История человека, который посвятил жизнь изучению Приморья, будет показана на канале «Россия 1», а также доступна в онлайн-кинотеатре Okko. Роль Арсеньева исполнит Евгений Миронов

Съёмочная группа работала в Приморье, опираясь на консультации музейных сотрудников, историков и краеведов. Сюжет строится вокруг реальных событий из жизни Владимира Арсеньева: его походы, встречи с коренными жителями, научные находки и переживания

Чтобы облегчить ожидание, делимся с вами эксклюзивными кадрами со съемочной площадки

Энциклопедическая книга — от геологии и правильной охоты на соболя до особенностей изготовления ханшина (лютый самогон) и потребления опиума. А также игры «на мясо».

Отдельно доставляют подпольные китайские свитки законов, которые попались в руки русских всего трижды. Один раз их добыл мирный географ Арсеньев :)

Выдержки:

«§ 1 Карточная игра на деньги разрешается с 1 по 20 января, а на съестное — с 15 августа по 15 марта. В последнем случае выигрыш уплачивается натурою и сообща съедается; хозяин должен продавать все требуемое игрокам на деньги.

За игру не на съестное хозяин подвергается оштрафованию 1 быком и 15 пудами муки.

...

§ 6 За драку и ругань — 40 палок и 7 пудов провизии.

§ 7 Раненный ружьем или ножом должен находиться под наблюдением да-е 18 дней, и если умрет, виновный подвергается погребению заживо. Хозяин же, упустивший убийцу, наказывается 20 палками и 15 пудами муки.

§ 8 За обман — 40 палок»

Причём Арсеньев, профи, каждый раз спокойно уточняет — где, кого и как погребли на практике. Где каторжники убили такую-то семью. Где взяли на абордаж японских пиратов и устроили им "запах керосина по утрам". А были еще хунхузы — которые могли пытать несчастного сутки.

На этом милом фоне как-то начинаешь терпимее относиться к зверствам царизма :) Потому что любая государственная власть, при всей коррупции и бюрократии - уже лучше, чем «закон — тайга» с рабством и пр.

Есть рассказы, которые читаешь за час. А потом три дня не можешь избавиться от послевкусия. «Любовь к жизни» Джека Лондона — именно такой случай. Тридцать страниц текста, написанных в 1905 году, делают с читателем что-то странное: начинаешь замечать, как дышишь. Проверяешь, не занемела ли нога. Смотришь на свои руки.

Это не метафора. Это физиология.

Зачем вообще читать это в 2026 году

Мы живём в эпоху, когда «выживание» превратилось в шоу. Реалити-программы, ютуб-каналы про бушкрафт, марафоны «выйди из зоны комфорта». Слово «выживание» обесценилось — его лепят на всё подряд, от диет до карьерных советов.

Лондон написал про другое.

Его герой не «выходит из зоны комфорта». Он умирает. Медленно, по-настоящему — в канадской тундре, с вывихнутой лодыжкой, без еды, без товарища, который его бросил. И рассказ задаёт один вопрос, от которого не спрятаться: что именно заставляет живое существо продолжать двигаться, когда разум уже сдался?

Этот вопрос актуален не потому, что мы все рискуем оказаться в тундре. Он актуален потому, что каждый из нас хотя бы раз оказывался в ситуации, где что-то внутри говорило «хватит», а тело продолжало идти. Или наоборот — тело лежало, а что-то внутри требовало встать.

Рассказ для тех, кто хочет понять, из чего сделана воля. Не мотивация — воля. Разница огромная.

Инсайт первый: тело умнее головы

Герой рассказа не имеет имени. Лондон называет его просто «он». Это сделано намеренно — убрать всё лишнее, оставить только человека как биологическое существо.

С первых страниц становится ясно: разум героя сломан. Он не строит планов, не рассуждает о смысле жизни, не вспоминает близких. Он просто движется к морю — потому что там будут корабли. Всё остальное отключилось.

«Он не думал. Он действовал. Жизнь внутри него всё ещё горела — слабо, словно уголёк под пеплом, но она ещё горела».

