Это экранизация одноимённой новеллы Эрнста Теодора Амадея Гофмана сочетает в себе черты детектива, исторической драмы и психологического триллера. Картина, снятая совместными усилиями кинематографистов ГДР и Швеции, переносит зрителя в Париж эпохи Людовика XIV — время роскоши, интриг и мрачных тайн.

В центре сюжета — серия загадочных убийств и ограблений. В тёмное время суток на горожан, носящих драгоценности, нападают неизвестные с кинжалами. Атмосфера в городе накаляется: страх охватывает жителей, а действия шефа полиции Ла Реньи лишь усиливают панику, приводя к необоснованным арестам и репрессиям. На этом фоне выделяется фигура мадемуазель де Скудери — престарелой поэтессы, уважаемой в высшем обществе. Её острый ум и независимость привлекают внимание как властей, так и преступников.

Поворотный момент наступает, когда мадемуазель откликается на петицию влюблённых, адресованную королю, — в ней молодые люди просят навести порядок в городе. В ответ поэтесса пишет ироничные строки о том, что тот любовник, который боится воров, недостоин любви. Этот дерзкий поступок не остаётся незамеченным: убийцы присылают ей шкатулку с драгоценностями — одновременно и дар, и вызов. Так мадемуазель оказывается в самом эпицентре опасной игры.

Ключевая особенность фильма — его двойная природа. С одной стороны, это классический детектив с загадкой, подозреваемыми и постепенным раскрытием истины. С другой — глубокая психологическая драма, где мотивы преступлений уходят корнями в человеческие страсти, зависть и одержимость. Образ мадемуазель де Скудери, воплощённый актрисой Хенни Портен, становится стержнем повествования. Её героиня не просто наблюдатель — она активно вмешивается в ход событий, используя свой ум и влияние, чтобы докопаться до правды.

Режиссёр Ойген Йорк выстраивает повествование так, чтобы подчеркнуть контраст между внешним блеском эпохи и её тёмной изнанкой. Роскошные интерьеры парижских салонов соседствуют с мрачными переулками, где происходят преступления. Визуальный стиль картины, выполненный в чёрно‑белой гамме, усиливает ощущение тревоги и неопределённости. Монохромная палитра подчёркивает дуализм мира: чёткое разделение на свет и тень, добро и зло, истину и обман.

Особое внимание уделено исторической атмосфере. Костюмы, декорации, манеры персонажей — всё работает на воссоздание духа Франции XVII века. При этом Йорк избегает излишней театральности: его подход сдержан, но точен. Он показывает не парадный фасад эпохи, а её живую ткань — с интригами, страхами и человеческими трагедиями.

Важную роль в фильме играет тема власти и её влияния на общество. Король Людовик XIV, хоть и не является центральным персонажем, ощущается как невидимая сила, определяющая правила игры. Полиция, действуя от его имени, вместо защиты граждан сеет страх, а преступники, в свою очередь, пользуются хаосом для достижения своих целей. Мадемуазель де Скудери осмеливается бросить вызов этой системе — не открыто, а через логику и проницательность.

Музыкальное сопровождение, созданное композитором Вальтером Зибером, дополняет общую атмосферу. Минималистичные, но выразительные мелодии подчёркивают напряжение в ключевых сценах, не отвлекая зрителя от диалогов и актёрской игры. Звуковой дизайн также работает на погружение: шаги в тёмном переулке, шёпот за дверью, звон металла — эти детали создают эффект присутствия.

Новелла «Фрейлейн фон Скудери» — один из ранних примеров детективного жанра, где расследование переплетается с психологическим анализом. Экранизация Йорка сохраняет эту двойственность, предлагая зрителю не просто головоломку, а размышление о природе зла и роли личности в истории.

«Фрейлейн фон Скудери» — многослойное произведение, где каждый элемент работает на раскрытие главной идеи: истина редко лежит на поверхности, а за фасадом роскоши и порядка могут скрываться самые мрачные тайны.

