Было это в начале года. Друзья не смогли пойти в театр и отдали билеты нам на вышеуказанный мюзикл. Описание на сайте сильно смутило, мы готовились к чему-то не самому радужному. Однако!
Это оказались отлично проведённые два часа.
Образы великолепные и запоминающиеся, персонажи интересные, действо захватывало внимание.
Мне понравилось, но с поправкой на то, что не сразу понимаешь, что поют. Общее впечатление могу описать фразой: «ничего не понятно, но очень интересно»!
Рекомендуем к посещению и ознакомлению.
📍 Калининград, пр-т Мира 87, Калининградский областной музыкальный театр
Михаил Веллер (хоть и иноагент) — популярный российский писатель, общий тираж книг которого составляет несколько миллионов экземпляров.
А у вас как с творчеством? А с тиражами?
За мат в комменте приношу извинения, но и в игнор лист заносить в ответ на критику как-то не комильфо, хотя здесь - на Пикабу - это весьма распространенное явление
«Мёртвые души» Гоголя стали жертвой собственного совершенства. Мы привыкли видеть в них сатиру — хлёсткую, зеркальную, обличительную. Такое прочтение верно, но неполно. За бытописанием губернского города и аферой с ревизскими сказками скрывается текст, устроенный гораздо сложнее, выверенный почти математически. И как всякое великое произведение, он несёт в себе драму, о которую сам автор в итоге разбился.
Речь о той интерпретации, которую в начале XX века предложил Андрей Белый. Писатель, поэт, литературный критик — и математик по образованию, учившийся на физико-математическом факультете Московского университета. Этот фон определил уникальность его подхода: Белый искал в литературе не просто смыслы, но формулу текста, внутренний алгоритм, управляющий движением образов. Он читал Гоголя как уравнение. И увидел в книге «Похожденiя Чичикова, или Мёртвыя души» (настаивая на этой дореформенной фонетике как на ключевом символическом противопоставлении «похождений» — движению — и «мёртвых» — статике) не просто обширный фельетон, а строгий парафраз «Божественной комедии» Данте. Путешествие Чичикова по губернии — это буквально хождение по кругам ада, организованное по нисходящей спирали.
Белый нашёл формулу: каждый следующий помещик более мёртв, чем предыдущий. Манилов — первый круг, где любезность уже истлела, но ещё сохраняет видимость души. Коробочка, Ноздрёв, Собакевич — последовательное овеществление, огрубление, омертвение плоти и духа. И, наконец, Плюшкин — «мертвец мертвецов», как назвал его Белый. Человек, который не просто утратил образ Божий, но истлел вещественно: вещи в его доме разлагаются быстрее, чем он сам, а сам он превратился в «прореху на человечестве».
Если принять эту оптику, композиция первого тома обретает стройность в самом неожиданном аспекте. Это не случайный набор типажей, это система, выведенная едва ли не алгебраически: степень духовного распада задаёт порядок явления героя читателю. Бричка Чичикова — не просто транспорт, а сюжетная функция, перемещающая персонажа по координатной сетке дантова ада. Ад обжит, описан, он фактурен и совершенен. Это движение есть «круги», и каждый шаг Чичикова — углубление в шлак.
И вот в этой точке совершенства, в кульминации реализации успешного замысла начинается главная трагедия — но уже не героя, а автора.
Гоголь, работая над вторым томом, обнаружил себя в пространстве культурного и богословского разлома. Дантовская структура требовала Чистилища. Данте знал, куда вести читателя дальше: после Ада — гора очищения, потом Рай. Но Гоголь был православным человеком, а православная традиция Чистилища не знает. Она знает Сошествие во Ад, знает личные мытарства души, но не знает чистилища как географической, структурированной инстанции спасения. Католическая модель мира — это машина, механизм, где грех и добродетель можно разложить по полочкам, взвесить и, после необходимых очистительных процедур, допустить к свету. Православная модель — онтологична. Человек либо жив во Христе, либо мёртв. Воскреснуть можно, но это чудо, а не педагогический процесс.
Гоголь попытался написать роман воспитания там, где должен был свершиться акт воскресения (что идеально воспроизведено через несколько десятилетий Достоевским в «Преступлении и наказании»). Он хотел «исправить» Ноздрёва, «образумить» Чичикова. Но его собственный художественный мир, созданный в первом томе, был слишком честен. Ноздрёву весело в его аду. Чичиков в аду вполне преуспевает. Их «мёртвость» — не следствие ошибок, которые можно исправить хорошим примером, а состояние души, потерявшей сам принцип жизни. Гоголь завёл себя в тупик: его инструментарий (сатира, гротеск, психологическая деталь) блестяще работал при описании смерти души, но оказывался беспомощен при попытке описать её возрождение.
