0 просмотренных постов скрыто
Дома не работай
Показать полностью
2
С кем это ты пытаешься связаться?
Показать полностью
1
Добыча
Питер Флеминг
В туманную ночь на маленькой английской станции двое случайных попутчиков вынуждены коротать время в пустом зале ожидания. Чтобы нарушить молчание, один из них начинает рассказывать историю, произошедшую в поместье его дяди. Он еще не знает, что, закончив свой рассказ, окажется в куда более опасном положении, чем мог представить.
В холодном зале ожидания маленькой железнодорожной станции на западе Англии сидели двое мужчин. Они провели здесь уже целый час и, судя по всему, застряли надолго. Снаружи густой туман затянул все вокруг. Их поезд задерживался на неопределенный срок.
Зал ожидания выглядел унылым и неуютным местом. Голая электрическая лампочка тускло и безразлично освещала помещение. На одной из стен висели напечатанные правила борьбы со свиной чумой, датированные 1924 годом. Лист был приколот почти точно по центру, но чуть криво — и это ужасно раздражало. От печки шел тяжелый, спертый жар, и без того сильный, но становившийся все невыносимее. Бледный, словно прокаженный, отсвет на черном, покрытом каплями окне говорил о том, что на платформе, там, в тумане, горит фонарь. Где-то снаружи с бесконечной неохотой капала вода, гулко ударяя по гофрированному железу крыши.
Мужчины сидели друг напротив друга у печки на жестких деревянных стульях. Их знакомство длилось ровно столько же, сколько и это томительное ожидание. Судя по тем редким репликам, которыми они перекинулись, обоим светило так и остаться чужаками.
Молодого человека беспокоило не столько отсутствие комфорта, сколько полное отсутствие общения со своим спутником. Его отношение к окружающим лишь недавно сменилось с субъективного на объективное. Как и у многих людей его круга и возраста, рутина дорогого образования, разбавляемая раз в три года привычными радостями богатства и знатности, притупила в нем живое любопытство. Первые двадцать с лишним лет своей жизни он воспринимал человечество скорее через призму книжных истин, нежели реальности. На людей, не занимавших определенного места в его собственной судьбе, он смотрел так, как олень в парке наблюдает за посетителями, идущими по аллее: мягко, с легкой долей упрека, но без всякого глубинного интереса. Теперь же, бурно реагируя на этот свой неосознанный провинциализм, он относился к человечеству как к музею, сознательно и с открытым ртом разглядывая каждый живой экспонат. Он с одинаковым рвением выискивал разрозненные доказательства человеческой сложности. В каждом чужом мире индивидуальности он видел себя случайным прохожим, идущим по касательной. Ему отчаянно хотелось стать знатоком человеческих душ.
Объект, сидевший перед ним, несомненно, привлекал внимание. Ниже среднего роста, незнакомец тем не менее обладал той особой худобой, которая визуально добавляет лишние дюймы. На нем было длинное черное пальто, сильно поношенное, а ботинки покрывала грязь. Лицо казалось бледным, хотя это была не болезненная бледность, а скорее смуглая, желтоватая кожа с серым оттенком. Острый нос, узкие, резко очерченные челюсти. Глубокие вертикальные морщины, спускавшиеся от высоких скул к губам, придавали его лицу постоянное выражение широкой улыбки, которой глубоко посаженные глаза медового цвета, казалось, вовсе не разделяли.
Но самым поразительным в его облике было несоответствие головного убора всему остальному. На затылке незнакомца сидел котелок с очень узкими полями. Слово «надет» или даже «сдвинут» не передавало того, как именно он держался. Котелок словно намертво прирос к черепу, удерживаемый чем-то столь же незыблемым, как древний обычай. И это тонкое, ищущее лицо яростно противостояло миру под черным ореолом полнейшего безразличия. Весь вид этого человека говорил скорее о чужеродности, чем об отстраненности.