источник https://postmodernism.livejournal.com/2731687.html

Однофамилец знаменитого писателя-романтика Генрих Гофман с детства мечтал о небе, но не мог представить, что ему придётся пройти через самые ожесточённые воздушные сражения Великой Отечественной войны и стать Героем Советского Союза. О подвигах лётчика и его судьбе читайте в материале irk.aif.ru.

Мечты и реальность

Генрих Борисович Гофман родился 28 февраля 1922 года в Иркутске, в семье служащего. Через некоторое время его семья переехала в Москву, и в школу мальчик пошёл уже в столице. Генрих грезил небом с юных лет, как многие его сверстники — но грезил активно: параллельно с учёбой в школе он успешно завершил курс обучения в Дзержинском аэроклубе. По комсомольскому набору в июле 1940 года парень вступил в ряды Красной Армии — и его, конечно же, отправили в военно-авиационную школу в Беларусь.

Генрих навсегда запомнил 22 июня 1941 года и небо в глазах погибших товарищей — в тот день их аэродром атаковали фашистские самолёты, и из 170 мальчишек-курсантов в живых остались меньше половины. Путь выживших лежал в Оренбургскую область, где курсант Гофман в 1942 году окончил Чкаловскую военную школу лётчиков. Его боевой маршрут начался в Приволжском военном округе — Генрих перегонял штурмовики Ил-2 на Сталинградский фронт.

Всю войну на одном самолёте

В апреле 1943 года, сержант и командир звена 190-го авиаполк Гофман продемонстрировал исключительную находчивость. Во время потери ориентировки ведущим шестёрки «Илов», Генрих оперативно оценил ситуацию, учёл критически малый запас горючего, уверенно занял место ведущего и благополучно привел группу боевых машин на свой аэродром. За выполненные боевые задачи, 10 результативных вылетов, проявленную смелость и находчивость пилот получил свою первую награду — орден Красной Звезды.

В период освобождения Крыма и Севастополя весной 1944 года лейтенант Гофман уничтожал боевую технику, артиллерию и подразделения противника. Лавируя под плотным зенитным огнем, 15 апреля он подорвал вражеские склады с боеприпасами и вызвал масштабные пожары. Возглавляя группу «Илов», Гофман летал в Севастополь, где с товарищами обрушивал массированные бомбовые атаки на скопления неприятельских войск. В боях за Балаклаву лётчик взорвал склад боеприпасов и подавил точки зенитной артиллерии. Всего за период Крымской наступательной операции Генрих совершил 46 результативных вылетов.

К августу 1944 года на счету старшего лейтенанта Гофмана значилось уже 96 боевых вылетов на штурмовку живой силы и боевой техники противника, железнодорожных станций и складов боеприпасов. За мужество, отвагу и героизм он был удостоен высшей награды — звания Героя Советского Союза. При этом весь свой боевой маршрут — от рядового летчика-сержанта до командира эскадрильи — Генрих Гофман пролетал на одном и том же самолёте Ил-2. На корпусе боевой машины к концу войны насчитывалось 600 пробоин, но верный «Ил» продолжал оставаться в строю. Узнав об этом, авиаконструктор Сергей Ильюшин лично подарил отважному авиатору своё новое детище — самолёт Ил-19.

Литература и трагедия

После войны Генрих Гофман окончил Краснознаменную Военно-воздушную академию и с 1953 по 1962 годы обучал будущих офицеров на Центральных стрелково-тактических курсах усовершенствования офицерского состава «Выстрел». Выйдя в запас в 1962 году в звании полковника, лётчик посвятил себя ещё одному юношескому увлечению: литературе. Фронтовые дневники и заметки превратились в множество произведений о лётчиках, парашютистах, планеристах, а в 1966 году Гофмана приняли в Союз писателей СССР.

Женой Генриха Борисовича стала Майя Гольденберг — двоюродная сестра известного советского композитора Марка Копытмана. В семье родились двое сыновей — Виктор и Александр. По горькой иронии судьбы, супруга лётчика, живым вернувшегося из страшных воздушных боёв, трагически погибла в мирное время в авиакатастрофе — в 1973 году при заходе на посадку в Праге пассажирский лайнер Ту-154 потерял управление и взорвался, упав на землю.