Это не про слабость персонажа — это про устройство выживания. Когда сознание отключает все нарративы («я не справлюсь», «это бессмысленно», «слишком больно»), включается что-то другое. Назовите это инстинктом, назовите это автопилотом — суть одна: самая живучая часть нас не думает словами.

Читая это, вспоминаешь все ситуации, когда ты «не знал, как справился». Экзамен в состоянии белого шума. Переговоры на последнем издыхании. Ночь в больнице, когда надо было просто дожить до утра. Тело знало, что делать. Голова только мешала.

Лондон показывает: в критический момент наш главный актив — не интеллект. Интеллект — это роскошь. Сначала выжить, потом думать.

Инсайт второй: страх и воля к жизни — одно и то же

Есть расхожее убеждение: смелый человек не боится. Лондон с этим категорически не согласен.

Герой боится всё время. Боится волка, который его преследует. Боится болота. Боится ночи. Боится, что кости ног совсем сотрутся. Страх — его постоянный спутник, он никуда не девается на протяжении всего рассказа.

Но страх не парализует. Он топливо.

«Страх смерти давал ему силы жить. Он боялся — и потому двигался».

Это противоречит тому, что нам говорят о психологии успеха. «Действуй несмотря на страх», «страх — это сигнал, а не приговор» — всё это правда, но Лондон идёт глубже. Он показывает, что страх и воля к жизни — не противоположности. Это одна энергия.

Животный ужас перед небытием — это и есть любовь к жизни. Они неотделимы.

Думая об этом, понимаешь кое-что про собственные панические моменты. Тот раз, когда сердце колотилось перед важным решением — это не слабость. Это именно то чувство, которое описывает Лондон. Значит, ты живой. Значит, тебе есть что терять.

Инсайт третий: предательство не делает тебя жертвой

Рассказ начинается с предательства. Товарищ героя — Билл — бросает его посреди тундры. Вывихнутая нога, герой просит помощи, Билл оглядывается и уходит. Молча.

Лондон не тратит на это много слов. Нет сцены прощания, нет долгих раздумий о человеческой подлости. Просто факт: Билл ушёл. И герой — пополз дальше.

Вот что важно: на протяжении всего рассказа герой ни разу не тратит силы на ненависть к Биллу. Он думает о нём — да. Он находит его останки — да, Билл тоже умер. Но весь ресурс направлен не на осмысление предательства, а на движение вперёд.

«Он нашёл кости. Это был Билл. Волки объели его. Золото так и лежало рядом. Он взял его — и бросил через двадцать метров. Лишний вес».

Это один из самых мощных эпизодов мировой литературы о выживании. Герой находит деньги — ради которых они, собственно, и шли на север. И бросает. Потому что в иерархии ценностей выживание стоит выше богатства, а жизнь стоит выше справедливости.

Никакой рефлексии о подлости Билла. Никакого «я выжил, а он нет — поделом». Просто: лишний вес. Вперёд.

В этом есть что-то освобождающее. Сколько сил мы тратим на пережёвывание чужой нечестности — людей, которые нас подвели, бросили, обманули? Герой Лондона не может себе этого позволить. Не потому что он лучше нас. Просто у него нет лишних калорий.

Инсайт четвёртый: достоинство — это не то, что ты думаешь

Посередине рассказа есть эпизод, который многих читателей ставит в тупик. Герой ест личинок. Грызёт кости. Пьёт воду из луж. Ползёт на четвереньках — а потом просто на животе.

Первая реакция: это унизительно. Человек превратился в животное.

Лондон смотрит на это иначе.

«Он полз, как червь. Но он полз. В этом была вся разница между живым и мёртвым».

Достоинство в нашем обычном понимании — это про внешний вид, про то, как нас оценивают другие. Лондон предлагает другое определение: достоинство — это не как ты выглядишь в процессе борьбы. Достоинство — это то, что ты продолжаешь бороться.

Герой унизился по всем светским меркам. По меркам природы — он выжил. Природе всё равно, ел ли ты с ложкой или с земли. Природа считает только результат.

Это неудобная мысль для городского человека. Мы очень много вкладываем в образ себя — как мы выглядим в трудной ситуации, что о нас подумают. Лондон задаёт вопрос в лоб: если бы никто не смотрел, если бы оценки не было — ты бы пополз?

