-Как то ночью, жена проснулась, от того что я встал и подумала "поссать", но я хуйнул мимо сартира в подъезд, жена за мной. Жили мы на 3м этаже, поймала она меня на 5м. Пыталась увести домой, но я максимально грубо посылал её нахуй и упирался)) В общем возвращение в кровать заняло минут 20, по её словам.

-Один раз, проснулся от того, что стою по среди кухни, в луже собственной мочи. При этом, до этого снилось как я сидел на очень теплом унитазе и ссал. Было очень стыдно, когда во время заметания следов, на кухню зашла жена и мрачно охуела. Я ж пока ссал, даже трусы не снял.

-А теперь повеселее. Приехала к нам погостить моя мамашка. Постелили ей раскладушку на кухне, а перед этим все вместе посмеялись над тем что я лунатик. Но этой ночью ей было не до смеха.

Примерно часа в 3 ночи, в коридоре, в темноте, в свете Луны из окна, в аккурат напротив раскладушки, появился мой силуэт. Далее примерный диалог со слов матери:

-Макс, ты чë!?

-Чë?

-Че такое? Пить хочешь?

-Охуела что-ли??!! Хули надо!!??

-Макс иди спать...

-Молчи нахуй!!!

Сел на корточки возле её ног, и час смотрел в стену, добавляя мамане седых волос)) Через час встал и пошёл спать)

Наутро сам прихуел от такого рассказа, поржал и завязал с пивком. Через месяцок Лунатизм отступил и года 3 не возвращался.

Потом узнал что мой дед тоже лунатил в молодости, бабка его бывало даже с улицы домой приводила, под отборный мат от лунатика.

В какой-то момент я оказался у старинного, массивного стола в центре зала. На нем лежала раскрытая книга, которую я никогда раньше не видел. Это был толстый фолиант в кожаном переплете, с пожелтевшими страницами, исписанными витиеватым, незнакомым мне шрифтом. Лунный свет падал прямо на нее, делая буквы почти светящимися.

Я не помню, как мои пальцы коснулись страницы. Но я помню ощущение. Это было не просто прикосновение к бумаге. Это было как прикосновение к чему-то живому, к пульсирующей энергии. И тогда, словно из ниоткуда, в моей голове зазвучал шепот. Он был тихим, но отчетливым, словно кто-то говорил прямо мне на ухо.

Шепот был не на русском, не на английском, не на каком-либо языке, который я знал. Но я понимал его. Он рассказывал истории. Истории о забытых цивилизациях, о звездах, которые давно погасли, о тайнах, которые человечество еще не постигло. Это были не просто слова, это были образы, ощущения, целые миры, разворачивающиеся в моем сознании.

Я провел у стола, казалось, целую вечность. Лунный свет менял свое положение, тени удлинялись и сокращались, но я был полностью поглощен этим неземным повествованием. Я чувствовал, как мое сознание расширяется, как я прикасаюсь к чему-то древнему и могущественному.

Когда первые лучи рассвета начали пробиваться сквозь окна, шепот стих. Я моргнул, и мир вокруг меня вернулся в привычное русло. Я стоял у стола, но книга была закрыта. Я огляделся – ничего необычного. Только я, старая библиотека и предрассветная тишина.

Я вернулся в свою комнату, чувствуя себя опустошенным, но одновременно наполненным. Я не мог объяснить, что произошло. Было ли это сном? Галлюцинацией? Или лунатизм открыл мне дверь в какое-то иное измерение, где хранятся знания, недоступные в бодрствующем состоянии?

С тех пор я стал внимательнее относиться к полнолуниям. Я не боюсь своего лунатизма, скорее, испытываю к нему трепетное любопытство. Я знаю, что в ту ночь я прикоснулся к чему-то невероятному. И каждый раз, когда луна снова становится полной, я невольно жду, куда она меня заведет и какие тайны она мне прошепчет в тишине старой библиотеки. Возможно, однажды я найду ту самую книгу снова. И тогда, кто знает, какие еще миры откроются мне в лунном свете.

Ночь принесла не долгожданный сон, а то, чего Петр Иванович боялся больше всего. Он проснулся от странного, почти первобытного ощущения тепла, разливающегося по телу, и звука, похожего на тихий, настойчивый дождь за окном. Но дождя не было. Окна были плотно закрыты, а за ними царила безлунная ночь. Петр Иванович, ощущая себя совершенно чужим в собственном теле, стоял посреди комнаты в одних трусах. И он… поливал кровать Михалыча. Ровной, золотистой струёй. Сосед же, уткнувшись лицом в подушку, мирно посапывал, не подозревая о происходящем вокруг него «золотом дожде».

Ужас пришел не сразу, а медленно, как поднимающаяся вода. Сначала было недоумение, потом – холодный пот, а затем – осознание. Петр Иванович замер, словно статуя, не зная, что страшнее: разбудить Михалыча и столкнуться с его, вероятно, не менее шокированной реакцией, или дождаться, пока его собственный организм завершит этот сюрреалистический акт.

