Живопись 17 века отпугивает дилетанта своей полнотелостью и укорененностью в реальности. Нет-нет, дилетант выдергивает из этого нераздельного и полноводного потока свои дурацкие «тайны» вроде веласкесовских «Менин», или Вермеера, или кое-что из мифа о Рембрандте, или что-то из Караваджо. Но в своей целостности 17 век для сегодняшнего широкого зрителя не привлекателен. Ему, широкому зрителю, по сути остающемуся ребенком и уже насовсем варваром, ближе какие-то неправильности, выразительности и гипертрофии живописных примитивов. Или же опять та же, будь она не ладна, «тайна» Леонардо, или эдакий живописный рок-н-ролл безумца и не признанного гения Ван Гога, или сверхдетализация старонидерландских картин 15-16 вв. Словом пожирателя и гурманам «тайн» и «загадок» прозрачная и полнотелая, богатая оттенками и осбственно наконец-то научившаяся рисовать живопись 17 века не очень нравится. В ней нет варварской степенности и смешной торжественности какого-нибудь Пеьро делла Фраческо, чудовищных гипертрофий Пармиджанино, многолюдья пестрого и цветастого Карпаччо, живописной атлетитки Луки Синьорелли и Микеланджело, эдакой идиллической и пасторальной жеманности Боттичелли и прочего подобного.
Здесь все сложнее, как взрослая, полноценная жизнь сложнее детства или инфантильной старости. За что и как сегодня любить, например, Пуссена? Это вопрос вопросов. У него там какие-то мифологические персонажи с идиотскими именами и странно запутанными и жутко условными (для сегодняшнего уха) сюжетами и страстями. Еще можно как-то любить уют и несравненную придуманность его пейзажей, но те картины, в которых одетые, полуодетые и раздетые мужчины и женщины…Что с ними делать? Как и за что их любить и понимать?
Или пейзажи Лоррена? Или религиозные (не портретные) композиции Ван Дейка? Или груды мифологического и историйного мяса Йорданса? Или картинки с ангелами и прочими небесными жителями Мурильо? Или просто портреты Веласкеса? Или эскизные по технике, кажущиеся недорисованными портреты Хальса? Или совсем непонятные композиции Сурбарана и Риберы? Или какие-то отрешенные и почему-то для многих странно банальные болонцы? Или совершенно скучные для многих последние художники осевого для европейской живописи 17 века, которых занесло по прихоти хронологии в век 18-й – Ватто и Тьеполо, Фрагонар и Буше, Беллотто и Каналетто, Креспи и грез, Шарден и Демарн, Пьяццетта и Ротари, Робер и Батони, Менгс и…Собственно Ватто, Фрагонар и Тьеполо – подытоживающие этот век недосягаемые вершины.
17 век, осевой век, полон тайн, только настоящих и крайне неудобных для дилетанта тайн. Он, дилетант, настоящие тайны в истории искусства искать не умеет и вообще не там он их ищет.
Пожалуй, главный вопрос про 17 век – за что и как любить сегодня божественного Рубенса, который является краеугольной фигурой для того века. Живопись 17 века – это искусство вечного возвращения. Все, кто по молодости, по глупости, невежеству и наивности блудил со всевозможными «тайнами» и непонятыми «гениями», если они вменяемы, трезвы и умны обязательно будут вечно возвращаться к Лененам и Гверчино, Лебрену и Терборху, Рембрандту и Рубенсу…они обязательно будут возвращаться к к полноте и правде жизни, эталонной режиссуре жеста и торжественности и страстности Веры. Живопись 17 века – это гимн жизни и человечности, это завпечатленная воля к жизни и к свершениям, к развитию. Это завпечатленные грезы и фантазии хороших, не изломанных и не треснутых, познавших таинство Нормы людей.