Старший сын Виктор стал поэтом — окончил Литературный институт в Москве, вступил, как и отец, в Союз писателей. Но его жизнь тоже окончилась трагически — в 2015 году 65-летнего Виктора Гофмана нашли убитым в его московской квартире, ограбленной людьми, позарившимися на коллекцию монет и медали Генриха Борисовича. Герой войны умер за двадцать лет до этого, в 1995 году.

https://irk.aif.ru/society/podarok-ot-ilyushina-kak-lyotchik...

Подписывайся на АиФ

Нет пророка в своем отечестве: в Германии его принято считать детским, несерьезным автором, тогда как весь остальной мир заворожен гофмановской прозой. Среди писателей, на которых он повлиял, – Эдгар По и Лавкрафт, Пушкин и Гоголь, Достоевский и Булгаков. Гофмана пытаются включить в число немецких романтиков, но он не умещается в рамки этого определения. Он нетипичен, парадоксален, загадочен, в его книгах обыденность переплетена с тревожащей душу мистикой. Без преувеличения можно сказать, что его творчество стало вехой в истории литературы.

Коренной калининградец

«Я стал писателем, не приложив к этому особых усилий, – все произошло словно само собой», – говорил Гофман с некоторым недоумением. Ведь главным делом жизни он считал музыку, больше всего на свете мечтая прославиться как композитор. Гофман не только сочинял оперы и симфонии, но был еще и дирижером, разносторонним музыкантом, музыкальным критиком, педагогом, художником, режиссером и оформителем собственных спектаклей. А, кроме всего прочего, еще и хорошо знавшим свое дело юристом.

Сквозная тема новелл и романов Гофмана – двойственность. Это и двойственность реальности, которая на самом деле совсем не столь проста, как кажется большинству людей, и двойственность человеческой природы, блуждающей между светом и тьмой, между физиологией и сверхъестественным. Гофман очень любил писать о раздвоении, о двойниках: герой «Эликсира сатаны», выпив дьявольский напиток, вызывает к жизни свою жуткую темную копию, а в Крошке Цахесе благодаря волшебству доброй феи все начинают видеть благородного красавца, тогда как на самом деле он остается злобным уродцем. И сама жизнь писателя была бесконечным раздвоением, конфликтом между мечтой и явью, надеждами и разочарованиями.

Гофман родился в Восточной Пруссии, в Кёнигсберге. Сегодня это российский город Калининград. Связь Гофмана с Россией не ограничивается местом рождения – кого, как не Петра Чайковского, стоит благодарить за всемирную славу «Щелкунчика», этой рождественской сказки, которую сам писатель не особо-то и выделял? А в наши дни один из главных популяризаторов творчества Гофмана – признанный во всем мире художник Михаил Шемякин.

Будущий писатель и композитор появился на свет в семье не очень удачливого адвоката Кристофа Гофмана, человека веселого и сильно пьющего. И в том, и в другом он радикально не совпадал со своей женой Ловизой, женщиной набожной, тревожной, склонной к депрессии. Когда Эрнсту было два года, она ушла от мужа, и с тех пор Гофман рос в доме ее матери – Ловизы Софи Дёрфер.

Дядя честных правил

Помимо бабушки, в доме Дёрферов жил дядя-холостяк Отто и две незамужние тетки – Шарлотта и Иоганна. О первой у Эрнста сохранились особенно теплые воспоминания, но она умерла, когда мальчику было всего три года. Казалось бы, потенциальных воспитателей в избытке, но каждый из них был поглощен своими проблемами, и Гофман все детство «был предоставлен самому себе в четырех стенах». Такая непрошеная свобода развила в нем, с одной стороны, непокладистый характер, с другой – богатую фантазию.

