Также можно часто услышать о пользе постов, например по системе 5:2, когда два дня в неделю предполагается не есть больше 600 калорий. Ещё можно вспомнить о важности здорового сна. Бессонница старит, а именно повышает риск возрастных заболеваний, включая Альцгеймера и рак. Но высыпаться – хотя бы доставляет удовольствие. А вот когда постишься – неизбежно хочется жрать. И это проблема. Биг Фарма с удовольствием бы придумала такую пилюлю, которая бы позволила не отказываться от любимой печеньки. Но для этого следует сначала разобраться, что происходит с нашим обменом веществ во время голодания.

Автор начинает свой рассказ с исследований фирмы Ayerst. В 1964 году в поисках природных антибиотиков они  пытались узнать, почему жители острова Пасхи не болеют столбняком, несмотря на то, что всё время ходят босиком. Они обнаружили в тамошней почве бактерию Streptomyces hygroscopicus, которая выделяла вещества, замедляющие рост грибов. Активный компонент назвали рапамицином, ведь аборигены называют свой остров Рапа Нуи. Позднее выяснилось, что это вещество является хорошим иммунодепрессантом и эффективно против твёрдых опухолей, бороться с которыми особенно сложно. Правда, никто не мог понять механизм его действия. И долго бы ещё не понимали, если бы в швейцарском городе Базеле не сошлись два американца и один индус: Джо Хейтман, Майкл Холл и Рао Мовва. Работая с дрожжами, они открыли белок, на который нацелен рапамицин. Они назвали его TOR (target of rapamycin). Уже потом американские команды исследователей нашли полный аналог у млекопитающих, mTOR.

Холл понял, что TOR контролирует рост клетки путём активации синтеза белков в клетке, когда есть, чем питаться. Добавь рапамицина – и клетка станет голодать даже при наличии питания. Как и автомобиль, клетка не зафурычит, если не нажмёшь на газ, даже с полным баком. Это открытие оказалось покруче объяснения иммунодепрессантности рапамицина! TOR быстро превратился в один из популярнейших предметов для исследования.

Одной из важных его функций является то, что он подавляет аутофагию при наличии питания и отсутствии стресса. Из этого следует, что для включения её не обязательно голодать. Достаточно просто принять рапамицин. И действительно: даже короткий курс улучшает здоровье и продолжительность жизни у мышей. И, несмотря на то, что он иммунодепрессант, даже улучшает некоторые аспекты иммунного ответа. Некоторые учёные были настолько впечатлены, что сами стали тайком пытаться омолодиться новым средством. Автор же предупреждает, что человек – не лабораторная мышь. У него своё окружение, переполненное патогенами.

Но почему рапамицин, закрывая одну из важнейших магистралей клетки, может приносить пользу? Майкл Холл вместе с Михаилом Благосклонным предложили объяснение этого парадокса: в молодости, когда тело должно развиваться, TOR выполняет важную функцию, способствуя росту клетки. Потом же он просто не может отключиться, даже тогда, когда рост уже будет не на пользу.

Известно, что долгожительство наследуется. Данные, полученные после изучения 2700 датских близнецов, дают основания утверждать, что степень влияния генетических различий на продолжительность жизни составляет всего лишь 25%. При том, что это – результат действия большой группы генов.

Но крошечная нематода под названием Caenorhabditis elegans опровергла этот вывод. В науку её ввёл кембриджский профессор Сидней Бреннер. Выбрал её он потому, что она является удобным для исследования организмом. Один из его коллег Джон Салстон отследил генезис всех 900 клеток червя и с удивлением обнаружил, что некоторые из них запрограммированы погибнуть на определённой стадии развития. Кроме этого, нематоды могут впадать в оцепенение, называемое немецким словом «дауэр», и оставаться в этом состоянии в живых не пару недель, как обычно, а до двух месяцев, пока снова не найдётся еда.

А вы хотели бы жить до 300 лет? То-то. Томас Джонсон принялся выводить червей-мутантов, у которых продолжительность жизни колебалась между 10 и 31 днями. Что ж это, если не гены? Но нематода – простой организм. Ей хватает одного гена, который Джонсон назвал age-1. Ему долго не верили, пока не нашли ещё один подобный ген. Его назвали daf-2.

Нащупать ген – хорошо. Но ещё лучше было бы выяснить механизм его действия. Это было непростой задачей, которая стала поддаваться после секвенирования daf-2. Он кодирует рецептор, реагирующий на инсулиноподобный гормон роста IGF-1. Этот рецептор запускает целую цепь событий, которая заканчивается подавлением транскрипционного фактора daf-16. Фактор этот включает большое количество генов, которые помогают червю выжить в состоянии дауэра и продлевают жизнь.

