. Литература была, подобно искусству, лучшим украшением, но только украшением, а не основною пружиною, не главною двигательницею их жизни. Римская жизнь развивалась военною и политическою борьбою и определением юридических отношений; литература была для римлян только благородным отдыхом от политической деятельности. В блестящий век Италии, когда она имела Данте, Ариосто и Тассо, также не литература была основным началом жизни, а борьба политических партий и экономические отношения: эти интересы, а не влияние Данте, решали судьбу его родины и при нем и после него. В Англии, гордящейся величайшим поэтом христианского мира и таким числом первостепенных писателей, какого не найдется, быть может, в литературах всей остальной Европы, вместе взятых,— в Англии от литературы никогда не зависела судьба нации, определявшаяся религиозными, политическими и экономическими отношениями, парламентскими прениями и газетною полемикою: собственно так называемая литература всегда имела только второстепенное влияние на историческое развитие этой страны. Таково же было положение литературы почти всегда, почти у всех исторических народов.
Исключений из этого обыкновенного порядка случаев, когда литература являлась действительно главною двигательницею исторического развития, очень немного. Немецкая литература последней половины прошедшего и первых годов нынешнего века есть одно из самых важных между этими редкими явлениями.
...В пятьдесят лет литература совершила для прочного блага немецкого народа более, нежели когда-нибудь было совершено всеми другими общественными силами для какого-нибудь народа во сто, в двести лет. Немецкая литература застала свой народ ничтожным, презренным от всех и презирающим себя, не имеющим даже никакого сознания о своем существовании, грубым до средневекового варварства в одних слоях, развращенным до нравов времен Регентства в других слоях, ничего не желающим, ничего не надеющимся, безжизненным. Она дала ему сознание о национальном единстве, пробудила в нем чувство законности и честности, вложила в него энергические стремления, благородную уверенность в своих силах. В половине XVIII века немцы, во всех отношениях, были двумя веками позади англичан и французов. В начале XIX века они во многих отношениях стояли уже выше всех народов. В половине XVIII века немецкий народ казался дряхлым, отжившим свой век, не имеющим будущности. В начале XIX века немцы явились народом, полным могучих сил,— народом, которому предстоит великая и счастливая будущность,— народом, готовым дать начала обновления для всех других европейских народов, если бы тот или другой из них нуждался в посторонней помощи для своего обновления. Все это совершила литература, наперекор бесчисленным препятствиям, без всякой посторонней помощи, и Шиллер имел полное право прославить немецкую поэзию за то, что ею возвеличен немецкий народ и никто не делит славы этой с немецкими писателями.
...Суворов, конечно, был гениальнее Кутузова и Барклая-де-Толли; но дело, совершенное Барклаем и Кутузовым, бесконечно превышает своим историческим значением все дивные подвиги Суворова. Так, Мильтон и Данте, по поэтическому гению, быть может, выше Гёте и Шиллера; но в истории человечества Гёте и Шиллер занимают гораздо более значительное место.
...Так было и с немецким народом. Англия и Франция во всех отношениях стояли выше Германии в конце XVII века. Влияние их на Германию было неизбежно. Оно отразилось во всех сферах жизни, сначала чисто формалистическим образом,— и на первый раз следствия сближения казались неблагоприятными для Германии: мы видели, как сначала были развращены французским влиянием высшие классы, как обессмыслена была литература подражанием французской и английской. Но это было только неизбежное временное зло, предшествующее прочному благу и несущее в себе семена его. Да и само по себе это зло было злом только по сравнению с идеалом народной жизни в будущем, а вовсе не по сравнению с предшествующим ее состоянием. Какова бы ни была подражательная немецкая литература, все ж это была литература, принадлежащая периоду цивилизации, какой прежде не имела Германия. Каковы бы ни были пороки и злоупотребления, введенные в государственную жизнь подражанием французскому двору, бедствия, от них происходившие, были ничтожны в сравнении с тем злом, которое происходило от учреждений и обычаев, развитых самою германскою жизнью: корнем зла был произвол, с одной стороны, подобострастие и апатия, с другой; а эти отношения не были занесены из Франции: они выросли на немецкой почве.Ссылка
Всем добра, дорогие читатели!
