Всякая великая трагедия начинается с правильного образования. Киевское высшее военно-морское политическое училище, сиречь КВВМПУ, эта неутомимая кузница корабельных душ и ленинских комнат, исторгало из своих недр специалистов, способных заболтать до полусмерти даже дизельный генератор. Именно там, под сенью каштанов и марксистско-ленинской диалектики, выковался юный лейтенант Буриданенко.

Фамилия его, отягощенная приднепровским суффиксом, словно заранее намекала на некую экзистенциальную тягучесть и нерешительность. Как говаривал дедушка Ленин, «учение Маркса всесильно, потому что оно верно», но наш свежеиспеченный замполит Буриданенко постоянно зависал над вопросом: а что именно в нем верно сегодня, а что лучше перенести на завтра? Он был чистым, сферическим философом в вакууме гарнизонной жизни, чья карма заключалась в патологической, почти физиологической неспособности сделать окончательный выбор.
Попав по распределению на Северный флот, наш юный златоуст немедленно оказался на растяжке между двумя равновеликими охапками флотского сена. С одной стороны его властно манила суровая романтика прочного корпуса — экипаж атомной подводной лодки, где пахнет озоном, мужским потом, перегретым металлом и где можно героически спасать матросские души от неуставняковых синяков, неся в трюмы светлое, доброе, вечное. С другой стороны, ему тепло и плотоядно улыбался штаб флотилии, суля вельветовый уют, близость к адмиральским ягодицам и бесперебойное снабжение спиртом без риска погружения. Буриданенко метался между пирсом и штабом, мычал, вздыхал, цитировал Плеханова и никак не мог шагнуть ни вправо, ни влево. Железо пугало его своей прямотой и неотвратимостью, а штаб отталкивал перспективой всю жизнь покорно носить бумажки высокопоставленным маразматикам и протирать штаны на бесконечных парткомах.
С бабами у него происходила та же самая геометрическая и духовная трагедия. Ибо сказано: не хлебом единым жив человек, но и всяким словом, исходящим из уст женщины. На левом фланге его гарнизонного бытия маячила крепкая, сбитая, как торпедный аппарат, дева из военторга. От неё густо пахло наваристым борщом, домашним уютом и плотской, жизнеутверждающей силой, способной остановить на скаку не только коня, но и пьяного мичмана. На правом фланге мерцала утонченная Элеонора из гарнизонной библиотеки, читавшая Блока вслух и страдавшая от полярных ночей и дефицита свежих овощей. Буфетчица обещала сытую смерть от холестерина на перинах, Элеонора — изысканное духовное истощение под томик Цветаевой. Буриданенко поочередно таскался то в буфет, то в библиотеку, печально вздыхал над тарелкой с макаронами по-флотски и пускал мутную экзистенциальную слезу над каталожной карточкой. В итоге пышная жрица прилавка, не дождавшись конкретики, выскочила замуж за решительного турбиниста с соседнего борта, а Элеонора упорхнула на материк с заезжим московским проверяющим. Наш осел снова остался у разбитого корыта, уныло пережевывая свою духовную жвачку.
А потом Великая Империя, крякнув всеми своими проржавевшими шпангоутами, развалилась на куски. Вакуум вокруг Буриданенко дрогнул и пошел глубокими трещинами. Начались те самые, окаянные девяностые. Флот перестал получать деньги, исполинские корабли встали к пирсам гнить, а в морозном воздухе остро запахло диким, первобытным капитализмом и свободой, от которой хотелось выть. Перед нашим героем вновь разверзлась бездна выбора. Остаться на флоте, жрать пайковую гнилую капусту, носить гордое звание офицера и медленно, но верно спиваться в остывающей кают-компании? Или рвануть в политику, баллотироваться в мэры нашего закрытого гарнизонного городка, делить скудный бюджет и пилить на продажу медные кабели с брошенных казарм? Он опять завис. Писал по ночам предвыборные