Возможное влияние гормонов роста на продолжительность жизни может объяснить тот парадокс, что, несмотря на то, что более крупные животные живут дольше мелких в силу замедленного обмена веществ, в пределах вида дольше живут более мелкие особи.

Кто-то может сказать, что мало жить долго, нужно ещё жить хорошо. Но эти нематоды в дауэре не только живут дольше, они и выглядят и действуют не по годам свежо. Сильная связь между IGF-1 и продолжительностью жизни обнаружена не только у червей, но и у других животных. Рецептор этот есть и у мух, и у мышей, и у нас, причём у нас с мышами есть два гена, его кодирующих, один от отца и один от матери. Выбивание одного из этой пары удлиняет жизнь мыши без видимых последствий для здоровья.

Но, как уже сказано выше, люди – не мыши. С людьми нужно быть осторожными, ведь биохимия клетки -  чёткий выверенный процесс, вмешательство в который может навлечь нехорошие последствия. Низкий уровень IGF-1 усиливает секрецию гормона роста, который действует много на что, в том числе выпускает жир из жировых клеток. А это уже риск диабета. Именно поэтому интерес учёных обращён сейчас на метморфин, который является лекарством против диабета. Механизм его действия сложен и не до конца ясен, но тем не менее: он продлевает жизнь и улучшает состояние здоровья. На ком проверили? На мышах, конечно! Однако результаты ранних исследований оспорили, вопрос остаётся достаточно тёмным.

Тем не менее, научное свидетельство пользы умеренности в еде можно сказать, что получено. Осталось рассказать о третьем семействе генов старения, которое было открыто профессором MIT Леонардом Гуаренте. Его команда показала, что ген под названием Sir2 влияет на продолжительность жизни дрожжей, и делает это, увеличивая число раз, которые может делиться материнская клетка до её истощения. Добавим этого гена червю или мухе – и они также проживут дольше. И да, этот ген есть и у человека тоже. Sir2 оказался способным на удаление ацетиловых групп с хроматина, что приводит к снижению активности вблизи к концам хромосомы и влияет на время жизни. Что интересно: когда клетка голодает, Sir2 не активируется, поскольку ему недостаёт фермента NAD. Мутация этого гена снижает пользу голодания у мух и дрожжей, а у червей этот ген работает в присутствии фактора daf-16, с которым мы познакомились во время рассказа о гормоне роста IGF-1. Вот так кусочки пазла стали складываться в единую картину.

Публикация результатов Гуаренте породила большой энтузиазм геронтологов. Многие кинулись искать положительное влияние сиртуина (семейства генов Sir2) на здоровье человека. Пошли расти стартапы. Один из энтузиастов, австралийский биолог Дэвид Синклер, обнаружил, что сиртуин стимулируется ресвератролом из красного вина. Ничего, что для должного эффекта нужно выпить тысячу бутылок, хайп ведь сам себя не сорвёт! Однако адвокатам сиртуина пришлось выслушать много критики в свой адрес, из которой следовало, что в этом деле ещё слишком много белых пятен. Но это не помешало фармагиганту GlaxoSmithKline приобрести компанию Синклера Sitris Pharmaceuticals за гигантскую сумму в 720 миллионов долларов. И это в 2008 году! Несмотря на поутихший оптимизм, Синклер по-прежнему топит за ресвератрол. Но тот факт, что первооткрыватели из лаборатории Гуаренте отошли от этой темы, говорит сам за себя.

Вне зависимости от взлётов и падений к сиртуину, серьёзный интерес остаётся к самому ферменту NAD, который играет важную роль в клеточном обмене веществ. Тело производит его при помощи витамина B3. Снижение его уровня с возрастом влияет и на мозг, и на другие важные функции. Как вы уже наверное догадались, на деле продажи прекурсоров NAD уже делается солидный многомиллионный бизнес. В то время как эксперты говорят, что они не продлевают жизнь, хоть и приносят пользу при, например, заживлении ран. Что ж, желание наживы на стремлении жить долго – вещь далеко не новая в этом мире.

Нематода C.elegans уже послужила человечеству, предоставив материал для прояснения работы нервной системы, хоть и имеет всего 302 нейрона. Я рассказывал об этом в обзоре книжки Макса Беннетта. Теперь она помогла обнаружить ген старения. Очень полезный червь оказался, надо сказать! Похоже, мы не так уж далеко ушли от него в своём развитии.

Несмотря на то, что у всех них одинаковый ДНК-код, клетки организма все разные, хоть все они получились из одной оплодотворённой яйцеклетки. Эта тотипотентная клетка стала делиться, дав начало клеткам «широкого профиля», которые называют плюрипотентными. Унипотентные потомки этих клеток получили твёрдую специализацию. Они дают начало только клеткам своего же типа.