Знаете, у меня в жизни периодически происходит один и тот же диалог. Стоит мне заикнуться, что вечером сяду за роман, как обязательно найдётся кто-то из знакомых бизнесменов или технарей, кто скажет: "Ну зачем тебе эти сказки? Лучше бы что-то полезное почитал". Сегодня как раз такой случай, попробую порассуждать над данным вопросом.
Смотрите, какая штука. Люди, которые кидаются фразой "художественная литература бесполезна", обычно свято верят в свою любимую бизнес-книжку про то, как бедный папа стал богатым. И вот в чём ирония: эта книжка про папу — тоже выдумка, причём выдумка так себе. То есть человек ругает выдумку одного сорта, искренне восхищаясь выдумкой другого сорта, просто менее талантливой. Разница не в том, придумано это или нет, придумано абсолютно всё, дело в качестве и в том, что это придуманное с тобой делает.
Кстати, есть отличный юридический термин — эффект Расёмон, если кто не в курсе, названный по фильму Куросавы. Проще говоря, это когда несколько свидетелей одного и того же преступления рассказывают о нём совершенно по-разному, и никто из них не врёт преднамеренно, просто память человека вообще устроена так, что она достраивает и додумывает. Получается забавная вещь: даже самый честный рассказ о реальном событии всё равно немного вымысел. Так какая тогда, по большому счёту, разница между "выдумкой" и "правдой", если и то и другое проходит через одну и ту же несовершенную человеческую память?
Почему без художественной литературы (сказки) не было бы никакой цивилизации?
Тут меня всегда добивает один исторический факт, который почему-то мало кто вспоминает. Письменность вообще-то изобрели не для романов — финикийцы придумали алфавит, чтобы вести учёт товаров: сколько чего и почём. Бухгалтерия, по сути. А вот греки взяли этот инструмент и сделали с ним что-то совершенно не то, для чего он предназначался — начали сочинять «Илиаду» и «Одиссею». Про каких-то выдуманных богов, которые дерутся за какой-то условный город. Чистой воды бесполезная трата алфавита, если рассуждать в логике современного эффективного менеджера.
И знаете что? Именно с этого "нецелевого использования" письма и началась вся западная культура. И это не только про греков. Египтяне точно так же построили свою цивилизацию вокруг "Книги мёртвых", индийцы — вокруг "Махабхараты", у шумеров — Гильгамеш, у китайцев — "Троецарствие" и "Сон в красном тереме". Даже у майя и инков были свои эпосы, из которых потом, спустя века, вырастет магический реализм Маркеса. Возьмите любую цивилизацию и заметите что, в её фундаменте всегда лежит художественный текст, а не какой нибудь бухгалтерский отчет или декларация. Совпадение? Не думаю.
А теперь к тому, ради чего всё это, собственно, затевалось. Мышление — это ведь не про то, чтобы точно выполнять заданный алгоритм. Робот тоже отлично выполняет алгоритм, но мышлением это никто не называет. Настоящее мышление — это всегда какой-то парадокс. И вот художественный текст, в отличие от графомании, где всё предсказуемо от первой страницы до последней, как раз и построен на этом парадоксе. Герою всегда нужно принять решение, которое либо спасает его жизнь, либо губит его как личность, и в этот момент читатель вместе с ним вынужден выйти за пределы привычной логики, а порой и из зоны комфорта, о которой все так любят упоминать. А если верить нейробиологам, именно в эти моменты рождаются новые нейронные связи. Не тогда, когда ты по накатанной прокручиваешь у себя в голове одни и те же мысли, а именно тогда, когда сталкиваешься с чем-то, что не укладывается в привычный для тебя уклад бытия.