Инсайт пятый: воля к жизни — это мышца

Финальная схватка рассказа — между умирающим человеком и умирающим волком. Оба на грани. Оба едва движутся. Это не битва силы — это битва упрямства.

Герой не может бороться. Он просто лежит и ждёт, пока волк приблизится достаточно. А потом хватает его зубами за горло. Буквально — зубами. Потому что руки уже не слушаются.

«Человек не помнил, как это случилось. Он только знал — он жив. Волк — нет».

Лондон показывает: воля к жизни не даётся один раз навсегда. Её нельзя включить в нужный момент, если до этого ты её не тренировал. Каждый маленький выбор — встать или остаться лежать, попробовать ещё раз или сдаться — это тренировка этой мышцы.

Герой выжил не потому, что он герой. Он выжил потому, что каждый из тысячи маленьких моментов он выбирал продолжать. Есть личинок — продолжать. Ползти — продолжать. Терпеть боль — продолжать.

Воля не появляется в момент кризиса. Она либо есть, потому что ты её строил, либо нет.

Кое-что об авторе, чего вы, скорее всего, не знали

Джек Лондон написал «Любовь к жизни» в 29 лет. За три года до этого он сам провёл зиму на Клондайке — и вернулся с цингой, выпавшими зубами и опухшими дёснами. Его, как и героя рассказа, нашли и подобрали. Тоже едва живого.

То есть рассказ — это не фантазия про выживание. Это переработанный личный опыт. Лондон знал, как пахнет тундра осенью. Знал, как отказывают ноги от нехватки витамина C. Знал, что такое сделать шаг, когда организм говорит «нет».

Второй факт, который мало кто упоминает: Ленин читал этот рассказ вслух своей жене Крупской за несколько дней до смерти. Последнее, что он слушал из художественной литературы. Почему именно Лондон — можно только гадать. Но что-то в этом рассказе держит людей.

И третье: Лондон умер в 40 лет. Предположительно — от передозировки морфия, которым лечил боли в почках. Человек, написавший самый мощный рассказ о воле к жизни, не дотянул до сорока одного. Это не ирония — это просто напоминание о том, что автор и его герои — разные существа.

Самый сильный момент книги

Где-то в середине рассказа герой теряет мешок с золотом. Раньше.

Ещё раньше — компас. Потом огниво. Потом последний патрон.

Каждая потеря описана Лондоном коротко, почти безэмоционально. Герой замечает пропажу — и продолжает идти. Без стонов, без самобичевания, без сцен отчаяния.

А потом — вот этот момент — он теряет последнее одеяло. Ночь. Мороз. Он заворачивается в мох. И спит.

Не умирает. Спит.

И на следующее утро встаёт.

Лондон не объясняет, как это возможно физически. Это не реалистический роман — это притча. Но читая этот момент, ты понимаешь: речь идёт не о температурном режиме. Речь о том, что есть люди, которые, потеряв всё, всё равно встают на следующее утро.

Не потому что у них есть план. Не потому что они знают, чем это кончится. Просто — встают.

Этот момент читаешь, и что-то сжимается в груди. Не от жалости к герою. От узнавания.

Лондон и природа: не романтика, а честность

Большинство книг о природе XIX и начала XX века писали природу красивой. Торжественной. Возвышающей. Лес как храм, горы как откровение.

Лондон пишет природу честной. Тундра у него не враг и не друг. Она просто есть. Она не хочет убить героя — она просто существует по своим законам, в которых человек не предусмотрен как приоритет.

Это ближе к правде, чем романтические пейзажи. Природа не жестокая и не добрая. Она — равнодушная. И это равнодушие, как ни странно, освобождает. Никто не охотится за тобой специально. Никто не устраивает испытаний. Просто — условия. Справляешься — живёшь. Не справляешься — нет.

Читая Лондона, начинаешь относиться к природе по-другому. Не как к декорации для инстаграма. Не как к опасности, которую надо побороть. Как к пространству с другими правилами. Более честными, если вдуматься.

В городе можно годами делать вид, что всё нормально. Природа этого не позволяет. Там ты либо в порядке — либо нет. Без промежуточных вариантов.