Этот процесс можно обратить. Это случается естественным образом у некоторых организмов. А искусственным – продемонстрировал в 1958 году Джон Гёрдон, клонировав лягушку путём пересадки ядра из клетки кишечного тракта головастика в яйцеклетку с дезактивированным ядром. Это уже потом была овечка Долли. Гёрдон показал, что унипотентные клетки содержат один и тот же ДНК-код. Дифференцировка клеток – работа того самого вышестоящего уровня контроля. Кстати, несмотря на первоначальный энтузиазм, клонирование остаётся чрезвычайно неэффективной техникой создания потомства. Природа по-прежнему работает лучше нас.

Несмотря на то, что громадное большинство наших клеток специализировано, есть и плюрипотентные, которые мы называем стволовыми. Они позволяют нам регенерировать некоторые ткани. Да, вместо отрезанного пальца новый не вырастет, но потерю крови мы можем компенсировать. Степень плюрипотентности бывает разная. Костный мозг может делать только кровяные клетки, но не сможет произвести клетки печени. Однако эмбриональные клетки более гибки в этом смысле.

Учёные уже достаточно давно занялись поиском белков, регулирующих экспрессию генов и смогли установить несколько из них. Наконец, Синъе Яманаке удалось превратить взрослую специализированную клетку в плюрипотентную. Оказалось, что для этого нужно лишь четыре транскрипционных фактора. Не нужно больше ковыряться в эмбрионах, теперь мы сами можем делать стволовые клетки из обычных, которые называются iPS или индуцированными.

Транскрипционные факторы включают и выключают транскрипцию определённых участков гена, а сами они включаются и выключаются различными внешними стимулами. Они, таким образом, являются условным оператором клетки. Правда, операции эти далеко не всегда так просты и могут охватывать сразу несколько генов.

Сегодня мы знаем, что одним из самых распространённых средств выключения гена является метилирование (то есть добавка метиловой группы CH3) к основанию Ц (цитозин) в цепочке ДНК. В процессе развития клеток они метилируют свои ДНК в районе тех генов, которых они хотят выключить, и оставляют нетронутыми те участки, которые должны дальше работать. При этом узор метилирования передаётся клеткам-потомкам. Выключенные гены не включатся снова. Несмотря на то, что есть специальные ферменты, которые способны убрать метиловые группы и снова включить ген, многие эпигенетические изменения весьма устойчивы и даже могут передаваться между поколениями.

На самом деле всё ещё сложнее. Молекула ДНК не существует сама по себе, а окутана гистонами, образуя так называемых хроматин. Гистоны сжимают ДНК в компактную форму, позволяя ей поместиться в узком клеточном ядре.

Однако это сжатие порождает проблему: как добраться до нужного участка, чтобы прочитать его? Клетка делает это, помечая отдельные гистоны теперь уже не метиловыми, а ацетиловыми группами. Итак, ген можно выключить метиловой группой на цистеине, а включить ацетиловой на гистоне. И оба процесса обратимы. В процессе развития клетки эти пометки, накладываемые одна за другой, приводят к постепенной специализации клеток в различные ткани.

Какое это имеет отношение к нашему старению? Самое непосредственное. Калифорнийский профессор Стив Хорват открыл сильнейшую корреляцию между узором метиляции и возрастом человека. Он локализировал добрую полтысячу участков, которые могут предсказать не только смертность, но и риск рака, и период активной здоровой жизни, и риск Альцгеймера. Одним из самых экстремальных примеров влияния эпигенетики на продолжительность жизни могут служить пчелиные матки. Маткой может стать любая личинка, но специальный уход и питание даются не любому. Эти факторы создают специальный эпигенетический узор, что выражается в том, что матка может жить годы, в то время как рабочая пчела погибает где-то через полтора месяца.

Вопрос о том, как это работает, остаётся сложным. Похоже на  то, что эпигенетические процессы идут по расписанию. Включился ген – организм развился и оставил потомство, а что с ним потом случилось – эволюцию уже не интересует. Также выключение некоторых генов может предотвратить перерождение клетки в раковую. Да, состаришься и проживёшь меньше, но и не умрёшь раньше времени.

Можно ли при таких обстоятельствах отмотать время назад? Да! Это случается при каждом новом зачатии. У нас как минимум три способа сбросить генетические часы. Во-первых, путём сильных механизмов восстановления ДНК клеток зародышевой линии. Во-вторых, посредством строгой селекции яйцеклеток и сперматозоидов. И в-третьих, через стирание почти всех эпигенетических меток и добавление новых в оплодотворённой яйцеклетке, содержащей два про-ядра. Почти всех, но не всех. Что-то из эпигенетики достаётся от отца, что-то от матери. В этом свете автор удивляется, что клонирование вообще удаётся.