Поэтому Гоголь уничтожал отнюдь не неудавшийся текст. Он жёг попытку скрестить несовместимое: западную, ренессансную структуру пути и православное понимание благодати как дара, а не результата путешествия. Он оказался между Сциллой художественного совершенства (первый том требовал продолжения по законам жанра) и Харибдой духовной правды (это продолжение было бы ложью). Одиссеем он не стал.
«Мёртвые души» навсегда остались поэмой — именно поэмой, а не романом. Поэма допускает фрагмент, допускает незавершённость, допускает падение без воскресения. Гоголь написал русский Ад, холодный, въедливый, до ужаса узнаваемый. И остановился. Его Чистилище оказалось необитаемо — не потому, что Россия недостойна спасения, а потому, что в художественной вселенной, где каждая ревизская душа уже занесена в скрижали мёртвых, воскресение требует такой степени чуда, которая разрушает сам жанр.
Слово негоция употребляется в книге Мертвые души, когда Манилов обсуждает с Чичиковым продажу мертвых душ. Слово негоциант употребляет в фильме "15 летний капитан" капитан Перейра: "Я капитан Себастьян Перейра! Торговец чёрным деревом! Негоциант! Компаньон великого Альвеса!"
А где еще в художественной литературе употребляют эти слова?
Как тульский «Чичиков» собственных детей заживо хоронил.
Герой наш — не вымышленный, а самый что ни на есть настоящий — проживал в Туле ровно сто лет назад. К чиновничьей службе отношения не имел и даже, больше того, считался малограмотным. Что, впрочем, не помешало ему выдумать схему, достойную пера… если ни Николая Васильевича Гоголя, то уж точно следователей Губрозыска и судей Пролетарского суда г. Тулы.
История тульского «Чичикова» и его «мертвых душ» описана корреспондентами газеты «Коммунар» в двух №№ 246 (2178) и 250 (2182) за 29 октября и 3 ноября 1925 года соответственно.
Сюжет в какой-то степени даже более зловещий, чем гоголевская поэма — действие происходит в морге больницы им. Семашко, ныне носящей дореволюционное название «Ваныкинская». Главное действующее лицо — сторож. Сторож морга. Профессия вряд ли кем-то в здравом уме желаемая, но, как посчитал ее обладатель, тов. Лукьянов, от того не бесперспективная.
Читал ли он Гоголя, слышал ли в пересказе «Мертвые души», губсуд не установил. Совсем малограмотным Лукьянов быть не мог, иначе как бы он подделывал документы. А вот прикинуться таковым ради смягчения приговора… очень может быть.
Зашибал свою деньгу тульский «Чичиков» так. Войдя в доверие к заведующему моргом тов. Лазареву, он «набрал бланков о смерти и принялся „хоронить“ чуть ли не всю свою семью...» Благо бланки лежали в столе кабинета Лазарева, который тот, доверившись сторожу, почти никогда не запирал.
«21-го января сего [1925] года Лукьянов заполняет один из таких бланков, подделывает подпись, ставит в канцелярии печать и с этим подложным документом за № 870 направляется в Загс, откуда получает удостоверение о смерти своей дочери Зинаиды».
Документ Загса в свою очередь дает Лукьянову право получить из Страховой кассы пособие на похороны в размере 14 рублей — примерно ¾ его месячного заработка.
Схема сработала идеально и уже через два месяца, 25 марта 1925 года, Лукьянов таким же образом «получает пособие на „скоропостижно умершую“ дочь Анну в сумме 18 рублей».
Дальше — больше: «12-го апреля он „хоронит“ сына Павла». Результат — 45 рублей. «И, наконец, 3 июля „приносит в жертву“ вторично (очевидно, по ошибке) сына Павла».
И только вторичная смерть одного и того же человека заставляет работников Загса задуматься: что это за «эпидемия» такая сживает со света семью несчастного сторожа.
Навели справки: «оказалось, что Лукьянов совсем не имел дочерей, и оба его сына живы и здоровы». За спекуляцию «мертвыми» на тульского «Чичикова» возбудили уголовное дело, позже переданное в Пролетарский суд г. Тулы.
На скамье подсудимых Лукьянов оказался 29 октября 1925 года. Ему вменялась ст. 116 УК РСФСР «Служебный подлог».