Почему этот рассказ сильнее романов

«Любовь к жизни» — это тридцать страниц. Роман «Зов предков» — в четыре раза длиннее. «Белый Клык» — в пять. Но именно этот рассказ чаще всего называют главным у Лондона.

Почему?

Потому что Лондон убрал всё лишнее.

В «Зове предков» есть история, персонажи, диалоги, бытовые сцены. Всё это интересно и хорошо написано. Но «Любовь к жизни» — это чистый дистиллят. Лондон задаёт один вопрос и на протяжении тридцати страниц не отвлекается ни на секунду.

Этот метод работает, потому что мы сами так устроены: когда убрать всё лишнее, остаётся что-то очень простое. Дышать. Двигаться. Жить.

Рассказ напоминает об этом с той точностью, которая бывает только у очень коротких и очень честных текстов.

Что происходит с читателем

Есть эффект, который замечают люди, читающие этот рассказ впервые во взрослом возрасте. В школе его часто задают — и в школе он кажется просто историей про выживание. Про мужество. Про природу.

Во взрослом возрасте читаешь иначе.

Потому что у взрослого человека уже есть опыт — когда хотелось сдаться. Когда казалось, что сил нет. Когда ситуация выглядела безвыходной. И когда ты всё-таки не сдавался — не из героизма, а просто потому, что не смог.

И вот Лондон показывает: это — и есть любовь к жизни. Не пышные декларации. Не красивые слова. Та упрямая, животная, иногда некрасивая сила, которая заставляет тебя ползти, даже если никто не видит.

Рассказ написан про безымянного человека в тундре. Но читаешь его про себя.

Три вещи, которые остаются после прочтения

Первая: переоцениваешь сложность своих проблем. Не в смысле «у других хуже» — это банально и бесполезно. В смысле буквальном: когда ты только что провёл тридцать страниц рядом с человеком, который ел личинок и полз по болоту, твоя усталость к вечеру понедельника выглядит немного иначе. Не меньше реальной — но как-то более преодолимой.

Вторая: начинаешь замечать своё тело. Тепло, сытость, возможность лечь на кровать — все эти вещи существуют в фоне, пока ты не прочитал этот рассказ. После — замечаешь. Хотя бы несколько дней.

Третья: думаешь о Билле. О людях, которые в тяжёлый момент уходят. И о том, что на самом деле ты не можешь знать наверняка — ты Билл или нет? Пока тебя не поставили в условия, в которых пришлось выбирать.

Это неприятная мысль. Лондон её не формулирует прямо. Но она есть в рассказе — между строк. Билл был обычным человеком. До тундры.

Связь с сегодняшним днём

Мы живём в городах. Угрозы не физические — психологические. Никто не умирает от вывихнутой лодыжки в тундре. Зато выгорают, теряют смысл, сдаются в ситуациях, которые по меркам героя Лондона выглядят как лёгкая прогулка.

Почему?

Отчасти — потому что у нас нет ориентира. Тело и нервная система заточены под физическое выживание. Психологические угрозы они распознают хуже. Страдание от одиночества или бессмысленности не запускает тот же инстинкт, что угроза физической смерти.

Рассказ Лондона работает как напоминание об этом инстинкте. Не учебник, не руководство — просто напоминание: внутри тебя есть кое-что очень живучее. Оно включалось в тундре. Оно включается сейчас — если позволить.

Городской человек редко проверяет этот ресурс. Мы привыкли к амортизаторам: таблетки, Netflix, доставка еды, поддержка окружающих. Это не плохо. Просто иногда полезно вспомнить, что под всем этим — зверь, который умеет ползти по болоту и не сдаваться.

О форме рассказа: почему он написан именно так

Лондон почти не использует диалоги. В рассказе практически нет прямой речи — и это сделано намеренно.

Герой один. Говорить не с кем. Внутренний монолог — тоже почти отсутствует. Потому что на последних резервах люди не думают длинными предложениями. Они думают образами. Ощущениями. Импульсами.

Лондон передаёт это через нарратив от третьего лица, сухой почти до протокольности. «Он упал. Встал. Пополз. Нашёл ягоды. Съел». Никакого украшательства. Никакой лирики.