Но перепрограммирование клеток нам нужно не столько для клонирования, сколько для регенерации. С её помощью мы сможем восстанавливать повреждённые или даже утраченные органы, включая мозг. А что же это, если не омоложение?

Со временем испортиться может не только геном, но и белки в клетке. Они начинают работать неправильно, так что человек может получить Альцгеймера или Паркинсона. Или ещё нечто подобное. Мы уже знаем, что клетка может распознать дефекты ДНК. Дефектные или просто не нужные более белки она тоже может найти, чтобы после этого разобрать их на части. Первую линию защиты образуют шапероны, которые возвращают белкам их правильную форму. При более серьёзных нарушениях белок может быть помечен для разрушения убиквитином. Если не поможет, дело может дойти до замедления и сокращения производства новых белков, вплоть до саморазрушения клетки.

Убиквитин был обнаружен учёными уже полвека назад, но гигантский молекулярный аппарат, работающий по утилизации помеченных им белков, был открыт не сразу. Этот комплекс белков назвали протеасомой, и работает он как измельчитель мусора. Если с ним не всё в порядке (а он со временем начинает сбоить), то клетка заполняется ненужным барахлом, что и приводит нас в компанию к Альцгеймеру и ему подобным.

Протеасома не сможет, однако, измельчить особо крупный мусор. Но с ним справляется органелла под названием лизосома. Она и переваривает негабаритные макромолекулы в процессе аутофагии. Клетка оборачивает мусор специальными мембранами, называемыми аутофагосомами, и транспортирует их в лизосому на переработку. Этот хорошо отрегулированный процесс идёт непрестанно, ускоряясь при стрессе и голодании, а также при вторжении вируса или бактерии. Прояснить этот механизм и найти десяток генов, которые играют важнейшую роль при активации аутофагии удалось японскому биологу Ёсинори Осуми. Аутофагия происходит не только при проблемах, но и при нормальном развитии клетки, которое тоже производит мусор. Если она начинает сбоить, то сбоит и весь организм, получая рак, нейродегенеративное расстройство или ещё что-нибудь подобное.

Если этот механизм не справляется, клетка может вообще сменить программу производства белков в рибосомах, начав делать лишь стрессовые белки. Проблемы могут возникнуть, если стрессовый ответ клетки не только слишком слабый, но и слишком сильный. По результатам некоторых исследователей, удаление генов, включающих стрессовый ответ, позволило ослабить симптомы болезни Альцгеймера у мышей, включая потерю памяти.

Можно удивляться тонкой отладке клеточной регуляции. Тысячи белков должны работать согласованно для того, чтобы клетка функционировала нормально. И весь этот оркестр играет без дирижёра. Эта сложная сеть взаимодействия держится на специальных контрольных белках. Вы, наверное, догадываетесь, что происходит, когда сами эти белки начинают накапливать дефекты. Мы стареем.

Был такой доктор Гайдузек, который искал на Новой Гвинее причины болезни куру, которой болели некоторые племена. Ему удалось установить, что очень часто болезнью болели те, кто ели варёные мозги умерших родственников на поминках. Впоследствии ему удалось инфицировать экстрактом нервной ткани больных куру обезьян шимпанзе. Прошло много лет, прежде чем доктор Стенли Прузинер выяснил, что причиной болезни был особый патоген – обычный клеточный белок, принявший ненормальную конфигурацию. Он назвал его прионом. Подобно вирусам, прионы могут размножаться, хоть они и не живые. При контакте с незаражёнными белками, они побуждают тех сворачиваться в «свою» дефектную форму.

Куру или коровье бешенство трудно назвать болезнями возраста. Но всё же параллели с Альцгеймером идут глубже, чем можно было подумать. После исследования клеточных структур поражённых тканей удалось обнаружить агрегаты тау-белка, мешающие нормальной работе нервных клеток. Подозрения учёных только усилились после того, как обнаружилось, что пациенты с болезнью Альцгеймера имеют мутации в генах, связанных с тау-белком. Оказалось, что в этих накоплениях сложен тау-белок неправильной формы. Таким образом, по-видимому и болезнь Альцгеймера тоже вызывается чем-то подобным прионам. Однако никто ещё не продемонстрировал заразность Альцгеймера. Наверное потому, что мы не едим мозг больных деменцией.