Ради чего вообще это читательское удовольствие?
И вот ещё момент, который меня лично зацепил больше всего. Есть такая штука — эстетическое удовольствие от текста, и оно устроено совсем иначе, чем удовольствие от вкусного ужина или премии на работе. Дофамин от текста, какой-то другой, более долгий, что ли. И вот смотрите, какая красивая мысль: Вергилий умер в первом веке до нашей эры, а Данте написал "Божественную комедию»" через тринадцать веков после его смерти, и в этой поэме они с Вергилием разговаривают как старые друзья. Причём Данте вообще-то знаком с Вергилием только по книге. Это ведь, по сути, форма бессмертия. Текст даёт автору возможность разговаривать с людьми, которых давно нет на свете, а читателю — прожить внутри книги те состояния, которые в обычной жизни ему бы никогда не достались: побывать в будущем, состариться раньше срока, влюбиться в чужую страну, которую ты никогда не видел.
Кстати о времени: у Пруста есть отличное наблюдение про то, что человек, находясь внутри своего собственного момента жизни, не может сам себя ни с чем сравнить — у него просто нет дистанции. А хороший роман умеет сжимать время: пропустить десять лет одним абзацем и показать одного и того же героя в разных возрастах, чтобы читатель наконец увидел то, что в жизни ему увидеть попросту неоткуда.
И да, сюжетов действительно немного.
Есть, конечно, возражение: мол, все сюжеты давно известны, Пропп ещё сто лет назад разобрал волшебную сказку по косточкам и нашёл в основе всего один и тот же механизм посвящения. Борхес вообще насчитал всего четыре сюжета на всю мировую литературу. И это правда. Но это как с автомобилями: у всех под капотом один и тот же двигатель внутреннего сгорания, а вот ощущения от старенькой копейки и новенькой спортивной машины — это две разные вселенные. Дело не в том, ЧТО рассказано, а в том, КАК это рассказано и в какой момент своей жизни ты это прочитал. Одну и ту же книгу в 20 и в 40 лет ты читаешь как будто два разных человека.
Так что в сухом остатке.
Мне кажется, спор "нужно читать художку или нет" вообще неправильно поставлен. Вопрос не в пользе в духе "что я вынесу практического", а в том, что литература — это единственный доступный человеку способ прожить больше одной жизни, потренировать мозг на парадоксах и хоть краешком коснуться того, что обычно называют вечностью. Как по мне, это уже само по себе неплохая практическая польза.
P.S. Если тема зашла — у меня как раз есть свои книги в жанре постапокалипсис и научная фантастика, почитать можно тут: https://author.today/u/crown81811/works.
Издалека начну. Вот была только аналоговая фотография и фотографов было в разы меньше. Только единицы из них назывались профессионалами. Вопрос «Почему?», никто не задавал. Профессионалов отличал профессионализм в работе, а не рецензии, ссылки, тираж. Одну только техническую сторону фотографии можно освоить только имея Призвание. Оптика, химия, физика, композиция, практика. Потом только на первый план выходят «Видение кадра» и «Смыслы». Появление цифровой фотографии можно сравнить с прорывом плотины. Всем и всё стало доступно. Каждый первый, не имея за плечами никакой школы, становился «фотографом». Да и, конечно же надо прибавить абсолютно новые цифровые непредсказуемые потоки распространения и нахождения публики для готового фотоматериала. Никаких рубежей, никаких барьеров, никакой цензуры, никаких сложностей. И запроса на Призвание тоже никакого. Положительная сторона - возможность любому попробовать свои силы! Отрицательная - запруженость индустрии, потеря ориентиров, размытость понятия «Профессионал», падение запроса на качество.