И именно эта сухость делает рассказ невыносимо живым. Ты сам вставляешь эмоции — потому что Лондон оставил для них место.

Это очень современный приём, на самом деле. Лучший документальный кинематограф работает так же: минимум комментариев, максимум доверия к зрителю.

Что читать дальше, если этот рассказ зацепил

«Любовь к жизни» входит в одноимённый сборник рассказов Лондона. В нём есть «Костёр» — история про человека, который не смог разжечь огонь и замёрз. Жёстче «Любви к жизни». Короче. Убивает читателя примерно на пятой странице и не извиняется.

Если хочется продолжить тему выживания и природы, но уже в документальном ключе, — «Дерсу Узала» Арсеньева. Там другое: не борьба одиночки, а взаимодействие городского человека и человека природы. Нанайский охотник показывает русскому офицеру, что такое читать тундру как книгу. Другой масштаб, другая интонация — но то же уважение к природе как к пространству с собственными правилами.

Если хочется философского осмысления — «Уолден» Торо. Полная противоположность Лондону по темпу. Но задаёт похожий вопрос с другого конца: что нужно человеку на самом деле?

Финальный вопрос

Герой рассказа выжил. Его подобрали на берегу, отпоили, откормили. На корабле он вёл себя странно — прятал еду под матрасом, набивал карманы сухарями. Врачи говорили: это пройдёт. Тело ещё не знает, что опасность миновала.

Это последнее, что Лондон сообщает нам о герое.

Тело не знает, что опасность миновала.

Читая это, думаешь: а у нас — у городских людей, которые ездят в метро между совещаниями — не случается ли обратного? Опасности нет, а тело ведёт себя так, будто она есть? Кортизол, тревога, ощущение угрозы без источника угрозы?

И тогда вопрос: если тело умеет застрять в режиме опасности — умеет ли оно застрять в режиме выживания? В том самом состоянии, которое заставляло героя вставать каждое утро, несмотря ни на что?

Можно ли это состояние — не страх, а саму волю к продолжению — сделать своим фоновым режимом?

Лондон не отвечает. Он только написал тридцать страниц о том, как это выглядит.

Спасибо что прочли.

Мои другие разборы:
Человек, который умел слышать тайгу: почему «Дерсу Узала» — это не просто книга о путешествии
https://dzen.ru/a/aa6GU2vZJDR_kK_8

«Зов предков» — не книга о собаках. Вот о чём она на самом деле
https://dzen.ru/a/aa6BUD1hrl8eesuW

Арсеньев, где начали производство знаменитых вертолётов «Чёрные акулы», Харьков, где изготавливались танки, – мог отправиться в Москву на завод «Салют», «Красный Октябрь» или «Знамя», поехать в Омск, Новосибирск, Уфу, Усть-Катав…

Володя предпочитал те города, в которых ещё не бывал.

Но это год назад. А сегодня пришла лишь одна телеграмма – из Казани с вертолётного завода. Телеграмма вызывала наладчика на два станка, выпущенных Владимирским станкостроительным заводом «Техника».

В прежние времена Володя поехал бы один: приличный опыт позволял самостоятельно выполнить работу за пару недель. Но больше вызовов не поступало, а зарабатывать-то всем надо, и начальник уговорил взять с собой Гогу – высокого худого новичка, который был однофамильцем великого русского писателя Гоголя. Гога даже прическу делал, как у автора «Мёртвых душ», вот только сам профессионализмом не отличался.

Устроились они в трёхместном номере заводского общежития – и сразу на завод. Оформили пропуска, договоры, посмотрели фундамент для станков, вот и день закончился. Вечером зашли в магазин взять продукты и пару бутылок водочки. Благо, в Казани не было диких очередей, как в Томске, – всё цивильно и пристойно, словно при расцвете социализма.

В общежитии расположились за столом, подняли стаканы, но в этот момент зашёл сосед по комнате – могучий мужик с чёрной кудрявой шевелюрой. Гога и Володя пригласили товарища к столу. Выпили по первой, стали знакомиться. Гога гордо произнёс:– Гоголь Николай Васильевич!Незнакомец рассмеялся:

– Да ладно! А я Шевченко Тарас Григорьевич!