«Ааа, дождик…» – пробормотал Михалыч во сне, перевернувшись на другой бок, и его храп стал чуть более размеренным.

Утро встретило Петра Ивановича бледным, как полотно, лицом и дрожащими руками. Он сидел на своей кровати, пытаясь собраться с мыслями, когда Михалыч, потянувшись и зевнув так, что казалось, его челюсть вот-вот выскочит из сустава, первым делом направился к балкону за сигаретами. Его рука, машинально скользнув по простыне, нащупала предательскую сырость и липкость.

«Что это?» – спросил он, еще не до конца проснувшись, но уже чувствуя неладное.

Петр Иванович сделал глубокий, судорожный глоток воздуха, словно пытаясь утопить в нем панику. «Кондиционер… протек, видимо», – выдавил он, стараясь придать голосу как можно больше спокойствия.

Михалыч, уже стоявший на балконе с дымящейся сигаретой, лишь поморщился, понюхав ладонь. Запах, действительно, был не совсем обычным для протекшего кондиционера. Но он ничего не сказал, лишь коротко бросил, вернувшись: «Водочка-то вчера некачественная попалась. Сам ночью чуть не обоссался, прости господи. Видать, у тебя тоже реакция такая».

С тех пор в их номере всегда был приоткрыт балкон, даже в прохладную погоду. А Петр Иванович, перестраховываясь, на ночь пристегивал себя к кровати широким ремнем, который он предусмотрительно захватил из дома. Иной раз, как он понял, лучше перестраховаться, чем потом пытаться объяснить, почему «протекший кондиционер» пахнет исключительно человеческой аммиачной нотой и почему сосед по утрам выглядит так, будто пережил апокалипсис.

Иногда, в тишине ночи, когда луна проглядывала сквозь щель в шторах, Петр Иванович чувствовал легкое покалывание в ногах, предвестник надвигающейся бури. Он крепче затягивал ремень, проверял надежность узла и старался думать о чем-то нейтральном: о цифрах, о графиках, о скучных отчетах. Но тело жило своей жизнью, подчиняясь древним инстинктам, которые не знали ни стыда, ни логики.

Михалыч, напротив, казалось, совершенно не замечал странностей своего соседа. Он продолжал жить своей жизнью, полной неспешных прогулок по санаторной территории, задушевных бесед с другими отдыхающими о пользе минеральной воды и вреде современных технологий, и, конечно же, вечерних возлияний. Его лицо постепенно приобретало все более здоровый, персиковый оттенок, а голос становился все более басовитым. Он даже начал шутить, обращаясь к Петру Ивановичу: «Ну что, Петр Иванович, опять кондиционер барахлит? Может, тебе лучше в номер с односпальной кроватью перейти? А то вдруг он у тебя там, знаешь ли, с подогревом…»

Петр Иванович лишь отмахивался, стараясь не встречаться с ним взглядом. Он научился жить с этой тайной, с этим постоянным страхом разоблачения. Он стал мастером уклонения, избегая любых ситуаций, которые могли бы спровоцировать его недуг. Он пил меньше воды перед сном, избегал тяжелой пищи и старался не думать о том, что может вызвать стресс.

Однажды, во время очередной вечерней трапезы в столовой, Михалыч, уже слегка навеселе, громко заявил: «Знаете, мужики, я тут подумал… Может, это не кондиционер у Петра Ивановича протек. Может, это у него… э-э-э… ночной полив такой? Для комнатных растений, например. У него там, небось, целый огород в голове растет!»

За столом повисла неловкая тишина. Петр Иванович почувствовал, как кровь приливает к лицу. Он уже приготовился к худшему, к тому, что его секрет будет раскрыт перед всеми. Но тут один из соседей, пожилой мужчина с добрыми глазами, рассмеялся: «Да ладно тебе, Михалыч! У Петра Ивановича, небось, просто душа поэта, вот и снятся ему дожди. А ты тут про полив…»

Михалыч, немного смутившись, махнул рукой: «Ну да, ну да. Поэт, значит. Ну, тогда пусть дальше пишет свои стихи… золотые». И он подмигнул Петру Ивановичу.

В тот вечер Петр Иванович впервые за долгое время почувствовал облегчение. Возможно, его недуг не был таким уж постыдным. Возможно, люди, даже такие, как Михалыч, способны понять и принять чужие слабости. Он все еще пристегивал себя к кровати, но теперь в его действиях было меньше страха и больше смирения. Он понял, что даже в «Сосновой роще», среди храпа и протекших «кондиционеров», можно найти свое место и, возможно, даже немного покоя. А золотой дождь, как оказалось, мог быть не только источником ужаса, но и поводом для доброй шутки. И, конечно, он больше никогда не выбирал двухместные номера.

Такие дела. Ничего из этого, разумеется, не помню. Муж говорит, что со мной нескучно.

Всем добра, высыпайтесь :)