В писательском деле произошло, почти то-же самое. Индустрия(не самое точное определение) запружена, каждый первый гордо идёт с табличкой «Я Писатель/Я Блогер/Я Автор статей/Я пишу по два поста в день». Каждый готов поделиться своим опытом. На цензуру, такие «писатели» сердятся, на запрос о качестве тоже сердятся. Думаете, все они издаются и находят своего читателя? Нет. В этом вопросе и логику не найти. Да, есть издательства, книги и журналы и газеты. Многие представляют себя, как платформу для распространения трудов писательской деятельности. Куда более глобальными платформами, используемыми для распространения «трудов писательской деятельности» стали интернет ресурсы. Это действительно безмерно. Никто и не упомнит все названия предлагаемых платформ, владельцы которых, порой имея несколько раскрученных брендов, сливают потом всё в один источник, в первую очередь, своего дохода. Дзен, ЖЖ, ВК, Пикабу, ТекстQ, Telegram, Author.Today…
Все они по-разному ориентированы, то есть по своему себя позиционируют. У каждой своя публика(слово «читатели», мне кажется, очень громкое, для этой истории). Одни борются за интеллект, другие намеренно грубы и грязны. Основной общий посыл для потребителя: «Ничего личного, только бизнес». Две стороны. Любопытствующую, находящуюся в поиске читательскую аудиторию убеждают в том, что они сами выбирают, кого и чего читать. Авторов же, постоянно воспитывают. При каждой публикации. «Несколько советов для увеличения охватов: измените заголовок, добавьте фото…». Вашу статью, пост, рассказ могут «раскручивать», а могут и «закручивать». Алгоритмы понятны только владельцам ресурса. То есть, алгоритмы все озвучены и прописаны. Главные критерии «Хорошо» или «Плохо». С чьей колокольни?, вопрос без ответа. Может под этими табличками не только заявленное? Сомнение закрадывается. Главное, что авторы, они впрягаются в эти правила. Они пишут и пишут. От них ожидается пулемётная выдача продуманных, глубоких, чистых материалов. А, так не бывает! Но «авторы», уже приспособились. Какой-то цветной, цепляющий, обязательно умничающий материал они выдают. Каждая статья обязана «открывать глаза» обывателю. С платформы он должен уходить просветлённым, он должен уходить с чувством благодарности. Теперь, только, он узнал … как там было «на самом деле», как правильно стирать носки или готовить авокадо, на каком боку спать и как завести настоящих друзей, когда нужно ехать в Тайланд, куда вложить свои полторы копейки, сажать ли розы зимой, на подоконнике…
Материал должен быть литой, без сучка и задоринки. Написан авторитетно, с претензией, как минимум. А правда или нет, бабушка на двое сказала. Кто захочет проверять, тот энциклопедию бумажную не откроет, тот напишет запрос в поисковой строке и ответ ему выдаст тот-же ресурс… тот же человек, что статью написал. Удобно.
Понятно дело, что это не дело. Понятно дело, что для Писателей, по призванию, этот механизм … что абразив. Жесток и не нужен.
Потому и не видим мы настоящей Литературы, она попросту не вызревает. Ей нужна Свобода, она не может работать на чью-то бизнес идею. Ей нужна цензура, она не должна становиться свалкой, здесь не может быть места «всё прокатит».
Вопросы ответственности лежат в равной степени на всех; и на издателе и на читателе и на авторе. Что, такое, ты пишешь/издаёшь/читаешь? Что, такое, ты поливаешь?
«Арчер будет молчать» Мия Шеридан
В поисках нового начала Бри Прескотт прибывает в незнакомый город. Её внимание привлекает Арчер, одинокий молодой человек, которого местные жители считают глухонемым. Поскольку Бри свободно владеет языком жестов (научившись ему от отца), она пытается установить с ним связь. Однако она быстро понимает, что причина молчания Арчера гораздо глубже, чем просто немота. Это связано с давней городской загадкой, которая оставила свой след на каждом жителе. Бри намерена докопаться до истины.