К шутке подключился Володя:

– Два великих хохла помогают делать в России вертолёты! Вы что, писать разучились? Или перестройка повлияла?

– Ну, я-то в самом деле Гоголь! – заметил Гога и повернулся к новому знакомому.

– А вот ты шутник большой!И Гога встал, чтобы вынуть из сумки паспорт.– Смотри, Лжешевченко!

Тот обиделся и тоже полез за паспортом. Все трое уставились в паспорта, а потом раздался гомерический хохот:

ну надо же судьбе придумать такую встречу! Володя ещё два раза бегал за водкой, пока «великие писатели» обсуждали свои «великие дела». В общем, беседа Гоголя и Шевченко длилась трое суток. Володя слушал и вдохновлял, притаскивая по вечерам водку. А днём запускал станки.

Эта яркая командировка стала последней: заказы прекратились, развитие производства остановилось, Володя Смакотин оказался на улице.

Но он был человеком самостоятельным. Такие люди всегда найдут работу, пусть и не по специальности. Гога не нашёл, запил.

А Володя отправился к заместителю по строительству Малькову Александру, с которым раньше часто общался в курилке, и тот предложил поработать в небольшом селении Чажемто почти в трёхстах километрах от города. Там нужно было сделать ремонт крыши местного санатория. В строительстве Володя соображал: за плечами было несколько лет в стройотряде и три года на стройке после института. Сомнения, конечно, оставались, но Мальков обещал дать должность инженера-строителя, правда, предупредил, что основная проблема будет в рабочих, большая часть из которых бомжи, без паспортов и какой-либо дисциплины в голове.

Опыт работы наладчиком научил Володю не только рассчитывать лишь на себя, но и ладить с людьми – от операторов станков до главных механиков. Поэтому он смело вступил на новую стезю своей жизни.

Санаторий «Чажемто» располагается в сорока километрах от великой сибирской реки Оби на левом берегу, недалеко от основной трассы, ведущей на север. Рядом с санаторием протекает река Чая, приток Оби, а вокруг растёт сосновый лес, переходящий в смешанный ближе к Оби.

Приехав на место, Владимир был поражён: двадцать девять человек, обросших, лохматых, дурно пахнущих, в наколках, некоторые пьяные, повылазили, как скорпионы, из палаток, чтобы не только поглазеть на очередного начальника, но и укусить его.

– Гражданин начальник, когда жратва будет? – спросил одноглазый бородач (второй глаз был заштопан: видно, ещё где-то не по делу выставлял свои требования).

– Время одиннадцать, а вы не на работе? Кто старший? – вместо ответа возмутился Владимир.

Он чувствовал злость – то ли на себя, что влез в авантюру, то ли на странное сборище. Ему хотелось дать в морду бородачу, а тот выдвинулся вперед.

– Я старший. Так что насчёт жратвы?

– Почему не накормил? – грубо спросил Владимир.

– А деньги где? Два дня без них сидим.

– Мне сказали, что денег вам на неделю оставили.

– Были, да сплыли. Цены здесь непомерные. Попробуешь прокормить – узнаешь, начальник.

– Ладно, посмотрим! Кто со мной пойдет в магазин?Изъявили желание несколько человек, но Владимир выбрал одного – пожилого, но ещё крепкого мужчину с аккуратной бородой и усами и внимательными голубыми глазами. Новоявленный помощник представился князем из Абхазии. Владимир хотел в ответ назвать себя Наполеоном, но было не до шуток.

Так началась его новая трудовая деятельность. Вскоре он понял, что денег на проживание действительно не хватает, причём катастрофически. Но начальство не имело возможности давать больше и просило как-нибудь выкручиваться самостоятельно.

Надвигалась осень, холодало. Спать в палатках скоро будет невозможно. Ситуация становилась патовой. К тому же работники пили всё, что попадало в руки, – от одеколона до браги, – посему и материал исчезал по ночам.

Но говорят же: если человек захочет, то сможет.

Владимир, воспитанный на улице, был готов ко всему. Первое, что он сделал, – это купил обогреватели и переселил людей из палаток в помещения санатория.