17 век – это безусловно век торжества живописи как искусства, как ремесла, как профессии. Собственно в 17 веке случилось все самое главное в истории западноевропейского рукорисования. Дальше были локальные бунты неупокоенной художнической гордыни по дороге вниз, назад, к варварству. После позднего Тициана, Рембрандта, Рубенса, Ватто, Фрагонара, Шардена, Веласкеса и Мурильо в масляной живописи собственно делать было уже нечего. Они все сделали. С тех пор технически и ремесленно никто не ушел дальше. Даже импрессионисты. Можно собрать целую галерею операционного, интуитивного импрессионизма в живописи 17 века. В пейзажной графике Рубенса и пейзажной живописи Л. Ваддера, в натюрмортах Рейкхальса и Кухнях В. Кальфа, пейзажных картинах Гойена и А. Кейпа и т.д.
Импрессионизм ведь прост на самом деле. Он прост, потому что замахивался на очень простые и почти одноклеточные художественные и содержательные задачи. Импрессионизм – это искусство эскапизма, бегства из сложности, из оскала резко усложнившейся, саморазоблачившейся и озверевшей реальности и современности. Импрессионизм был искусством невидения и неведения. За редчайшими исключениями вроде предтечи Курбе и отчасти Мане. Импрессионизм – это пример движения навстречу зрителю-потребителю, когда эстетика подготовительных материалов становится главным методом. Строго говоря, операционные импрессионизм и фовизм, кубизм и пуантилизм были всегда. От графики Луки Камбьязо до скетчбуков Тернера. Импрессионизм прикончил самою культуру завершенности и законченности, авторской ответственности. После уже опознаваемо и зримо законченной (значимой) живописи на Западе не было. Преимущественно, в главном уже не было.
17 век – это время способности к завершенности художественного произведения. Любопытный парадокс. Старые живописцы с головой были погружены в рынок. Немногое из-под их кисти выходило не на заказ. Однако е художнической самости и творческой независимости в них было гораздо больше, чем во всевозможных «истах», которые буквально жаждали признания со стороны публики и маршанов.
Любой нормальный и способный копить опыт и учиться, расти потребитель искусства будет неизменно, вечно возвращаться к искусству 17 века, которое и было собственно искусством, в строгом смысле искусством. 17 век нам абсолютно понятен. Понятен полнотой отображения реальности. Собственно 17 век показал впервые в истории портрет современности, мозаичную полноту социального и индивидуального существования человека.

"Я, разумеется, очень рад, что мои произведения переводятся на русский язык. Среди всей современной иностранной литературы нет такой, которая оказала бы на японских писателей и даже скорее на японские читательские слои такое же влияние, как русская. Даже молодежь, не знакомая с японской классикой, знает произведения Толстого, Достоевского, Тургенева, Чехова. Одного этого достаточно, чтобы стало ясно, насколько нам, японцам, близка Россия... Тот факт, что современная японская литература испытала на себе огромное влияние современной русской литературы, объясняется, несомненно, тем, что современная мировая литература в целом испытала на себе огромное влияние современной русской литературы. Но еще более важная проблема заключается в том, что объяснение этому, как мне думается, следует искать в сходстве характеров русских и японцев. Мы, современные японцы, благодаря произведениям великих русских реалистов в общих чертах смогли понять Россию. Постарайтесь и вы, русские, понять нас, японцев. (Мы, японцы, чувствуем себя в мире совершенно одинокими в сфере искусств, исключая изобразительное и прикладное.) Среди современных японских писателей я не самый крупный. Более того, я даже сомневаюсь, самая ли я подходящая фигура, с которой следовало бы познакомить Россию. Япония после 1880 года родила множество талантов. Эти таланты либо, подобно Уолту Уитмену, восславляли человека, либо, подобно Флоберу, правдиво рисовали жизнь буржуазии, либо, наконец, воспевали традиционную японскую красоту, присущую одной лишь нашей стране. Если вслед за переводами моих произведений русские познакомятся и с произведениями этих талантов, радоваться буду не я один. Мое предисловие кратко, но его написал японец, который считает ваших Наташу и Соню нашими сестрами. С этой мыслью и читайте написанное мною".

(Из предисловия Акутагавы Рюноскэ к русскому изданию своих новелл).