В ходе судебного заседания выяснилось: обвиняемый не только сторожил, но и иногда даже замещал зав. моргом Лазарева, «почему он в это время получал доступ к бланкам выписей об умерших в больнице, по которым после регистрации их в Губзагсе можно было получить из Страхкассы пособие на погребение».
За неимением аргументов против наличествовавшего в живых дважды захороненного им сына Павла, Лукьянов сознался в содеянном.
«— Почему вы это сделали? — спрашивает его председательствующий.
— Нужда толкнула. Получаю 20 рублей только, а семья большая.
Суд приговорил Лукьянова к лишению свободы сроком на 1 год».
Позже суд, приняв во внимание «малокультурность осужденного, его тяжелое материальное положение и первую судимость» определил считать наказание условным с 3-летним испытательным сроком. Такой вот гуманизм молодого советского правосудия 1920-х годов.
*Цитируется с сохранением орфографии и пунктуации первоисточника.
Один говорит много и красиво. Другой — почти ничего, но его слушают. Первый — Чичиков, с залитыми елеем речами. Второй — Джеймс Бонд. Сухо, точно, в нужный момент. Кто выигрывает в жизни? Ответ сложнее, чем кажется.
Сила языка: Чичиков
Чичиков — не просто персонаж. Это архетип.
Он умеет говорить. Обволакивающе. Приятно. Риторически богато.
Его речь — как пирог: многослойная, с изюминками фразеологизмов и ароматом уверенности.
Он не нападает — он обволакивает.
Он не утверждает — он подаёт мысль, как десерт.
Он не говорит правду — он создаёт её на ходу.
И таких людей в реальной жизни много. Это — вербальные стратеги. Они управляют ситуацией с помощью слов. Их слышно. Их запоминают. Они могут убедить вас купить носки за 3000 рублей — и вы ещё поблагодарите.
Сила молчания: Бонд
А вот Бонд. Он входит в комнату — и ничего не говорит. Но все оборачиваются.
Он произносит фразы по одной в час. И каждая — как точка. Он не нуждается в доказательствах. Он делает паузу — и это уже аргумент.
«Bond. James Bond.» Всего три слова. Но это — целый образ.
Люди, которые умеют использовать тишину, производят другое впечатление. Они не убеждают — они дают место для воображения. Они не объясняют — они внушают.
Что работает в коммуникации?
Бонд и Чичиков спорят на пляже, сидя на шезлонгах.
И Чичиков, и Бонд — успешны по-своему. Но с точки зрения психологии восприятия — чаще побеждает не тот, кто больше говорит, а тот, кто говорит точнее.
Исследования показывают:
Интонация влияет на доверие сильнее, чем смысл сказанного.
Пауза в нужный момент делает вашу фразу весомее.
Темп речи отражает уверенность: чем медленнее — тем сильнее воспринимается влияние.
Лаконичность ассоциируется с властью.
Когда вы говорите мало, но точно — у слушателя включается мышление. Он достраивает недосказанное. Он делает работу за вас. А значит — верит вам больше.
Почему пауза — это не молчание?
Пауза — это управляемая тишина. Это пространство, в которое входит смысл. Это не провал. Это инструмент.
Пауза до ответа = вес.
Пауза после шутки = усиление.
Пауза внутри фразы = контроль.
В переговорах она может быть оружием: - «Мы рассмотрели ваше предложение...» (пауза) - «И готовы продолжить разговор на новых условиях.»
И в этот момент собеседник уже думает: а какие условия? а всё ли в порядке? а не перегнул ли я?
Где тренировать и речь, и паузы?
Бонд и Чичиков в самолете, готовятся к прыжку с другими парашютистами.
Тренировка речи — это не только подбор слов.
Это тело, пауза, дыхание, импровизация.
Это не «что сказать», а «как подать».
Вот почему «Потолкуем?» — не просто настолка. Это сцена. Ты получаешь роль. Ситуацию. Фразу. - Говорить можно с нажимом или с иронией. - Можно наигрывать, можно шептать. - Иногда лучше промолчать, и все замирают.
Мы видим, как игроки впервые чувствуют ритм речи. Они начинают играть тишиной. И это — кайф. Это навык, который работает и в жизни, и в работе, и в любви.
Финал
Бонд и Чичиков спорят в воздухе во время прыжка с парашютом.
Чичиков побеждает количеством. Бонд — весомостью.
Но в идеале — ты умеешь быть обоими.
Говоришь, как Чичиков, когда нужно обволочь. И замолкаешь, как Бонд, когда хочешь, чтобы всё внимание было на тебе.