Второе – выгнал двух местных алкашей, не желающих трудиться.

И третье – организовал ловлю рыбы в Чае.

Утром закидывали удочки с ершами на крючке, а вечером вытаскивали налимов. Средние по размеру шли в пищу: их жарили или варили уху.

А остальных налимов Владимир менял у местных жителей на самогон и продукты: картошку, свёклу, морковь. Самогон выставлял каждый вечер из расчёта одна бутылка на двоих.Позднее, уже на Оби, ставили самоловы на стерлядь. Стерлядь сдавали в магазин, который находился на трассе. Продавали нелегально, но зато появились неплохие деньги.

И порядок наладился. Были, конечно, срывы, но они не влияли на производство.

Когда собирались за ужином, часто со всеми вместе садился и Владимир, и употреблял деревенский первач – правда, больше для контроля за подопечными. Надо сказать, за столом ему казалось, что он находится в нереальном, сказочном мире: чего только он не наслушался!Вот худой, как скелет, Банан – неприятный на вид мужик с откусанным носом и бегающими глазками. Однако, когда он поведал свою историю, Владимир зауважал его и даже выдал аванс раньше срока.Банан рассказал, что работал на вахте недалеко от Нефтеюганска. Одному рабочему стало плохо. А мороз стоял под пятьдесят градусов. Вызвался наш герой увезти товарища, но, не доезжая до города, машина заглохла, и Банану пришлось тащить на себе мужика почти два часа. Чтобы не замёрзнуть, он замотал себе шарфом нос и рот. Их подобрали на окраине города, а когда снимали шарф, то содрали часть замёрзшего носа. Вот и ходит теперь Банан с обезображенным видом. Стыдно стало Владимиру за прежнее отношение к Банану, приобнял он его и сказал:

– Крепись, мужик! И такого тебя полюбят!

А Банан исчез через день с деньгами. Его товарищи со смехом рассказали, что он напился на свадьбе друга и уснул в свинарнике, свинья и откусила ему нос.

Владимир понял, что здесь надо держать ухо востро.

Самое большое количество фантазий, причём достаточно умных и интересных, шло от Князя. Каждый вечер Князь рассказывал о великих личностях: советском партийном деятеле Берии, советских физиках Курчатове и Харитоне, конструкторе Королёве, даже о лауреате Нобелевской премии немецком физике Густаве Людвиге Герце.

Однажды Князь поведал, как Берия, выпив стакан водки на строительстве атомного реактора, упал от усталости на кровать в плаще и сапогах и во сне кричал: «Я не виновен в этой смерти!»

– Я подошёл, – рассказывал Князь, – и стал снимать с него сапоги. А Берия вскочил, выхватил пистолет и направил на меня. Я замер, молчу, а он кричит: «Ты что делаешь?!» «Сапоги снимаю».

«А почему только один снял?» – внезапно спокойно спрашивает Лаврентий Павлович.

«Так не успел».

– «Эх, всё вы не успеваете! Но атомный реактор надо успеть сделать в срок!» «Сделаем, Лаврентий Павлович!» – уверяю его.

А тот уже снова спит в одном сапоге. Второй я так и не снял, чтобы не рисковать дважды.

На следующий день за ужином нас ждал другой рассказ Князя, уже о Курчатове.

– На планёрке по строительству атомного реактора Курчатов жаловался, что не хватает грамотного специалиста по фундаменту (всё же реактор являлся тогда уникальным, прежде невиданным сооружением). А я имел информацию о заключённых и знал, что среди них есть один по прозвищу Математик, он проектировал первую ветку метро. После совещания подхожу к Курчатову, прошу выслушать меня. Тот соглашается. Внимательно, не перебивая, слушает. Говорит: «Спасибо! Можете организовать мне с ним встречу?» «Надо бы Лаврентия Павловича предупредить».

– «Берия в Москве, а ждать некогда. Давайте переговорим, а Лаврентия Павловича я предупрежу по телефону». Ну, я и организовал встречу. Беседа Курчатова с Математиком проходила в моём присутствии. Они долго разговаривали, чертили, рисовали формулы. Потом Курчатов протянул руку заключённому и говорит: «Вы нам нужны. Согласны поработать?»

