У вас когда-нибудь болел зуб? Так, чтобы челюсть как будто разламывалась? И вы мычите, бегаете по квартире, роетесь в ящиках, ищете обезболивающее, а проглотив таблетку, судорожно читаете в интернете, через сколько эта зараза начнёт действовать, потому что сил это терпеть больше нет.
А теперь к этой зубной боли давайте добавим стрельбу в ухе. Знаете, как будто железной спицей кто-то туда — тык, и вынет, потом опять — тык, и опять наружу... Какие ещё боли вам наверняка знакомы? Ну, может, страдания от жажды — два-три дня в пустыне без воды. Или с похмелья. Неделю-другую пил — и всё. Они, кстати, в чём-то схожи. Это когда пить или выпить охота так, что желудок сводит. Мозг не работает. Каждая мысль вызывает боль. Язык сухой и царапает дёсны. Кожа как пергамент. Руки трясутся, а сердце как натянутая ниточка.
И вот всё это до кучи представьте, на вас навалилось, и вы с этим живёте. Да-да... живёте, и ходите, и дышите, и вокруг на всё смотрите, хотя, конечно, вам на всё наплевать. Пока что. Пока эти страдания не пройдут. То есть пока вы не напились воды, не выпили водки, не закапали в ухо, не брызнули лидокаин в опухшую десну. И вот — отпустило. Фу-у-у-кх... Вздохнуть можно. И вернулся и слух, и зрение, и желание говорить с кем-то, и даже, может, посмеяться.
Всем это немного, но знакомо. И мне, конечно, тоже. Потому что происходит со мной регулярно — раз в месяц точно. Но, в отличие от всех вас, страдания мои раз в десять сильней описанных выше. Но это не физическая боль. Это страдания изнутри, внутри, это когда боль и желание сужают весь мир до одной точки, и ничего вокруг больше не существует.
И таблеток от этого недуга нет. Я, по крайней мере, не знаю таких. Есть только один способ избавиться от боли — передать её другому человеку. Я называю это передачей. Или убийством. Жертв я называю тушками. И тогда мои мучения превращаются в блаженство. Причём в такое, которое не знакомо ни одному человеку. В полицейских протоколах тоже пишут, что произошло убийство, жертвы, в газетах иногда пишут про них, как про пропавших без вести людей. Это, кстати, главное: жертва должна быть человеком. И, конечно же, живым. Извращенцев, забавляющихся с трупами, я бы брезгливо топил. Они сами не совсем люди, так, что-то недоразвившееся.
Моя жертва, в принципе, может быть любой. Я имею в виду — толстой, худой, большой, взрослой или наоборот. Мужского пола или женского. Страшно красивой или просто страшной. Главное — живой и в сознании. Чтобы видеть, как моё переходит в неё... Чтобы ей, жертве, было так же плохо, как было только что мне. А меня в этот миг отпускает. Эйфория и блаженство. И даже какое-то единение с чем-то тёмным, что рядом в этот момент обязательно есть. И это «что-то рядом» — оно не просто так. Оно тебя накрывает своим плащом, и ты под его защитой наслаждаешься процессом передачи... И никто тебе не помешает, потому что никто тебя не видит. Проверено не раз.
Сегодня это пригородная автостанция. На небе балтийский полумрак от туч. Запах дешёвого кофе, сырости и бензина. И вот она. Женщина в каком-то нелепом жёлтом пуховике. Как эти тётки выходят в таком из дома? Зеркала в прихожей нет, что ли? Нет, мимо — в ней слишком много скучного, она не даст нужного ощущения, её боль будет слишком пресной.
А вот парень у табачного киоска. Молодой, лет двадцати пяти. Кожаная куртка, резкие движения, в глазах — порция двойной здоровой жизненной наглости. Он ждёт кого-то, раздражённо смотрит на часы. Он сильный. Значит, когда я перелью в него свою боль, вспышка будет максимально яркой. Мой почти идеальный сосуд. Но, повернувшись к нему спиной, я понял, что нет. В нём самом полно чего-то тёмного, и моя боль в нём не поместится. Я вижу, ощущаю это спиной, затылком. Ладно, ищем следующего. Людей вокруг много. Если нет, то можно завтра. Но не дольше. Боль внутри уже горит. Горит третий день.