программы, остервенело рвал их, потом шел в каюту и пытался выдавить из себя философскую слезу над растоптанными судьбами Родины. Интеллигентная чеховская тоска по вишневому саду, которого отродясь не было на Кольском полуострове, смешалась в нем с трусливой жаждой наживы. Пока он тужился, пытаясь родить судьбоносное решение, история просто выплюнула его за борт. Вакуум схлопнулся окончательно. На флот пришли новые, зубастые ребята, которым политическая демагогия была даром не нужна, а в мэры пролез шустрый тыловик, который слов «экзистенциальный кризис» не знал в принципе, зато отлично понимал, почем нынче цветмет на вес в приемных пунктах.
Буриданенко оказался в чистом поле гражданской жизни, голый и неприкаянный. И, как всякая неприкаянная душа, ищущая готовую инструкцию по применению Вселенной, он радостно прибился к Свидетелям Иеговы. Там думать было не надо, а паства жаждала слова. Для бывшего флотского замполита это была родная, теплая, понятная стихия. Вместо конспектов съездов КПСС ему торжественно вручили журнальчик «Пробудитесь!», вместо политинформации перед заступлением на вахту началась уличная проповедь. Тот же самый идеологический скрипт, только фамилии верховных начальников поменяли. Вначале он ходил по подъездам, стучался в обшарпанные двери, светился постной благодатью и проникновенно вещал сквозь дверные цепочки ошалевшим от безденежья гражданам: «Вы хотите поговорить о Боге?». Ему казалось, что он впервые в жизни нашел свое истинное, непротиворечивое русло, где не нужно выбирать, ибо всё уже решено свыше. И вот он начал подниматься по иерархической лестнице все ближе к ста сорока тысячам спасённых...
Но тут государство, очнувшись от комы, решило, что конкуренты по промыванию мозгов ему не нужны, и эту лавочку прикрыли суровым судебным запретом. Очередная катастрофа. Очередной разрыв шаблона. Буриданенко опять оказался на распутье. Но годы взяли свое, и наш плюшевый политрук, устав питаться воздухом, наконец, эволюционировал в хищника. Он отринул марксизм, стер из памяти Иегову и с головой нырнул в мутные, но бездонные воды эзотерики и успешного успеха. Для начала он прошел курсы у великого Гандопаса, где назубок выучил, что «лидерство — это искусство заставить людей делать то, что они не хотят, с улыбкой на лице». Там он освоил барственные, уверенные жесты руками, научился выпячивать грудь колесом и произносить слово «мотивация» с правильной альфа-вибрацией в гортани. Потом, решив, что одной харизмы мало, он занес последние сбережения пронырливому Аяшу, окончательно постигнув высшую математику современного инфоцыганства — великое искусство продавать вакуум в красивых подарочных стаканчиках для кофе.
И вот, встречайте: просветленный Мастер Буриданенко. Таролог, нумеролог и бессменный проводник в тонкие астральные сферы. Он с помпой открыл свою онлайн-школу «Нумеро-Тарологической Сингулярности». Теперь он не сомневается. Никаких колебаний. Он сидит перед веб-камерой на фоне ловца снов, раскидывает потертые карты Таро, складывает цифры даты рождения и авторитетно, с настоящим ленинским прищуром, вещает скучающим домохозяйкам, почему от них ушел муж и когда именно в их сектор Скорпиона войдет мощный финансовый поток. Он продает им уверенность, которой у него самого отродясь не было. Он торгует стабильностью в мире, где всё летит в тартарары. И, что самое смешное и горькое, бабы несут ему деньги. Покупают ВИП-тарифы, оплачивают «кармические разборы» и истово молятся на его постные, уставшие глаза. Им кажется, что в этих глазах светится глубокая чеховская грусть, мудрость веков и тонкое понимание мятущейся женской души. А там, на самом дне этих глаз, плещется лишь холодный калькулятор, заученные скрипты от Гандопаса и сытая, абсолютная, непробиваемая пустота.

