"Однажды случилась история, которая дала мне хороший урок.
Папа должен был приехать из Сургута на неделю раньше, чем мама должна была вернуться из Москвы."

Когда я учился в седьмом классе, мой папа уехал работать в Сургут.

Папа был врачом. И не просто врачом, а преподавателем в медицинском институте. Лечил людей и учил лечить людей. Двойная нагрузка. А в Сургуте он, видимо, лечил нефтяников и учил их не умирать от счастья, когда они видят свою зарплату.

Приезжал он домой дважды в год: на Новый год и летом. Летом он забирал маму, и они укатывали в Сочи. Отдыхать.

Мама, конечно, радовалась его приездам. Ещё бы — муж приехал, внимание, забота. Но радость эта проходила быстро. Дня за три. Потому что папа был не просто муж, а личность. Со своим характером, привычками и твёрдым мнением о том, как правильно дышать, если у тебя колит в боку. И как варить борщ. И как жить вообще.

Я тогда не понимал этой диалектики. А потом, уже после второго своего развода, осознал: счастливый брак моих родителей держался именно на этом — на недолгих, но ярких встречах. Они не успевали надоесть друг другу. Идеальная формула. Два раза в год — и всё при деле.

До шестнадцати лет меня брали с собой в Сочи. А с шестнадцати — перестали. Видимо, решили, что я уже большой и могу сам за себя отвечать. Или просто надоело таскать с собой это чудо.

В шестнадцать лет я впервые попробовал алкоголь. Но это уже совсем другая история, а пока речь о том, что случилось как раз после моего шестнадцатилетия.

Итак, когда родители уезжали в отпуск, я оставался один. С двумя собаками.

Собаки были фокстерьеры. Если вы не знаете, что такое фокстерьер, представьте себе электровеник, который вместо того чтобы пылесосить, носится по квартире со скоростью звука, лает на всё, что движется, и требует постоянного внимания. А теперь представьте два таких электровеника. Одновременно.

Они не возражали против вечеринок. Наоборот, с интересом наблюдали за происходящим и, кажется, даже участвовали в обсуждении повестки. Особенно когда кто-то ронял бутерброд.

Так вот, когда родители уезжали в отпуск, я устраивал грандиозные вписки.

Это сейчас я понимаю, что слово «грандиозные» можно заменить на «опасные для жизни, здоровья и имущества». А тогда мне казалось, что это просто вечеринки. Много людей, много музыки, много всего, что можно пить и чем закусывать, и полное отсутствие взрослых.

Пили всё подряд. Водку, портвейн, какой-то вермут, который нашёлся в серванте и, кажется, помнил ещё Ленина. После вермута люди начинали разговаривать с собаками на философские темы, а собаки вежливо кивали.

Иногда ко мне заявлялись родители моих друзей. Тех самых друзей, которые пропадали у меня слишком надолго. Они приходили, смотрели на меня, смотрели на своих чад и говорили что-то вроде:

— Ты бы их домой отправлял, а то мы волнуемся.

Я кивал. И продолжал отправлять их домой ровно тогда, когда они сами хотели уйти. То есть никогда.

Однажды, после очередной ночи, я задумался: а как это соседи до сих пор терпят наш круглосуточный кутеж? Мы же не тихо сидели. Мы орали песни, топали, двигали мебель, падали, вставали и снова орали. Собаки подвывали. В общем, полный комплект.

И ровно на следующий день — звонок в дверь.

Я открываю. За порогом — митинг. Все соседи. Со всех этажей. С бабушками, дедушками, детьми и, кажется, даже с тараканами, которых выгнали из щелей ради такого события.

Они говорили все разом. Это был не шум, это был хор голодных духов, требующих тишины. Голдёж стоял такой, что я на секунду испугался за целостность дверного проёма.

Я поднял руку. Они замолчали. Кажется, даже тараканы замерли.

— Хотите, чтоб потише было? — спросил я.

Они закивали. Все разом. Как китайские болванчики.

— Окей, — сказал я и закрыл дверь.

Они постояли ещё минут пять, пошумели для порядка и разошлись. А я подумал: «Надо будет купить беруши. Им».