Помешанный на порядке дядя пытался привить ему любовь к дисциплине, но преуспел скорее в обратном. Зато любовь к музыке племянник у него перенял. Юный Гофман мастерски играл на скрипке, гитаре, фортепиано и клавесине. Его главным учителем в музыке стал друг отца соборный органист Христиан Подбельский (позже писатель вывел его в «Житейских воззрениях кота Мурра» в виде маэстро Абрагама Лискова). Другим наставником Гофмана стал Стефан Ванновский, ректор реформатской школы, где учился наш герой. Он разглядел в Гофмане талант и поощрял к занятиям искусством.

Но, несмотря на увлечение музыкой, литературой и живописью, Гофман поступил в 16 лет в Кёнигсбергский университет, чтобы изучать право. Сделано это было под влиянием его лучшего друга Теодора Гиппеля, сына бургомистра. Дружба и переписка с Гиппелем с некоторыми перерывами продолжалась всю гофмановскую жизнь. Теодор всегда одобрял чиновную карьеру Гофмана, а к его творческим амбициям относился скептически.

Предосудительная любовь

В «Альбертине», как неофициально назывался Кёнигсбергский университет, в то время преподавал великий философ Иммануил Кант, но молодой Гофман беспечно игнорировал его лекции, нагонявшие на него сон. Куда веселее выглядела вечерняя студенческая жизнь с непременным бражничеством. Помня историю его отца, можно сказать, что Гофман и так был предрасположен к алкоголизму, а «древние традиции европейских университетов» активировали эту предрасположенность. Закономерным образом уже к третьему десятку лет у Гофмана начались проблемы с алкоголем.

В 17 лет он не на шутку влюбился – в 26-летнюю Доротею Хатт, которой давал уроки игры на фортепиано. Разница в возрасте была не такой большой проблемой, как то, что Дора растила пятерых детей в браке с немолодым виноторговцем. Роман с Дорой стал предметом пересудов в городе – отцовство шестого сына Хатт молва приписывала Эрнсту – и причиной, по которой вскоре после окончания «Альбертины» Гофман навсегда покинул Кёнигсберг.

В семье ему читали нотации («Мне не дают ни часу побыть одному. До полуночи меня истязают длиннейшими нравоучениями», – жаловался он Гиппелю), но еще тяжелее было пережить то, что у привлекательной Доры появился еще один любовник. Сам же Гофман был далеко не красавцем, а вдобавок еще и маленького роста, тщедушного телосложения и слабого здоровья. То, что для Хатт было интрижкой, средством от скуки, для впечатлительного нервного Гофмана было первой и большой любовью.

По совету родственников, едва приступивший к работе судебного следователя Гофман отправился в силезский город Глогау, где дядя Иоганн Людвиг служил советником верховного суда.

В ту пору Эрнст еще не ворчал на нелюбимую работу, которая-де отвлекает его от творчества. Он вполне был озабочен карьерой и именно в практических целях согласился на помолвку с кузиной Минной, дочерью дяди, который получил должность тайного советника верховного трибунала в Берлине. Но дело было не только в холодном расчете. В семье Иоганна Людвига Гофман впервые за долгие годы почувствовал, что такое спокойствие и стабильность. «К этому гостеприимному гнезду я прикован узами, которые охотно несу, поскольку они в то же время обеспечивают целостность и меня самого», – признавался он в письме другу Гиппелю.

«Фурия сочинительства»

Еще в пору студенчества Гофманом овладела, по его собственному выражению, «фурия сочинительства, писания музыки и романов». К тому времени относятся его первые прозаические опыты «Корнаро, мемуары графа Юлиуса фон С.» и «Таинственный» (эти рукописи не уцелели) и первые музыкальные пьесы.

В Голгау благодаря знакомству с художником Алоисом Молинари он много рисовал и даже помогал тому расписывать иезуитскую церковь. Но в основном он делал этюды, не зная, в каком направлении стоит двинуться как живописцу. С литературой тоже все было неопределенно: еще не найдя своего стиля, Гофман рассеянно набрасывал путевые заметки.