«Так как вы, мерзавцы, в Бога не верите и идеалы светлого будущего пропили, то я, вместо проповеди о нравственности, дозволяю выдать вам "клубничку", дабы вы нажрались ею глазами и перестали думать о своей никчемной жизни». — Фельдкурат Отто Кац (адаптировано к реалиям 1992 года)

Подводная лодка — это не только реактор, ракеты и героическая борьба за живучесть, о которой так любят снимать пафосное кино. Это еще и замкнутый социум. Коммунальная квартира в аду, где сто здоровых половозрелых мужиков заперты в стальной бочке на три месяца без права переписки, свиданий и, главное, без какой-либо надежды на женскую ласку. В таких тепличных условиях «крыша» у экипажа стремится уехать в сторону полярного сияния гораздо быстрее, чем сама лодка набирает глубину. Чтобы коллективного помешательства не случилось, нужен досуг.

В свободное от вахт, авралов и приборок время народ собирался в очагах культуры. «Белая кость» (офицеры) — у себя в кают-компании, где звенели стаканы с чаем (и не только). А мы, «черная кость», пролетариат моря, собирались в столовой личного состава, в 5-бис отсеке. Там, в углу, как икона, стоял алтарь новой эпохи — цветной телевизор с видеомагнитофоном.

Иной раз стоишь на вахте, бдишь, и мимо по проходу бредут сослуживцы с просмотра. По их лицам, как по барометру, можно безошибочно определить, что сегодня показывали. Если народ идет бодрый, веселый, толкается плечами, гогочет и цитирует «Айл би бэк» с рязанским акцентом — значит, крутили боевик. Шварценеггер всех победил, добро с кулаками восторжествовало, адреналин играет. Настроение — во! Жить будем!

Но иной раз народ идет... грустный. Тихий. Задумчивый. Глаза опущены в пол, будто они только что похоронили любимого хомячка. В отсеках висит тяжелая, звенящая, как натянутая струна, тишина. Такая вселенская грусть наступала после просмотра порнухи. Да-да. Самой лютой, свежей, немецкой, анатомической. Почему грустно? Да потому что физиологию не обманешь, как не обманешь и душу. Когда сотня молодых самцов полтора часа, не моргая, смотрит на то, как на экране кипит жизнь во всех её сочных проявлениях, а вокруг — только холодное железо, потные товарищи и запах тлена... Наступает великая флотская тоска. Тестостерон бьет в голову кувалдой, а выхода нет.

И тут возникает вопрос: кто же был тем Мефистофелем, кто позволял этому сраму проникать на борт ядерного крейсера стратегического назначения? Этим человеком был замполит.

Здесь, товарищи потомки, надо сделать мхатовскую паузу, снять промасленную пилотку и ступить на зыбкую почву идеологии. В 1991–1992 годах этот уникальный вид флотской фауны переживал самый драматичный период своей эволюции — принудительную кастрацию полномочий и мучительную смену веры. Но чтобы понять глубину их падения, надо знать, с какой высоты они рухнули.

Киевский инкубатор «болтунов»

Если настоящих моряков — штурманов, минеров, механиков — ковали в суровых училищах Питера, Севастополя или Владивостока, где курсанты грызли гранит науки, сопромат и морозили сопли на ветру, то «инженеров человеческих душ» пекли в одном-единственном элитном месте. КВВМПУ. Киевское высшее военно-морское политическое училище. Единственное на весь необъятный Союз. Располагалось оно в Киеве — матери городов русских (тогда еще наших). Каштаны, Крещатик, теплый климат, гарные дивчины, сало в шоколаде... Санаторий, а не служба.

Пока курсант-механик в «Дзержинке» учил устройство реактора, теплофизику и способы выживания в ледяной воде, курсант-политработник в Киеве изучал:

Историю КПСС (наизусть, с выражением и слезой в голосе).

Научный коммунизм (науку о том, чего нет и никогда не будет).

Психологию (как залезть матросу в душу сапогами).

И, главное, ораторское искусство. На выходе получался лощеный офицер, который ни хрена не знал о том, как работает лодка (кроме того, что она «движется силой бессмертных идей Ленина»), но мог три часа без бумажки рассказывать изможденному экипажу о решениях XXVIII съезда, пока матросы боролись со сном и нестерпимым желанием кого-нибудь убить.