Неприятная правда состоит в том, что мы всё ещё не можем эффективно лечить деменцию. Просто потому, что, подобно раку, она является не следствием внешнего воздействия, а того, что наши клетки сами выходят из-под контроля, и этот процесс может быть ускорен внешними факторами. И всё же, некоторые успехи уже есть...

Тайна ДНК-кода была раскрыта во второй половине двадцатого века. Двойная спираль молекулы содержит комбинации из четырёх оснований: аденина (А), гуанина (Г), тимина (Т) и цитозина (Ц). Этим четырёхбуквенным алфавитом и записан весь код в геноме. ДНК лежит в ядре «на хранении», где РНК делают с неё «отпечатки» нужных в данный момент её фрагментов, которые могут использоваться для синтеза белков уже вне ядра. Матричные РНК (мРНК) оказались недавно на слуху, поскольку нашли применение при производстве противоковидных вакцин. Мы получали синтетические мРНК с вакциной, и наши клетки использовали их для синтеза фрагментов вируса, на которые организм и вырабатывал иммунитет.

Как информация из мРНК используется для синтеза белков – была ещё та загадка, но её удалось решить. Белки – тоже длинные молекулы, но они состоят не из четырёх типов нуклеотидов, а из двадцати типов аминокислот. Оказалось, группа из трёх нуклеотидов интерпретируется как одно кодовое слово, кодон. Этот процесс называется трансляцией, и осуществляется он в рибосоме. Покидая рибосому, свежесобранный белок сворачивается в нужную трехмерную форму согласно последовательности его аминокислот. Автор, который посвятил значительную часть своей жизни решению загадки этого синтеза, не устаёт удивляться этому чуду природы.

Гены содержат информацию по синтезу белков. Они кодируют не только как делать, но и когда делать. Это «когда» значит, что гены связаны с другими генами, а также с окружением, дающими сигнал на включение и выключение. Несмотря на центральную роль ДНК, автор предпочитает считать клетку похожей больше на демократию. ДНК не всемогуща, она не диктует всем процессом.

Всё бы хорошо, но этот наш носитель данных не вечен. Он изменяется и портится со временем. Теперь, когда мы можем секвенировать геном, мы знаем, что постоянно случаются мутации. То, что многие из них не имеют заметного эффекта, говорит о том, что изменённый ген всё равно работает. Или о том, что его дефект компенсируется другим геном. Но случается и так, что мутация приводит к тяжёлым последствиям, одним из которых может быть рак, когда некоторые клетки начинают бесконтрольно размножаться, заполняя целые органы и мешая их работе. В этом смысле рак и старение связаны между собой: они оба возникают из-за утраты контроля, и оба они часто являются результатом мутации.

Причины возникновения мутаций стали выясняться примерно столетие назад. В 1915 году связь между раком и угольной смолой была подмечена в Японии, а в 1926 году молодой американец Герман Мёллер стал помещать дрозофил в рентгеновский аппарат и регистрировать рост летальных мутаций. В те времена рентгеном баловались не только учёные, но и, например продавцы обуви. Этот Мёллер имел весьма интересные взгляды: он верил в евгенику и в то же время имел левые взгляды. В преддверии Великой Депрессии он разочаровался в капитализме и связался с Советами, чем навлёк на себя слежку ФБР. Пришлось в 1932 году уехать в Берлин, но там как раз взошла звезда небезызвестного Адольфа, так что следующей его станциями стали Ленинград и Москва. В Москве же в это время взошла звезда шарлатана Трофима Лысенко, которому Мёллер пытался противостоять. Противостояние было проиграно после того, как Мёллер навлёк на себя гнев Сталина по причине своих взглядов на генетику и евгенику. Пришлось снова сваливать, на этот раз в Британию. Там он повстречался с Шарлоттой Ауэрбах, которой посоветовал тоже поиграться с дрозофилами для того, чтобы понять роль генов. И вот уже Ауэрбах установила мутагенность иприта. Химия, наряду с радиацией, тоже может вызывать мутации.

Также выяснилось, что мутагенным действием обладает и ультрафиолет. Если в ДНК соседствуют два тимина, то он связывает их между собой, портя таким образом код. Однако оказалось, что эти так называемые пиримидиновые димеры потом пропадают из ДНК. Клетка не только распознаёт, но и вырезает их из кода в процессе репарации.

Гораздо более тяжёлые повреждения случаются при обрыве двойной спирали ДНК. Это тоже можно восстановить. Специальные белки распознают оборванные концы и сшивают их заново. Вот только если разрывов несколько, можно сшить разные концы, что приведёт к проблемам. Клетка может погибнуть или переродиться в раковую.