Зато по переезде в Берлин в нем проснулся композитор. Он брал уроки композиции у своего земляка, уроженца Кёнигсберга Иоганна Рейхардта, в прошлом придворного капельмейстера Фридриха Великого.

Гофман ценил Рейхардта, но считал слишком рациональным. Фантазию, которую этот учитель сковывал узами логики, Гофман хотел отпустить на волю, где она, «разрывая все оковы, должна парить в смелом полете и неосознанно вдохновенно касаться струн, звуки которых, доносясь из вышних, чудесных сфер, находят отклик в наших душах». Таково было кредо Гофмана – и в музыке, и в литературе.

Его главным кумиром был солнечный гений Моцарт. В его честь Гофман в начале 1800-х поменял свое третье имя, превратившись из Эрнста Теодора Вильгельма в Эрнста Теодора Амадея.

Удачная «Шутка»

В Берлине Гофман сдружился с гитаристом Францем фон Гольбейном. Тот оставил чиновничью карьеру ради сцены, на которой выступал под именем Франческо Фонтано – итальянская музыка тогда еще была у немцев в почете. Гофмана постоянно тянуло сделать то же самое: бросить службу и заниматься только искусством. Под влиянием Гольбейна он сочинил несколько пьес для гитары, а к 1799 году был готов трехчастный зингшпиль «Маска».

Зингшпиль (от слов «пение» и «игра») был популярной театрально-музыкальной формой тех лет. К этому жанру относят «Директора театра» и «Волшебную флейту» Моцарта.

Гофман пытался пристроить «Маску» в Королевский национальный театр, посылал партитуру королеве Луизе, но без успеха. В 1801-м ему все же удалось дебютировать как композитору, поставив зингшпиль «Шутка, хитрость и месть» на слова Гёте. Это случилось уже в Познани, где Гофман получил должность асессора в окружном суде. Дебют в провинции – да не просто провинции, а на оккупированной в те годы немцами польской территории – не выглядел триумфом (да и Гёте, которого наш герой постарался поставить в известность, проигнорировал это событие), но Гофман все равно был доволен.

Пройдет еще полтора десятка лет, прежде чем он, представив публике оперу «Ундина», получит хотя бы часть желанного признания. «Ундина» теперь считается одной из отправных точек немецкого музыкального романтизма, она оказала сильное влияние на Вебера, Вагнера и других классиков, но сам ее автор так и не стал композитором первого ряда.

У современного немецкого философа Рюдигера Сафрански есть теория о том, что гофмановская музыкальная мечта не осуществилась именно потому, что «от музыки он ждал слишком многого, чтобы не сказать – всего; она должна была стать способом реализации его "подлинной" жизни. При таком притязании на карту ставится слишком много, а именно – вся жизнь. Когда действуешь подобным образом, рука не может быть легкой. Скованность не оставляет надежды на успех». Тому самому полету фантазии, о котором говорил наш герой, мешал груз ожиданий.

Зато «легкая рука» оказалась у Гофмана в литературе, которую он отнюдь не рассматривал как дело всей жизни. Именно благодаря такому непринужденному отношению его писательский талант смог раскрыться в полной мере.

Доля карикатуриста

В Познани Гофман не только дебютировал как композитор, но и нашел себе жену, Михалину, дочь отставного секретаря магистрата. Помолвка с кузиной была забыта. Более того, чтобы венчаться с полькой, Гофман с легкостью перешел из протестантизма в католичество.

Но в должности познанского асессора Гофман надолго не задержался. Виной тому его давняя склонность к рискованным шуткам. Он рисовал карикатуры на местную знать и раздавал их во время бала-маскарада. Маска не спасла, начальство юмора не оценило и в качестве наказания художника перевели в городок Плоцк.

Томясь в Плоцке, Гофман впервые опубликовал свой текст – эссе о музыке «Письмо монаха своему столичному другу» появилось в берлинском журнале «Прямодушный». То, что эту статью приняли к печати, очень воодушевило Эрнста. В дневнике он отметил: «Теперь я намерен приняться за книгу!» Тем не менее литературу в ту пору он воспринимал не как призвание, а скорее как род терапии. «Если ты испытываешь неудовольствие, то начинай писать роман – это отличное лекарство», – говорил он товарищу.