Вначале оно начинает как бы ворочаться внутри. И примерно на третью неделю после той прошлой тушки. И, кстати, по датам, по цифрам. Я заметил, что числа, когда это приходит, всегда нечётные. И время, когда меня наконец отпускает, тоже... Может, там, в этих чёрточках, кроется что-то. Не знаю. Но это не совпадение. И неделя, я знаю, будет или первая, или третья. Скорей всего, третья. Как сейчас. И число подходящее — сегодня 19 сентября.
А сейчас я стою на остановке, что около автовокзала. Людное место. Моё любимое. Поэтому я его берегу. Не рискую. Отсюда я только наблюдаю и ищу... Всё остальное я сделаю в другом подходящем месте. А то, что сегодня мне повезёт, я знаю. И поэтому боль почти вся собралась в моих руках. Она собрана и готова перейти к другому.
А вот, кстати, и он. Я его ещё не вижу, но почувствовал. Спиной, затылком. Там у меня глаз, конечно, нету. И я вообще не люблю, когда затылок или шея голые. Поднятый воротник или замотанный шарф — это визитка таких, как я. А всё потому, что мы беречь должны наше как бы второе лицо. Оно смотрит назад. Оно всегда смотрит назад, на то, что уже было. И видит только то, что надо было увидеть. Но проглядеть зато точно ничего не проглядит.
Интересно, как оно, то есть я, выглядит — моё второе лицо? Увидеть себя я, конечно, не могу, его можно только представить. Мне кажется, я вижу его иногда во сне. Оно щекастое и ехидное и похоже на настоящего меня... Как-то, помню, ещё студентом я даже пытался нарисовать его, то есть себя, на бумаге. Всё получается, кроме глаз. Говорят, в портрете самое сложное — это глаза. Эти глаза, конечно, не мои. Глаза, что со спины, если так их назвать, — это просто две чёрные дырки. Чьи они, куда и откуда эти глаза-дырки смотрят, я не знаю, но, конечно, догадываюсь. И очень хотелось бы заглянуть в них... Но увы.
И вот сейчас моё второе лицо, что с той стороны головы, где затылок, радостно улыбнулось. Оно увидело её, тушку, и даже, наверное, весело подмигнуло ей чёрным глазиком своим — что, дескать, дурёха, не слышишь свой голос внутренний, выперлась на улицу всё-таки... Ну, это и хорошо.
Мы с тушкой и какими-то людьми стоим на остановке. Шумят машины, сигналят, кто-то рядом громко говорит по телефону:
— Да нет же, пускай Ирочка меня дождётся, я буду через час, я уже на остановке.
Я тоже на остановке и Ирочку свою дождался. Неспеша поворачиваюсь к своей тушке. Надо же, а это мужичок. И годов постарше меня. Из тех, что, повзрослев, так и не становятся взрослыми. Ну, тебе уже и не стать. Джинсовая куртка, очки тёмные, волосёнки жидкие, длинные в хвостик и с проплешиной. Недоросль старый. Наверняка дома гитара есть. И дырка в ухе. Пока не видно, потом обязательно отрежу, посмотрю.
Остановка на вокзале длинная, как перрон. Сюда приходит много автобусных маршрутов. Вдоль дороги растянулись закусочные с запахом горелого масла. Играет вечный Газманов. Моя тушка курит немного в стороне ото всех и рассматривает проходящих женщин. Такой смешной. Не надо смотреть. Надо делать. Ты и так, видимо, всю жизнь только и пялился... Глаза его я, пожалуй, тоже заберу с собой. Сюда потом принесу и оставлю тут же. Пускай дальше смотрят.
Если бы была возможность, то, конечно, тушку надо по частям разбирать. Но это сложно. Я забираю с собой только что-то небольшое. Что можно унести не таясь. И то не всегда.
Мужичок увидал подходящий вдалеке автобус и засуетился. Торопливо втягивает в себя дым и жалостливо посматривает на сигарету — много ещё до фильтра. О да, ты и сам-то по себе с мелочной душонкой... Наверное, она тебе и не дала почувствовать, что не стоило сегодня тебе из дома выходить... И тем более, раз вышел, то идти сюда.
Люди с душой, которые привыкли спрашивать себя за что-то, они умеют себя понимать и слушать. Поэтому в какие-то дни интуитивно остаются дома или идут вопреки логике в обход пути чего-то, но остаются живы. Потому что внутренний голос не умеет кричать. Он тихо шепчет. Поди разбери. Этот вот дурак в джинсах не разобрал, конечно. Меня это радует.