Замполит (заместитель командира по политической части) был фигурой мистической и неприкасаемой. Он был комиссаром. Оком государевым. Формально он подчинялся командиру. Фактически — политотделу. А те — Главному политуправлению (ГЛАВПУРу) в Москве. Это была флотская святая инквизиция. Командир мог быть гением войны, асом, морским волком. Но если замполит строчил на него «телегу» в политотдел о том, что командир «политически близорук» (читай: ругает Горбачева или пьет коньяк без тоста за партию), карьера командира накрывалась медным тазом. Поэтому командиры их, мягко говоря, не любили. Боялись. Мечтали, чтобы те случайно выпали за борт в шторм. Но терпели. Ибо партия — наш рулевой, даже если рулит в пропасть.

Не будем мазать всех одним дегтем. Флот — это рентген, тут суть человека видна сразу, как трещина в корпусе. Были среди политработников и настоящие мужики. Вспомнить хотя бы Льва Жирнова на К-3 «Ленинский комсомол». В пожаре 1967 года он не спрятался за цитатами, отдал свой дыхательный аппарат матросу, а сам остался в пекле спасать людей. Сгорел заживо. Герой. Но фольклор — штука злая, он помнит других. Собирательный образ замполита — это краснорожий, сытый бездельник, который во время аврала путается под ногами и дает идиотские советы, а во время отдыха учит тебя любить Родину, которую он сам любит исключительно за усиленные пайки и льготы.

Тут начитанный читатель воскликнет: «Как?! Офицер, воспитатель, коммунист — показывает порнографию? Как такое возможно?» А я отвечу: всё логично. Свято место пусто не бывает. На флоте экипажу всегда нужен пастух. Тот, кто объяснит стаду, зачем мы здесь страдаем и умираем.

В Царском флоте эту роль выполняли корабельные священники. Русские попы были мужиками положительными, домашними, с ними можно было и чарку выпить. Но была и другая традиция — западная, католическая. Капелланы. И тут нельзя не вспомнить гениального Ярослава Гашека и его фельдкурата Отто Каца. Это же монументальная фигура! Еврей, крестившийся ради карьеры. Пьяница, пропивший полковую дароносицу. Циник, который на полевой мессе вместо «крови Господней» пил дешевое вино и орал солдатам: «Вам, мерзавцам, кажется, что я здесь для того, чтобы вас развлекать? Я здесь для того, чтобы в день битвы вы шли на смерть с верой в Бога, а не как свиньи на убой!»

Большевики, придя к власти, попов выгнали. Бога отменили декретом. Но вакансия пастыря осталась! И на место доброго попа пришел комиссар. Политрук. Замполит. Они просто сменили реквизит в театре абсурда. Вместо рясы — тужурка. Вместо Библии — «Капитал» Маркса. Вместо исповеди — «душевная беседа» (с занесением в личное дело).

По сути, наши замполиты позднего СССР — это прямые генетические наследники фельдкурата Каца. Та же абсолютная готовность служить любому богу, лишь бы кормили и не отправляли в окопы. Пока партия была сильна — они молились Ленину. Как только партия сдохла — они тут же, не моргнув глазом, превратили алтарь ленинской комнаты в видеосалон для взрослых.

В 1991 году СССР рухнул с грохотом, погребая под собой идеалы. У «киевских комиссаров» отобрали всё:

1. Бога (КПСС запретили, партбилеты жгли или прятали).

2. Дом (Киевское училище осталось в независимой Украине, став заграницей).

3. Имя. Их переименовали. Стыдливо и унизительно. Из грозных заместителей они стали жалкими «помощниками командира по работе с личным составом». «Помощник» — это уровень «подай-принеси», лакейство.

И вот этот осиротевший класс нашел новую экологическую нишу. Перед выходом в море мы грузили на борт не бюсты вождей и подшивки «Правды». Мы грузили мешки (натурально, джутовые мешки из-под сахара!) с видеокассетами. Замполит стал дилером культуры.