После таких вечеринок приходилось восстанавливать квартиру. Иногда капитально. С дрелью в руках, с молотком, с отвёрткой и с чувством глубокого удовлетворения от того, что ты не просто тусишь, а ещё и осваиваешь рабочие специальности.

Я научился прибивать оторванные плинтуса, закручивать вырванные с мясом дверные ручки, замазывать дыры в стенах (откуда они брались — до сих пор загадка), чинить сломанные стулья и даже паять какие-то провода, которые кто-то зачем-то перекусил. Видимо, в порыве творчества.

Собственно, благодаря таким впискам я подружился со всеми инструментами. Вплоть до паяльника. Паяльник я особенно уважал. Он был похож на маленькую огненную змею, которая умела соединять то, что разорвала пьяная дружба.

Особое внимание приходилось уделять шторам. Шторы после вечеринок выглядели так, будто на них напали дикие животные. Их приходилось снимать, стирать, иногда гладить и вешать обратно. А гардины — прикручивать на место, потому что кто-то в нетрезвом виде обязательно пытался искать в висящих на них шторах твердую опору.

И туалет. Отдельная песня. От количества выпитого у гостей двоилось в глазах. И они пытались попасть в правильный унитаз. Иногда не попадали. Иногда попадали, но не в тот. Иногда в тот, но мимо. Приходилось отмывать всё вокруг и долго смотреть на стены с вопросом: «Господи, зачем?».

Я тщательно убирал все следы вечеринки. Выносил горы мусора, мыл полы, проветривал, стирал пятна с потолка (да, и с потолка тоже). Иногда мне казалось, что после моего возвращения родителям квартира доставалась в лучшем состоянии, чем до их отъезда. Я даже думал предложить им уезжать почаще. Но не предлагал. Скромность — моё второе имя.

Однажды случилась история, которая дала мне хороший урок.

Папа должен был приехать из Сургута на неделю раньше, чем мама должна была вернуться из Москвы. То есть он приезжал, ждал её, они встречались и улетали в Сочи. А я оставался один. Ненадолго, но достаточно, чтобы...

Вы уже догадались.

Я решил закатить грандиозную тусовку. Такую, чтобы запомнилась.

Запомнилась. Ещё как.

Повеселились громко и на славу. Были танцы на столе, были песни под гитару, были пьяные философские споры о том, есть ли Бог и зачем он создал фокстерьеров. Был кто-то, кто пытался научить собак танцевать вальс, и собаки, кажется, даже пытались. Но у них не очень получалось, потому что вальс — это плавно, а фокстерьер — это всегда резко и с лаем.

К утру квартира напоминала поле боя, на котором победила дружба, но проиграла мебель.

Прибирался я быстро, но тщательно. Всё вымыл, всё прибил, всё закрутил, всё замазал. Проветрил. Поставил цветы в вазу. На всякий случай всё перетряхнул, всё проверил. Казалось бы, идеально.

Встретил отца. Он был бодр, весел и пах Сургутом. Сургут пахнет нефтью, деньгами и почему-то йодом. Наверное, от папиных медицинских привычек.

Сели завтракать. Я спокоен. Я уверен. Я гений конспирации. Ни одна соринка не выдаёт моего преступления. Фокстерьеры сидят смирно и делают вид, что они вообще не умеют лаять.

Отец жуёт бутерброд. Пьёт чай. Смотрит в окно. Потом переводит взгляд на меня и строго спрашивает:

— Как повеселились?

У меня внутри всё оборвалось. Потом склеилось обратно. Потом снова оборвалось и упало куда-то в район пяток.

— Что? — переспросил я, надеясь, что ослышался.

— Как повеселились? — повторил отец. Строго. Как врач, который спрашивает больного: «На что жалуемся? И не врать, я всё вижу».

Я лихорадочно прокручивал в голове: где прокол? Всё же идеально! Полы блестят, плинтуса на месте, шторы свежие, гардины висят ровно, даже в туалете чисто, собаки не выдают. Может, соседи успели пожаловаться?

Но делать нечего. Спалился так спалился. Надо держать удар.

— Хорошо, — сказал я. Голос не дрогнул. Почти.

Отец кивнул. Дожевал бутерброд. Потом снова посмотрел на меня и добавил:

— А с балкона на машину внизу кто наблевал?