А вот и его автобус. 19-й номер. Я даже не удивляюсь совпадениям в такие моменты. Это тем более не совпадения. Это судьба, карма, параллель, другой мир, называй как хочешь, но он есть, и вот он сейчас себя показывает. 19 сентября. Автобус номер 19. И умрёт этот волосатик тоже, наверное, где-то в 19 часов. Сейчас, правда, ещё пяти нет... Но, может, он по московскому, а не по нашему, калининградскому живёт. Вернее, почти жил.
Сажусь вместе с ним, но в разные двери. Он спешит вперёд, где свободное кресло, а я становлюсь посередине и спиной к нему.
Около меня люди обычно стараются не задерживаться. Кроме, пожалуй, стариков. Нет, пахну я очень даже хорошо. И вид у меня, уверен, не отталкивающий. Но вот стоять вплотную ко мне люди почему-то не хотят. Я усмехаюсь про себя...
А вот животные меня видят настоящим. Это факт.
Около меня девушка с мелкой собакой на руках. Собака рычит и зло гавкает на меня. Девушка никак не может её успокоить. Вначале удивлённо, а потом испуганно смотрит на меня, прижимает собаку к себе и выходит. Уверен, что раньше, чем ей надо.
Да... Животные нас видят. Это факт. Поэтому жертв, которые гуляют с животными, почти не бывает. Только грабитель или ещё какой придурок.
А ещё видят эти... как их... дети не очень развитые. Сколько раз замечал. Посмотрят на меня — и плачут сразу, жмутся к мамам своим. Но мне они не интересны.
Пока мы едем в автобусе, моё второе лицо будет любоваться найденной ей тушкой всю дорогу. Пусть насмотрится. Ему-то потом плохо видно, как и что происходит. Как моя боль переходит в его тело. Тушки человека, который попал мне в руки.
А сейчас внутри меня боль уже понемногу перемешивается с предвкушением. Оно похоже на то волнующее чувство, когда первый раз ждёшь поцелуя или близости. У меня, помню, было так. Да. По молодости. Тогда ещё, до болезни. Тогда я ещё радовался этим вещам. Сейчас, конечно, нет. Сейчас глаза и уши режет от чужого смеха.
Автобус дёрнулся и завернул к остановке. Мой мужичок встал и двинулся к выходу. Торопится, дурачок. Знал бы куда, так сидел, наверное, как приклеенный. Подъехали к каким-то то ли дачам, то ли частному сектору. Двери, зашипев, отворились. Голос из динамика сказал про остановку — какой-то «Бабушкин переулок». Тушка моя живо соскочила на тротуар, и я за ней. Хорошо, нас всего двое. Идём мимо остановки. Людей совсем рядом нет. Пригород. Пора начинать.
Вообще выход на охоту — это вам не расчётливый план гроссмейстера, не за шахматы сесть поиграть. Охота — это инстинкт голодного зверя. Я просто как на запах иду туда, где есть люди. Ещё позволяю тёмному плащу вести меня. А потом с ним ищу место, где людей нет. Как сейчас. Здесь только трое нас: я, тушка и то, что я называю плащом. Тёмная сила. Она уже тоже рядом. Прилетела, не опоздала. Поможет, укроет нас от чужих взглядов. И силу даст немеренную в руках. Подъездную дверь с ней я, к примеру, открываю без домофонного чипа. Просто рванув ручку.
Ни одного ещё такого, как я, не поймали сразу на месте. Люди нас просто не видят. Рядом будут проходить, чуть не перешагивая, но не заметят. Мы спрятаны этой тёмной силой, как плащом-невидимкой, когда мы вместе с жертвой.
Потом, конечно, надо быстро уйти. Идти, идти и не оборачиваться. Там уже нет ничего интересного. Там даже противно и неприятно. Потому что ты на две-три недели снова как обычный человек.
Я всё продолжаю идти за джинсовым мужичком по тропинке. Дистанция — тридцать метров. Я не прячусь в тенях, я просто иду с его скоростью, сливаясь с шумом вечернего пригорода. Иду даже в такт его шагам. Невидимый, скрытый чужим присутствием. Мужичок сворачивает в плохо освещённый переулок между заборами и домами. Как я и думал. Шаг становится быстрее. Пакет с инструментами в моём кармане мягко звякает, когда я засунул в него руку. Сердце стучит в ушах, как колокольный метроном, но это не страх. Это предвкушение. Я набираю воздух и ускоряюсь.
Он чувствует чужой шаг, останавливается, оборачивается, видит меня и открывает рот, чтобы что-то сказать...
Свет гаснет. Чернота. И долгий, глубокий, чистый выдох.
Будильник звонит ровно в 06:45.