Мутации появляются не только в результате внешнего воздействия. Ошибки могут вкрасться в процессе деления длиннющей молекулы ДНК. Время деления ограничено, потому тысячи ошибок при этом неизбежны. Неудивительно, что клетка выработала сложный механизм коррекции таких ошибок. В последние годы учёные изолировали несколько разных восстановительных энзимов. Репарация ДНК – важнейшая функция, она появилась уже очень давно. И, естественно, если эта функция сама получает дефекты – жди проблем, особенно рака. Или старения. Чем лучше мы восстанавливаем повреждения ДНК, тем медленнее стареем. Отклик клетки на повреждение может привести к её саморазрушению или сенесценции, то есть прекращению функционирования. И это хорошо: в противном случае она могла бы переродиться в раковую.

Ядром отклика на повреждение является белок под названием p53, который часто называют Хранителем генома. Почти половина всех видов рака связана с мутацией гена, ответственного за его синтез. Возможно именно потому слоны, у которых число клеток в организме очень велико (и вместе с ним вероятность рака), имеют двадцать копий этого гена. Осталось найти ещё подтверждение того, что люди-долгожители тоже имеют сильный механизм восстановления ДНК.

Мутации – не единственная причина, мешающая клетке жить вечно. Есть ещё предел Хейфлика. Этот Хейфлик опроверг выводы французского хирурга Карреля, который утверждал, что смог вырастить культуру «бессмертных» клеток, которые продолжали делиться бесконечно. На самом деле оказалось, что клетка способна делиться лишь несколько десятков раз. Но из этого правила есть исключение: раковые клетки. Они как раз делятся бесконечно, и этот бесконтрольный рост и является причиной проблем, ими вызываемых. Ещё одним исключением являются зародышевые клетки.

Разгадать причину происхождения предела Хейфлика смог советский биолог Алексей Оловников в компании с прославленным Джеймсом Уотсоном. Дело в том, что копирующий ДНК энзим полимеразы считывает её в один проход, и он не может скопировать тот кусок, рядом с которым он непосредственно находится. Оловников стоял как-то на перроне и представил себе приходящую электричку в роли этого энзима. Он понял, что из-за того, что считывание осуществляется в один проход, самый кончик молекулы ДНК окажется не считанным. Но если так, то копия ДНК неизбежно окажется короче оригинала. Его гипотеза впоследствии подтвердилась. Но как же клетка может всё-таки делиться несколько десятков раз, не теряя ценной генетической информации? Природа вышла из положения, присовокупив на концы хромосом специальные заголовки из повторяющихся фрагментов. Для млекопитающих этот фрагмент записывается как ТТАГГГ. Одним из первых заметил эти особые кончики хромосом уже известный нам Герман Мёллер ещё в тридцатых годах. Он назвал их теломерами.

Таким образом, клетка может делиться некоторое число раз, не теряя значимой генетической информации. Но как раковые и половые клетки преодолевают это ограничение? Понять это удалось после открытия специального энзима теломеразы, который наращивает на концах хромосом дополнительные теломеры. Этот энзим трудно найти в обычных клетках, но в клетках-исключениях его много. Это и позволяет им делиться бесконечно. Даже добавление теломеразы в обычную клетку удлиняет её время жизни.

На самом деле всё это устроено несколько сложнее. Кончики теломер имеют специальные структуры, формируемые с помощью специальных белков, называемых шелтеринами. Они позволяют отличать конец хромосомы от её разрыва. Рано или поздно теломеры становятся настолько короткими, что эти структуры не могут больше образоваться, и в результате клетка пытается отремонтировать «оборванный конец» и побуждает другие клетки либо самоликвидироваться, либо впасть в сенесценцию.

Что мы можем из этого вынести для себя? Люди с недостаточно активной теломеразой стареют быстрее других. Также старит стресс. Это объясняется тем, что стрессовый кортизол тоже снижает активность теломеразы. Обнаружено, что если реактивировать теломеразу у мышей, то можно обратить возрастное старение тканей. Потому многие компании уже сегодня пытаются внедрять ген теломеразы в клетки или пытаются активировать уже существующие гены.

Открытие теломеразы оживило исследования рака. Появилась надежда, что мы можем побороть эту болезнь, дезактивировав теломеразу в раковых клетках. Проблема в том, что при этом можно навредить здоровым клеткам. Похоже, здесь придётся искать точный баланс между старением и риском рака. Может быть, именно потому теломераза находится в неактивном состоянии в большинстве наших клеток. Короткие теломеры – быстро стареешь. Длинные – рискуешь получить рак...