А тем временем благодаря заступничеству друзей Гофман был помилован и вернулся в Варшаву, где получил должность правительственного советника. Он сочинил новый зингшпиль «Веселые музыканты», а также музыку к спектаклю «Крест на Балтике» и стал одним из учредителей варшавского «Музыкального общества», собственноручно оформив его резиденцию.

Трудности свободного плавания

В Варшаве у Эрнста и Миши, как наш герой звал свою жену, родилась дочь Цецилия. Казалось, что жизнь налаживается, но хрупкое гофмановское счастье разрушил Наполеон.

Осенью 1806-го французы заняли Варшаву, и все прусские учреждения были закрыты. Гофман отправил Мишу и Цецилию к родственникам, а сам с большим трудом перебрался в Берлин. Там в августе 1807 года он получил известие о том, что дочь погибла. Карета, в которой были они с матерью, перевернулась на дороге; Михалина едва выжила, Цецилия – нет.

В Берлине Гофман бедствовал, пытаясь воплотить свою идею фикс: вести образ жизни свободного художника. Он пробовал себя в качестве книжного иллюстратора, а затем дал объявление в газете «Имперский вестник», предлагая свои услуги дирижера и композитора театрам и частным капеллам.

Объявление заинтересовало частный театр города Бамберга на юге Германии. Но пока Гофман несколько месяцев ждал окончательного решения, от хронического недоедания он начал уже сомневаться в правильности желания жить одним только творчеством. «Я склоняюсь к мысли, что мне, помимо занятий искусством, следовало бы продолжать государственную службу, трезво смотреть на вещи и не поддаваться эгоизму, который, если можно так выразиться, делает профессионального художника ни на что не годным», – докладывал он другу Гиппелю.

Но все же театр Бамберга согласился взять Гофмана на работу, и осенью 1808-го он прибыл на место, захватив по дороге Мишу, которая после аварии была в состоянии полуинвалида.

Необычный «Глюк»

В Бамберге Гофман быстро рассорился с директором театра и вынужден был добывать хлеб насущный уроками музыки. От безысходности он попробовал писать очерки для издававшейся в Лейпциге «Всеобщей музыкальной газеты». В начале 1809 года в ней появился первый из текстов Гофмана – «Кавалер Глюк».

Это не была музыкальная статья в общепринятом смысле. Это была художественная новелла, построенная вокруг музыки композитора Глюка. Она оказалась так хороша, что у Гофмана-писателя вскоре появились не только почитатели – нашелся человек, вызвавшийся финансировать издание его книг, виноторговец Кунц.

Вместе с литературными успехами налаживалась и музыкальная деятельность: в 1810-м директором бамбергского театра назначили старого гофмановского приятеля Гольбейна. Вместе они поставили множество спектаклей, в которых Гофман был и режиссером, и композитором, и автором декораций.

Но жизнь его оставалась верна принципу двойственности: в каждом счастливом периоде зрело зерно будущих несчастий. На этот раз всё дело испортила несчастная любовь к Юлии Марк, девушке, которую он обучал музыке. Да, знакомый мотив, но на этот раз ученица была намного моложе Гофмана, и, когда чувства нашего героя стали известны семье возлюбленной, разразился скандал.

Гофман счел за благо покинуть Бамберг, воспользовавшись предложением стать капельмейстером (музыкальным руководителем) оперного коллектива, выступавшего в Лейпциге и Дрездене. Его кандидатуру рекомендовали редакторы «Всеобщей музыкальной газеты».

Но и эту весьма перспективную работу Гофман вскоре потерял. В тот период ему пришлось пережить немало сложных моментов, поскольку его новая служба совпала с «Битвой народов», разгромом бежавшей из России наполеоновской армии под Лейпцигом в 1813 году. Но все это казалось увлеченному музыкой Гофману мелочами по сравнению с творческими разногласиями, начавшимися у него с директором коллектива Секондой. Меньше чем через год наш герой был уволен.