Я открываю глаза. Никакой боли. Доброе утро, страна. Челюсть лёгкая, в ушах — идеальная тишина утра. Я чувствую, что отдохнул и выспался весь с ног до головы. Каждый палец, каждый сустав отдохнул и набрался сил. Мир вокруг снова обрёл цвета и резкость. Я вижу капли дождя на стекле, и они кажутся мне прекрасными. Настроение, как модно говорить сейчас, — просто огонь.
Другой огонь на кухне — яичница с салом готова, и чёрный кофе без сахара. Хотя нет, сахар добавлю. И шоколадка где-то припрятана тёмная. Сегодня можно. Потом я аккуратно мою за собой тарелку, вытираю насухо стол и раковину. Моя кухонька — это любимое моё место в квартире. Маленькое и уютное место. Большое уютным не бывает.
У меня тут старомодные занавески и полотенчики. А на стенах, на полке стоят декоративные глиняные тарелки. Как в старину в придорожных харчевнях. Я вообще больше люблю пусть декоративное, но под старину. В нём больше смысла.
А как вчера мне было тошно здесь, на кухне, но это было вчера. А сегодня я бы хотел, если бы пришлось мне умирать, то тогда именно тут. И пускай, как говорится, меня похоронят тут за плинтусом. Но умирать сегодня я точно знаю, что не буду. Вчерашняя чужая смерть отодвинула мою как минимум на месяц. Так что живём и радуемся жизни.
На мне свежая, почти хрустящая белая рубашка и тщательно отглаженные мной же брюки. В такие дни меня на работе сослуживцы называют накрахмаленным. И говорят:
— Во, Лёха, опять у тебя именины, что ли? Нагладился опять... празднует каждый месяц что-то...
Знали бы вы, глупые, только, что я праздную каждый месяц... Улыбочки свои не кривили бы уж точно.
В 08:15 я уже в офисе. Моё рабочее место — третий стол у окна. Стол мой стоит в кабинете с вывеской «Отдел логистики». А другая вывеска, что у входа в здание, — «Торговая компания „Квин и К“». Как это расшифровать, у нас никто не знает. Директор наш — Борис Аркадьевич Вельсман. К «КВИН» и «К» всяким отношения никакого не имеет.
Но мне это, конечно, и не интересно. Мои обязанности тут — сверять артикулы, забивать данные в таблицы Excel и отвечать на звонки поставщиков.
— Доброе утро, Алексей! — улыбается мне Леночка с ресепшена.
— Доброе утро, Лена. Отличный цвет шарфа, вам идёт, — мягко отвечаю я.
И я не вру. Мне действительно не жалко сделать ей комплимент. Сейчас я люблю этот мир. Я сыт. Я абсолютно безвреден, дружелюбен и исполнителен. Мне все нравятся, и я надеюсь, им тоже.
Начальник Вельсман ценит меня за то, что я никогда не ввязываюсь в офисные интриги, сдаю отчёты в срок и не канючу о деньгах. Сослуживцы — за мой незаметный подхалимаж и внешнюю учтивую интеллигентность.
Вечером я пойду в супермаркет, накуплю вкусняхи, может, вина, зелень, свежий багет и сыр. Дома включу какой-нибудь старый джаз, буду читать книгу про старинную архитектуру. Или про Алису и кролика. Потом навещу пожилую соседку из 112. Пожилую интеллигентного вида Шапокляк из мультика. Помогу ей принести пятилитровую бутыль с водой. Она назовёт меня «Лёшенька и святой человек».
Соседка у меня пока оставлена на сладкое. Я любуюсь ей, как сладкоежка пирожным, что лежит у него в холодильнике. Когда-нибудь я обязательно займусь этим уже подсохшим десертом. А пока, чтобы десерт окончательно, так сказать, не высох, я ношу ему воду. Пять литров. Пусть захлебнётся, не жалко.
Я буду жить этой тихой, размеренной, кристально чистой жизнью день за днём. Семь дней. Десять дней. В конце второй недели я замечу, что кофе стал терять вкус. Через пару дней Леночка на ресепшене начнёт меня слегка раздражать. Ещё через день я побоюсь остаться с ней один на один, чтобы не сорваться.
А в ухе снова едва заметно, словно кончиком иглы, кольнёт первая микроискорка будущей боли. А потом заноет челюсть, и опять жажда и сушь пустыни. И боль и темнота в голове. И откроются в поиске дырки-глаза на затылке. Это мой таймер запустился снова. На новую передачу...