Тут я вспомнил. Был такой эпизод. Кто-то из гостей, имени не называем, решил, что свежий воздух поможет. Вышел на балкон. И помогло. Вероятно, в том числе за счёт надругательства над стоящим под балконом автомобилем.

Я посмотрел на отца. Отец посмотрел на меня.

— Выжил? — спросил он.

— Выжил, — сказал я. — Даже извинялся. Потом.

Мы допили чай. Я уже расслабился, думал, что самое страшное позади. Наивный.

Папа встал из-за стола, вышел в коридор и вернулся с маленьким кусочком ткани в руке. Кружевным таким кусочком. Розовым. Молча положил его передо мной на стол.

Я его поднял.

Женские трусики. Кружевные. Очень такие... выразительные.

— Нашёл, — сказал папа.

Я смотрел на трусики. Трусики смотрели на меня. Фокстерьеры с интересом принюхивались.

— В своей кровати, — добавил папа.

Как они там оказались — я не знаю до сих пор. Не помню. Не понимаю. Может, сами приползли. Может, их занесло сквозняком. Может, это фокстерьеры практиковали свои чёрные ритуалы.

Папа смотрел на меня. Я смотрел на трусики. Трусики смотрели на нас обоих и, кажется, ухмылялись.

— Ну... — сказал я.

— Ничего не говори, — сказал папа. — Бывает.

Он взял со стола свою чашку, допил чай и ушёл в свою комнату — разбирать вещи и ждать маму, которая должна была вернуться только через неделю.

Больше мы к этой теме не возвращались. Ни тогда, ни потом.

Но трусики эти я запомнил на всю жизнь. Как символ того, что даже самая тщательная уборка не гарантирует полного отсутствия улик. И что жизнь — штука непредсказуемая. Кружевные трусики имеют свойство появляться там, где их меньше всего ждёшь.

Откуда — науке неизвестно.

В институтские времена мы были молоды, голодны до приключений и всегда готовы к вписке, как солдаты к марш-броску. Особенно если вписка — к человеку, у которого никто никогда не был.

Это как чёрный ящик самолёта. Ты знаешь, что он существует, но что внутри — загадка, покрытая мраком и, возможно, плесенью.

И вот однажды этот ящик открылся. Точнее, открыл дверь в своей голове наш товарищ по КВН. Сказал: приезжайте. Адрес знает только один из нас — пусть будет Хранитель Скрижалей.

Мы собрались компанией — восемь человек, как семь богатырей, только с пивом вместо мечей. Взяли два ящика. Чешского, хорошего. Не чтобы напиться, а чтобы процесс шёл веселее.

Хранитель Скрижалей сказал:
— Двадцать пятая квартира. Запомнили? Двадцать пять.

Мы запомнили. Двадцать пять — это просто. Половина от пятидесяти. Четверть от ста. Квадрат пяти. В общем, не ошибешься.

Подъехали к дому. Хранитель набрал домофон.
— Кто? — спросила трубка голосом, в котором не было ни грамма гостеприимства.
— Это мы, — ответил Хранитель максимально дружелюбно, потому что объяснять, кто именно мы и зачем, было лень.

Дверь открылась.

Знаете, бывают такие подъезды, где сразу понятно: здесь живут люди, которые любят порядок, или люди, которые боятся участкового. У нас был второй случай. Чисто, но неуютно.

Лифт загрузился под завязку. Восемь человек, два ящика пива, шестнадцать ног, шестнадцать рук и одна общая надежда, что лифт не рухнет, потому что рухнуть с таким весом — это не просто падение, это национальная катастрофа.

Седьмой этаж. Вышли.

И тут — удача! Дверь в квартиру двадцать пять была приветливо распахнута. Не настежь, но так, по-домашнему: заходи, мол, свои.

Мы вошли. Тишина.

— Хозяин, ау! — крикнул кто-то.
Ни ответа ни привета.

— Наверное, в туалете, — предположил самый оптимистичный из нас. — Или за пивом вышел. Хотя пиво у нас есть.

Мы решили не стесняться. Воспитанные люди, КВНщики, всё-таки. Разулись аккуратной кучкой у двери. Разделись. Сняли куртки, шапки, шарфы — получился вещевой склад на входе. Взяли ящики, прошли в зал и разместились на диване.