То, как нелепо сидел на нем котелок, казалось немым вызовом, наподобие выкрутасов дрессированного животного. Словно он был частью чего-то более древнего, а образ «человека разумного в котелке» являлся лишь урезанной, кастрированной версией этого существа. Он сидел, ссутулив плечи и глубоко засунув руки в карманы пальто. Намек на неудобство в его позе, казалось, был вызван не тем, что стул жесткий, а самим фактом того, что это стул.
Молодой человек нашел его крайне неразговорчивым. Самые разные попытки завязать беседу, предпринятые с искренним дружелюбием на разных фронтах, потерпели крах. Сдержанная емкость ответов незнакомца била наотмашь сильнее, чем откровенная грубость. Он почти не смотрел на молодого человека, кроме тех случаев, когда был вынужден отвечать. А когда смотрел, его глаза наполнялись отрешенным весельем. Иногда он улыбался, но без всякого видимого повода.
Вспоминая этот час, проведенный вместе, молодой человек видел перед собой поле боя, усеянное трупами банальных фраз, словно брошенное оружие разбитой армии. Но решимость, любопытство и необходимость как-то убить время протестовали против признания поражения.
«Если он не хочет говорить, — подумал молодой человек, — тогда буду говорить я. Звук собственного голоса бесконечно лучше, чем полная тишина. Расскажу ему то, что со мной только что произошло. Это действительно потрясающая история. Я изложу ее как можно лучше, и буду крайне удивлен, если ее финал не потрясет этого человека и не заставит его хоть как-то раскрыться. Он ведет себя необъяснимо, но в рамках приличий, и мне безумно любопытно узнать, кто он такой».
Вслух он произнес живым, располагающим тоном:
— Кажется, вы упомянули, что приехали сюда на охоту?
Собеседник вскинул глаза медового цвета. В них блеснуло недоступное пониманию веселье. Не отвечая, он снова опустил взгляд, созерцая крошечные капли света, которые железная печь отбрасывала на полы его пальто. Затем он заговорил сиплым, хрипловатым голосом:
— Да, я приехал поохотиться.
— В таком случае, — подхватил молодой человек, — вы наверняка слышали об угодьях лорда Флира. Его псарни совсем недалеко отсюда.
— Знаю их, — отозвался незнакомец.
— Я как раз гостил там, — продолжил молодой человек. — Лорд Флир — мой дядя.
Собеседник поднял глаза, улыбнулся и кивнул с вежливым, но безразличным видом иностранца, который не понимает, что ему говорят. Молодой человек проглотил обиду и нетерпение.
— Не хотите ли, — продолжил он чуть более властным тоном, чем прежде, — послушать новую и довольно удивительную историю о моем дяде? Финал этой драмы разыгрался буквально пару дней назад. Рассказ совсем короткий.
В глубине какой-то скрытой от чужих глаз шутки эти светлые глаза высмеяли саму необходимость давать прямой ответ. Наконец незнакомец произнес:
— Что ж, давайте.
В его безучастном голосе можно было уловить напускную утонченность или нежелание выдавать свой интерес. Но глаза выдавали: где-то внутри интерес все-таки жил.
— Отлично, — сказал молодой человек.
Подвинув стул чуть ближе к печке, он начал:
— Как вы, возможно, знаете, мой дядя, лорд Флир, ведет уединенный, хотя и отнюдь не праздный образ жизни. Последние двести-триста лет течения современной мысли проходили в основном через руки людей, чьи стадные инстинкты постоянно пробуждались и почти всегда удовлетворялись. По меркам восемнадцатого века, когда англичане впервые начали тяготиться одиночеством, моего дядю сочли бы нелюдимым. В начале девятнадцатого века те, кто не был знаком с ним лично, назвали бы его романтиком. Сегодня его отношение к шуму и ярости современной жизни слишком пассивно, чтобы вызывать упреки в чудачестве; и все же, окажись он сейчас замешан в каком-либо происшествии, которое можно назвать катастрофическим или дискредитирующим, пресса тут же распяла бы его под ярлыком «титулованный отшельник».