А у Математика слёзы текут, и сказать он ничего не может, только морщится, пытаясь улыбнуться. Увели заключённого, а Курчатов произнёс: «Сколько талантов у нас повсюду!»

Следующая история Князя была более правдоподобной – об учёных Королёве и Макееве. Имя Макеева было Владимиру знакомо: он неоднократно слышал его, когда запускал станки в Миассе.

– Вызывает меня Берия, – повествовал Князь, – и задаёт неожиданный вопрос: «Генацвале, как думаешь, кого рекомендовать на место руководителя космической программы – Королёва или Макеева?»

Я осторожно спрашиваю: «А почему такой вопрос?» Берия объясняет: «Космические достижения нужны стране для её величия, а для защиты страны нужен запуск баллистических ракет с подводных и надводных кораблей. Вот думаю, кого из конструкторов куда определить. Оба обладают упорством и близки друг другу по духу. Но кто из них умнее? Всё же запуск с воды – задача более сложная, как мне кажется». Я знал и Королёва, и Макеева, но первый был однажды под арестом. Поэтому высказал своё мнение так:

«Космической программой лучше заниматься Королёву: всё же вдруг он работает отчасти из-за страха? А перед Макеевым поставить более сложную задачу». Может, моё предложение и было принято.

Князь рассказывал также о том, как у себя на родине в Абхазии, на территории бывшего санатория «Агудзеры», встретился с Густавом Людвигом Герцем. Князь спросил Герца, не чувствуют ли немцы угрызения совести оттого, что создают для русских ядерное оружие? Герц снял очки, внимательно посмотрел на Князя и ответил:

«Наша совесть больше страдала, когда мы работали на Гитлера».Все эти истории были довольно длинными и непонятными для большинства, поэтому товарищи часто перебивали Князя и называли фантазёром. Со временем Владимир тоже перестал верить и слушал вполуха.

Но к Князю он относился хорошо, так как тот помогал ему в разных вопросах, особенно в наведении порядка.

Была у Князя хорошая черта – спокойная твёрдость. Строители его уважали, слушались, и начальник этим пользовался.

Князь говорил, что не был на своей родине в Абхазии двадцать семь лет, что у него там много родственников и даже бывшая жена. Владимир решил отправить Князя домой, но пока молчал об этом. Однако часть ежемесячной зарплаты Князя откладывал, чтобы по окончании работ тот смог уехать на родину.

Когда закончились работы, Владимир протянул князю двести рублей и начал уговаривать вернуться на родину. Тот весь вечер пил самогон и молчал, не веселил честной народ своими фантазиями. Потом сказал начальнику, что решил ехать, но ему нужно забрать свои вещи у одной бабушки в Колпашеве.

Владимир сдал объект и на следующий день повёз Князя на своей машине в Колпашево. Подъехали к деревянному старенькому дому. Бабушка сначала не признала Князя, но, когда он спросил про чемодан, пустила в дом. Князь вытащил двадцать рублей и протянул бабушке, а та ставила уже чай. На столе появились свежие ватрушки и наваристый борщ. Они поели, Князь попросил свои вещи. Бабушка указала на кровать. Князь нагнулся и вытащил старый фанерный чемодан с железными уголками. Такой Владимир видел у отца – фронтовой чемодан.

Князь взял тряпку, аккуратно стёр пыль, достал ключ и открыл, желая проверить содержимое. Владимир глянул и обомлел: сверху лежал генеральский китель с кучей медалей и орденов. Князь вытащил китель, достал конверт, вынул большие фотографии. На первой возле огромного котлована стояли Берия, бравый генерал в форме и физик Курчатов.

Владимир потерял дар речи: генерал на фото был вылитый Князь!

Простились они на автобусной остановке, обнялись.

– Удачи вам! – попрощался Владимир и отвернулся, пряча повлажневшие глаза.

С той поры он нещадно ругал себя за то, что даже не узнал его фамилию. Но образ Князя из памяти не стирался никогда. Теперь, увидев бомжа на улице, Владимир останавливался и пытался чем-то помочь. Правда, найти очередного «князя» пока не удавалось.