Диван был хороший. Такой, знаете, советский ещё, с валиками. На нём, наверное, спали, рожали детей и смотрели футбол. А теперь вот мы сидели, открывали пиво и ждали хозяина, который, видимо, застрял в туалете навечно.

— А что это у них обои такие странные? — спросил кто-то.
— Может, он художник.

Мы начали подозревать неладное, когда открыли вторую бутылку. Потому что если хозяин в туалете дольше пяти минут, значит, либо ему плохо, либо он читает «Войну и мир» от корки до корки.

И тут — хлопок входной двери.

Не вежливое «я вернулся», а такое, знаете, хозяйское: «Это моя берлога, и кто тут расселся на моём диване?!»

В коридоре стоял мужик.

Абсолютно незнакомый. Лет пятидесяти, в спортивных штанах с пузырями на коленях, в майке-алкоголичке и с пустым мусорным ведром в руке. Он смотрел на кучу нашей обуви, на наши куртки, на нас, выглядывающих из зала с бутылками, и глаза его медленно обретали форму идеального круга.

Мы смотрели на него.

Он смотрел на нас.

В голове у каждого из нас пронеслась одна и та же мысль: «Мы ошиблись этажом». Но вслух её никто не сказал, потому что язык прилип к гортани, а гортань — к пиву.

Первым очнулся мужик. Он поставил ведро, сделал шаг вперёд и спросил голосом человека, который только что вышел вынести мусор, а вернулся в параллельную реальность:
— Вы... кто?

— Мы? — переспросил наш Хранитель Скрижалей, который уже понял, что именно он нас сюда привёл, и теперь искал глазами окно, чтобы выпрыгнуть. — Мы это... в гости.

— Ко мне? — уточнил мужик.

— К Васе, — жалобно сказал кто-то.

— А я не Вася, — сказал мужик. И добавил, подумав: — Я вообще Пётр Иванович.

В комнате повисла пауза. Та самая пауза, когда хочется провалиться сквозь землю, но земля — бетонная плита, а под ней ещё пять этажей таких же Петров Ивановичей.

— А квартира... это какая? — спросил я, уже зная ответ.

— Двадцать четвёртая, — ответил Пётр Иванович.

— А нам нужна двадцать пятая, — сказал я.

— Так это этажом выше, — объяснил Пётр Иванович. И вдруг улыбнулся. Представляете? Не заорал, не вызвал полицию, не схватился за табуретку, а улыбнулся. — Бывает. Главное, что не воры.

Мы начали судорожно собираться. Обувь надевалась на ходу, куртки путались с чужими руками, шапки падали и их поднимали соседи по несчастью. Ящики с пивом мы, конечно, прихватили. Пиво — святое.

Пётр Иванович стоял в коридоре и смотрел на этот цирк. Потом сказал:
— Пиво-то хоть холодное?

— Холодное, — ответил я.
— Ну, хоть так, — философски заметил он и закрыл за нами дверь.

На лестничной клетке мы выдохнули. А потом начали ржать.

Ржали так, что, наверное, Пётр Иванович услышал сквозь свою двадцать четвёртую дверь. Ржали до слёз, до икоты, до боли в животе. Потому что ситуация была идиотская, абсурдная и совершенно прекрасная.

В квартиру к настоящему Васе мы так и не попали. Позвонили ему, он сказал: «Вы где? Я вас жду». Мы сказали: «Мы у Петра Ивановича, пили пиво, потом расскажем». Он не понял.

Допивали мы эти два ящика на лавочке у подъезда. Сидели, грелись пивом, и каждый раз, когда кто-то вспоминал лицо Петра Ивановича с мусорным ведром, компания снова взрывалась хохотом.

Прохожие, наверное, думали, что мы наркоманы. А мы просто были молодыми, дурацкими и счастливыми, потому что такие истории не забываются. Они становятся легендами. И каждый раз, когда мы потом встречались, кто-то обязательно говорил:

— А помните, как мы к Петру Ивановичу в гости ходили?

Помним. И будем помнить. Пётр Иванович, если ты это читаешь — спасибо тебе, что не вызвал полицию. И прости за бардак в прихожей.