И все-таки литература

Гофман унывал, все чаще прикладывался к бутылке, страдал от ревматизма и десятка других болезней. Ситуация могла показаться печальной, если бы не одно «но», которое Эрнст Теодор Амадей словно бы не замечал – на фоне музыкальных неудач неуклонно росла его писательская слава.

В 1814 году вышли первые два тома четырехтомника «Фантазии в манере Кало», состоявшие в основном из новелл, ранее опубликованных в газете, и нескольких новых, например сказки «Золотой горшок». Со всех сторон на Гофмана сыпались похвалы; они ему льстили, но он упорно продолжал считать себя в первую очередь композитором.

Проза Гофмана переплетена с музыкой. Одним из выдуманных им персонажей был капельмейстер Иоганнес Крейслер, от имени которого написан цикл очерков «Крейслериана» и который позже стал героем гофмановского романа «Житейские воззрения кота Мурра». Крейслер – альтер эго Гофмана, гениальный музыкант, рассказывающий о себе, как мог бы рассказывать сам автор, если бы кто-то заинтересовался его жизнью в музыке.

Гофман писал прозу, но русские критики XIX века часто называли его поэтом, имея в виду поэтичность его видения мира. Романтики с радостью признали в нем своего. С этим течением Гофмана действительно роднило многое, и прежде всего резкое неприятие мещанства, бюргерства и вообще современных ему общественных порядков.

Но, в отличие от большинства романтиков, фантазия не влекла писателя в какое-то приукрашенное прекрасное Средневековье или экзотические страны. Он словно видел второй план привычной реальности: мир волшебства, ужаса и тайны, обычно скрытый от человеческих глаз. Гофман стал родоначальником магического реализма. Гоголь, Булгаков, Маркес, Борхес, Мамлеев шли по его стопам.

Сама эпоха начала XIX века подкидывала Гофману много идей для творчества. В 1801 году он ездил в Данциг на выставку кукол-автоматов, первых роботов-андроидов: считалось, что наука скоро сможет создавать людей не хуже, чем это получается у Творца. Этому самонадеянному соперничеству с Богом, ставшему модным в эпоху просвещения, Гофман посвятил своего знаменитого «Песочного человека», недвусмысленно показав темную дьявольскую природу подобных притязаний. Сегодня, когда люди так увлечены развитием искусственного интеллекта, эти мысли Гофмана особенно актуальны.

От романтиков его отличало и полное отсутствие пафоса. Вместо него – сатира, сарказм и тонкий юмор. Гофман не верил в преображение мира высокими идеями и героями-одиночками, он просто изображал мир, каким его видел, с его таинственной «изнанкой».

Период литературного творчества Гофмана длился немногим более 10 лет, но за это время он создал объемный корпус сочинений, включающий романы «Эликсиры сатаны» (1815), «Житейские воззрения кота Мурра» (1821), «Повелитель блох» (1822), эссе, пьесы и десятки новелл – его любимый жанр, – составивших сборники «Фантазии в манере Кало», «Ночные этюды» и «Серапионовы братья». К новеллам относится и то, что впоследствии стало считаться сказками, как, например, «Приключение в ночь на Новый год», и то, что сказками назвать уже непросто, например сумрачно-готический «Майорат».

Пылающий театр

Когда стало казаться, что нет иного выхода, как полностью переключиться на литературу, судьба послала Гофману, уже 40 лет отроду, самый большой композиторский успех – оперу «Ундина» (1816). И хотя этот триумф оборвался в совершенно гофмановском стиле – после 14 спектаклей театр сгорел дотла и «Ундину» уже не возобновили, а повторить такой успех у Гофмана так и не получилось, – но все же он получил свой звездный час.