Как это выглядело на практике? Замполит, как ответственный за «психологическую разгрузку», прекрасно знал, что в этих мешках. Знал, что рядом с целомудренным «Белым солнцем пустыни» лежат кассеты без наклеек, но с очень красноречивым содержанием. Официально он, конечно, порнографию не одобрял. Он же офицер! Воспитатель! Но он был мудрым пастухом и понимал: стадо надо кормить тем, что оно ест.

Представьте картину: столовая личного состава. Темнота, хоть глаз выколи. Набито битком — яблоку негде упасть. Дышать нечем — смесь пота и вожделения. На экране — немецкое или итальянское «hardcore» кино. Групповая акробатика без страховки. Тишина такая, что слышно, как гудят дроссели в лампах и стучат сердца. Экипаж загипнотизирован, как кобра дудочкой факира. И вдруг со скрипом открывается переборка. Входит он. Замполит.

В любой другой ситуации мы бы вскочили, дневальный заорал бы: «Смирно!». Но тут... тут все замерли в параличе ужаса. Сейчас начнется! Сейчас вырубит ящик, отберет кассету, прочитает лекцию о моральном облике строителя капитализма и загонит всех драить гальюны!

Замполит медленно, по-хозяйски проходил в центр зала. Бросал взгляд на экран. Там происходило такое блудодеяние, за которое еще год назад давали реальную статью УК РСФСР. Замполит смотрел. Мы не дышали. А он... он медленно, с чувством, с расстановкой, закручивал свой пышный буденовский ус. На лице его появлялась хитрая, плотоядная и одновременно всепрощающая ухмылка. Ухмылка римского патриция, который зашел в лупанарий к своим рабам проверить, хорошо ли они развлекаются перед гладиаторским боем. Он не говорил ни слова. Он просто хмыкал, еще раз крутил ус, разворачивался на каблуках и... уходил восвояси.

Он не садился смотреть с нами (не по чину, да и дома, небось, видак есть). Но он и не запрещал. Своим молчаливым уходом он давал нам индульгенцию. Это была позиция настоящего фарисея: «Я этого официально не видел, в журнале боевой подготовки этого нет, но я разрешаю вам грешить, лишь бы вы не бунтовали и не лезли в петлю».

И в этом жесте — закручивании уса на фоне оргии — наш замполит был точной копией фельдкурата Каца. Тот тоже пил вино вместо крови Господней и говорил солдатам: «Я здесь не для того, чтобы вас развлекать, а чтобы вы шли умирать с верой!». А во что верить — в Христа или в порнозвезду Чиччолину — неважно, лишь бы помогало.

Наш замполит понимал: идеологии больше нет. Ленин уже официально мертв (хоть и разлагается). А матросу в железной бочке под тоннами воды нужно хоть какое-то утешение. И если молитва не помогает — пусть будет порнуха. Это был его способ управления массами. «Хлеба» (пайков и денег) не хватало катастрофически, поэтому он щедро, с барского плеча, раздавал «зрелища». И когда он, ухмыляясь, закрывал за собой дверь столовой, оставляя нас наедине с немецкими сантехниками, он, наверное, думал: «Смотрите, сынки. Выпускайте пар. Главное — службу несите исправно и реактор не взорвите».

Скажу тебе, о читатель: дивные, смутные времена рождают дивных персонажей! Днем замполит мог орать на матроса за какую-нибудь хрень, брызгая слюной: «Ты позоришь честь флота!». А вечером он же благословлял показ экипажу «Белоснежки и семи негров» без купюр и цензуры. Он нашел себя. Из жреца коммунизма он переквалифицировался в жреца Эроса. И, честно говоря, в роли видеомеханика порносалона он пользовался у экипажа куда большим авторитетом, чем когда читал передовицы «Правды». Потому что «Правда» врала безбожно. А порнуха — она, сука, честная. Там всё по-настоящему, без дураков.

Так в 1991 году порнография стала последней скрепой, удерживающей дисциплину на разваливающемся флоте. А замполит стал её молчаливым усатым жрецом.