Герман Мёллер всё-таки вернулся потом в США и получил в 1946 году Нобеля за открытие мутагенности радиации. А спустя три года его лишили членства в Академии Наук СССР по причине того, что он протестовал против преследований генетики в Советском Союзе. Это членство ему потом вернули, но это случилось уже в 1990 году. Оловникова тоже выдвигали на Нобеля, в 2009 году, но, к сожалению, безуспешно. По-видимому, лишь одной научной статьи на  эту тему оказалось недостаточно.

«Стран нет! Есть только человечество. И если мы этого не поймем в ближайшее время, то стран не будет, потому что не будет и человечества» 🕊️

Первое о чем вспоминаешь, когда слышишь имя Айзек Азимов — три закона робототехники и его знаменитый цикл ”Основание„. Более продвинутая публика вспомнит, что, помимо научной фантастики, мэтр ещё оставил после себя внушительную библиографию научно-популярной литературы на самые разные темы.

Как остроумно замечает сам автор, мемуары похожи на его фантастические романы: в них почти ничего не происходят, но людям все равно очень интересно.

Айзек Азимов, конечно скромничает. Человека, который выиграл премию Хьюго в тот год, когда на неё номинировался Дж. Р. Р. Толкин заурядным не назовешь. «Я, Азимов» читаешь как очень длинный и крутой стенд ап или ситком: череда имён, названий, журналов, редакторов, светских мероприятий. Автор фонтанирует анекдотами, шуточками и смешными ситуациями из жизни. Вот он слышит как в номер возвращается его жена, и специально целует в губы знакомую, с которой до этого беседовал. Целует аккурат в момент открытия двери (нет фантаста не забили до смерти дверной ручкой в тот же вечер, видимо все уже привыкли к его пранкам).

Мемуары читать приятно, они похожи на долгий разговор с остроумным и максимально эрудированным собеседником. Возникло очень большое желание прочитать научно-популярные работы Айзека Азимова. Тем более, что он за свою долгую жизнь написал, кажется, обо всем на свете: начиная с футурологии и заканчивая комментарием к Библии. Роскошь для любого книголюба!

Если понравился пост приглашаю в свой канал «Заранее всем спасибо» Там тоже много интересного. Подписывайтесь и заранее спасибо!)

Языки её находятся под угрозой из-за стремления французского государства к унификации. Были времена, когда детей, говорящих на бретонском в школе, подвергали физическим наказаниям. Популярные СМИ разгоняли негативное представление Бретани как центра фольклора и абсурдного традиционализма. Всё чаще родители стали говорить с детьми на французском. Если в конце девятнадцатого века на бретонском могло общаться около двух миллионов человек, то столетием спустя цифра вряд ли превышала 600 тысяч. Галло труднее отличить, но и на нём наберётся от силы 200 тысяч говорящих.

Лишь в недавнее время наметились послабления. В 2021 году с подачи Поля Молака вышел закон, обеспечивающий некоторую защиту региональным языкам. Сказалась позиция Совета Европы, активным членом которого является Франция. Бретонский пришёл в школы, появилась некоторая свобода в именах, даваемых детям. В то же время, лингвистические линии между Бретанью и остальной страной продолжают размываться, особенно по мере проникновения в провинцию мусульманского населения. Молодёжь в городах заговорила на языке, который назвали необретонским. Он характеризуется множеством заимствований и далёк от народных диалектов. Галло же кое-где становится трудно отличить от стандартного французского. Очевидно, по сравнению с бретонским, ему недостаёт аутентичности. Несмотря на общее дело, бретонцы часто дистанцируются от своих собратьев, чей язык считают «слишком романским». Что ни говори – язык может предоставить мощный источник для идентичности.

Диалектные линии Германии

Германия всегда отличалась диалектным разнообразием. Через неё проходит несколько невидимых языковых линий, называемых изоглоссами. Они отделяют диалектные области друг от друга: верхненемецкую, средненемецкую и нижненемецкую. Чем ближе к морю – тем ниже. Они являются результатом медленной звуковой эволюции в южных областях, где «п» превращался в «ф», «д» превращался в «т» и так далее. На процесс повлияли массовые миграции, начиная с вторжения гуннов.

Линия Бенрата разделяет произношение таких слов, как machen. Те, кто к северу от неё, выговаривают «макен», те кто к югу – «махен». Линия Шпейера различает звуки «п» и «пф»: яблоко описывают либо как «аппель», либо как «апфель».

Кроме языковых, есть и кулинарные различия. Белые сосиски предпочитают есть к югу от экватора, там, куда в своё время не дотянулась Пруссия.