Пожар усилил мистико-романтический ореол, который к тому моменту уже сгустился вокруг Гофмана. Шведский писатель Пер Даниель Аттербум вспоминал, как увидел Гофмана во время этого происшествия: «Он глядел из окна своей квартиры, расположенной на Жандармском рынке, и зарево освещало его маленькое сухое лицо, под маской которого в то мгновение, наверное, таились десятки всевозможных сказок и чудес».

Глядя на огонь, пожиравший театр, Гофман вряд ли предполагал, что ему самому осталось жить всего шесть лет. С 1814 года он находился в Берлине и был там, можно сказать, звездой, причем молва шла не только о его книгах, но и о юридической работе, к которой он вернулся после многолетнего перерыва.

Гофман служил сначала в апелляционном суде, а потом стал членом «Непосредственной следственной комиссии по выявлению изменнических связей и других опасных происков». И тут-то имя Гофмана прогремело так, что даже сам Бетховен прислал ему восхищенное письмо. Увы, хвалил он не музыку Гофмана, как тому хотелось бы, а его гражданское мужество, но и такую похвалу получить от кумира было приятно.

А дело в том, что, будучи членом довольно реакционной комиссии, Гофман встал на сторону не обвинителей, а обвиняемых «изменников», поддержав иск против начальника полиции. И сделал это так умело, что процесс принял очень серьезный оборот. Параллельно Гофман писал роман «Повелитель блох», едкую сатиру на прусскую власть, тираж которого был арестован.

Все эти треволнения подкосили и без того слабое здоровье Гофмана, и у него начал развиваться паралич. Последний год жизни он уже не писал, а диктовал свои сочинения и речи для суда. Однажды он проснулся и ощутил, что боль, терзавшая его тело, ушла. Обрадовавшись было, он вскоре понял причину: паралич добрался до шеи. Через сутки Гофман скончался, ему было всего 46 лет.

«Живописец внутреннего мира»

Вскоре после смерти популярность Гофмана на родине начала угасать, не в последнюю очередь из-за излишнего доверия немцев к авторитету Гёте, считавшего, что гофмановские писания – не более чем болезненный бред. Совсем другой была реакция на Гофмана в Америке и России, да и во Франции к нему всегда относились с почтением. Одним из главных гофмановских последователей среди американцев стал Эдгар По. Кстати, его принято считать родоначальником детективного жанра, но Гофман написал детектив еще раньше: это была новелла 1818 года «Мадемуазель де Скюдери».

В России же Гофмана и вовсе почитали «как отца родного». Белинский провозгласил его «одним из величайших немецких поэтов, живописцев внутреннего мира», для Достоевского Гофман был одним из важнейших писателей. «Вспоминали о Гофмане, о котором столько мы говорили, столько читали его», – писал он старшему брату Михаилу. Гофману подражали Гоголь и Одоевский. Хорошо заметен «гофмановский след» в «Пиковой даме» Пушкина. Очень серьезно относился к Гофману и философ Владимир Соловьёв.

Мечта Гофмана о том, чтобы попасть в историю музыки, осуществилась неожиданным образом: не только благодаря балету Чайковского «Щелкунчик», самого популярного в мире рождественского и новогоднего представления, но и в виде нескольких опер, самой известной из которых можно считать «Сказки Гофмана» француза Жака Оффенбаха.

Даже если бы от Гофмана остались только те несколько самых известных сказочных новелл, его влияние на мировую культуру все равно был бы огромно: спектаклей, фильмов и мультфильмов по их мотивам просто не счесть. Но Гофман оставил нам гораздо больше, и погружение в его литературный мир – одно из самых увлекательных путешествий, доступных тем, кто любит читать.

источник https://profile.ru/culture/povelitel-slov-250-let-so-dnya-ro...

К сожалению статья "Тайны "Украины" из газеты "Киевлянин" от 29 августа 1919 года №8 дошла к в плохом состоянии, но вполне читаема:

"Немецкий генерал Гофман в беседе с корреспондентом "Daily Mail" заявил: УКРАИНА ДЕЛО РУК МОИХ, а НЕ является делом рук сознательного волеизъявлением самого народа, о чем теперь не без удовольствия воображают украинцы."