Но не надейтесь заметить резких различий, переехав из Дюссельдорфа в Кёльн, например. Просто некоторые слова выговаривают немножко по-разному, да и то в основном лишь старики. Молодёжь забывает старые говоры, что уж говорить о многочисленных мигрантах. Стандартизация немецкого языка началась задолго до объединения страны в 1871 году. Её начал уже Мартин Лютер, который перевёл Библию с общепринятого тогда латинского на немецкий. Он решил тогда адаптировать придворный язык его родной Саксонии, включив в него часть верхненемецкого словарного запаса. От Лютера эстафетную палочку принял Иоганн Кристоф Готтшед. Он установил последовательную систему письма. Современный литературный немецкий, основанный на центральных и верхних диалектах, называемый в обиходе хохдойч, был сформировал усилиями поколений немецких педагогов.

Другие немецкоязычные страны и местности, как то Швейцария или Австрия, могут похвастаться своими стандартными диалектами. Сохранились остатки немецких диалектов в Пенсильвании, частях Бразилии и Аргентины. Современность с миграцией и ростом публичных медиа приводит к дальнейшей стандартизации языков. Однако процесс этот обратим. Во времена Железного занавеса немецкие Восток и Запад стали накапливать языковые различия. Одни говорили «космонавт», другие – «астронавт». И всё же, даже здесь большинство различий сохранилось из более древних времён.

Подтверждаю. На диалекте говорят в подавляющем большинстве дремучие деды, а немецкая молодёжь вся ходит в школу, где говорит на хохдойче. Единственное, в чём можно «упрекнуть» молодых – это в их англоязычном сленге и мемах. Кёльш, платтдюч и байриш – медленно, но уверенно отчаливают в прошлое. Город Дюссельдорф, находясь к северу от своего пригорода Бенрата, в подавляющем большинстве говорит «махен», а не «макен». Так что оставим диалектные изоглоссы филологам с историками. Пусть им будет, чем заняться.

Библейский пояс

Этот термин придумал один американский журналист где-то сто лет назад для описания повышенной религиозности южан. На юге можно найти множество процветающих церковных приходов, в большинстве своём протестантских. Для облегчения политической мобилизаций консервативных христиан были созданы организации наподобие Moral Majority. Рональд Рейган был их кандидат. Несмотря на самороспуск в 1989 году, они оставили после себя ощутимое идейное наследие, послужившее восходу звезды Дональда Трампа, который смог заручиться поддержкой правых консерваторов, несмотря на два своих развода.

Библейский пояс решающим образом посодействовал принятию запретов на аборты. Религиозные южане запрещают йогу в школах и считают Соединённые Штаты результатом божественного откровения. У них нормально первым делом спросить малознакомого человека, в какую церковь он ходит.

Однако нельзя назвать этот регион однородным. Некоторые штаты вроде Флориды и Луизианы выпадают из картинки ввиду значительного католического населения. Существует и расовое размежевание. Подавляющее большинство церквей – либо чёрные, либо белые.

Ввиду роста популярности евангелического протестантства стоит ожидать расширения Библейского пояса в будущем на север и восток. Религия может стать обычным стандартом, который принято ожидать от жителя, и кто под него не подпадает, вполне может решить уехать, ещё более усилив ассоциацию территории с религией. Религиозные изменения неизбежно найдут отражение  и в политике округа, штата или всей страны.

Послесловие продемонстрировало, почему у этой книги мало шансов быть переведённой на русский язык. В нём наш автор обратился к современным политическим реалиям и попытался с одной стороны продемонстрировать единство Украины, подвергнув сомнению её этнолингвистический раздел, а с другой показать, что Украина – не Россия. Ведь она стремится к свободе, демократии, власти закона и правопорядку, и ей следует дистанцируется от коллективизма, репрессий и коррупции. Но зловредный Путин говорит, что русские и украинцы это один народ и организует «фальшивые референдумы» в областях под своим контролем.

И так далее, и тому подобное. И этот автор парой глав раньше написал о немецких диалектах и белых сосисках! Я считаю, что в заключении ему не хватило последовательности: уж если решил закрыть глаза на различия восточных и западных украинцев, то уж тем более должен закрыть глаза на различия между украинцами и русскими. Сказал А – изволь сказать Б.

В чём я могу с ним согласиться – так это в том, что геополитический разрыв между ОДКБ и НАТО важнее любого внутриукраинского географического раздела. В нём, а не в устремлении к европейским ценностям, коренится идущий конфликт. Автор спит и видит, как граница между Западом и Востоком смещается от западной границы Украины к её восточной и вспоминает в последних абзацах Хантингтона и Бжезинского, цитируя высказывание последнего:

Россия не может быть в Европе без Украины, также входящей в состав Европы, в то время как Украина может быть в Европе без России, входящей в состав Европы.

Я добавлю к этому третью возможность, которая нарождается у нас на глазах: и Россия, и Европа могут существовать без Украины.