Правда же заключается в том, что мой дядя открыл для себя эликсир или, если хотите, опиум самодостаточности. Человек крайне простых вкусов, не обремененный излишним воображением, он не видит причин нарушать границы привычек, которые годы превратили в незыблемый закон. Он живет в своем замке (который можно назвать скорее просторным, нежели уютным), управляет поместьем с небольшой выгодой для себя, много стреляет, часто ездит верхом и охотится при первой возможности. Соседей он видит разве что случайно, внушая им тем самым с благородным, но неосознанным высокомерием мысль, что он, должно быть, слегка не в себе. Если так, то он, по крайней мере, может заявить, что сам обустроил свою сумасшедший дом.
Мой дядя никогда не был женат. Будучи единственным сыном его единственного брата, я воспитывался в полной уверенности, что стану его наследником. Во время войны, однако, произошло непредвиденное событие.
В период этого общенационального кризиса мой дядя, который, разумеется, был уже слишком стар для военной службы, проявил полное отсутствие патриотизма, чем заслужил местную непопулярность. Проще говоря, он отказался признавать войну или, если и замечал ее, не подавал виду. Он продолжал вести свою кипучую, но (в сложившихся обстоятельствах) довольно бессмысленную жизнь. Хотя в конце концов ему пришлось набирать слуг для охоты из людей преклонного возраста и сомнительной выправки в моменты погони, он ухитрялся обеспечивать им хороших коней, и дважды в неделю в сезон сам загонял по две лошади, преследуя лисиц, которые, как вы наверняка знаете, обеспечивают лучшую охоту во всех угодьях Флира.
Когда местная знать пришла к нему с претензиями, заявив, что пора бы сделать что-то для своей страны, помимо истребления дичи самым ненадежным и дорогим способом из всех когда-либо придуманных, мой дядя проявил благоразумие. Теперь, по его словам, он понял, что держался слишком в стороне от борьбы, о развитии которой (поскольку он никогда не читал газет) знал лишь косвенно. На следующий день он написал в Лондон и выписал газету «Таймс» и бельгийскую беженку. Это меньшее, что он мог сделать, заявил он. И я думаю, он был прав.
Бельгийская беженка оказалась женщиной, к тому же немой. Были ли эти характеристики — одна или обе сразу — обязательным условием моего дяди, никто не знал. Как бы то ни было, она обосновалась в поместье Флир. Тяжелая, непривлекательная особа лет двадцати пяти, с лоснящимся лицом и редкими черными волосками на тыльной стороне кистей. Ее жизнь, казалось, скопирована с повадок крупных жвачных животных, за тем лишь исключением, что большая ее часть проходила в помещении. Она много ела с завидным аппетитом, спала и каждое воскресенье принимала ванну, отказываясь от этой оздоровительной процедуры лишь тогда, когда экономка, следившая за ее исполнением, уезжала в отпуск. Почти все время беженка проводила на диване, на лестничной площадке у своей спальни, держа на коленях открытую книгу Прескотта «Завоевание Мексики». Читала она либо исключительно медленно, либо не читала вовсе, так как, насколько мне известно, она не расставалась с первым томом на протяжении одиннадцати лет. Ее ум, я полагаю, относился к созерцательному типу.
Странным и, с моей точки зрения, прискорбным аспектом патриотического жеста моего дяди стала постепенно возраставшая привязанность, с которой он начал относиться к этому немилому существу. Хотя, что более вероятно, причина крылась в том, что он видел ее только за едой, когда ее черты лица были более оживлены, чем обычно. Его отношение к ней сменилось с отстраненного на учтивое, от учтивого — к отеческому. По окончании войны о ее возвращении в Бельгию не шло и речи, и в один прекрасный день я узнал, к своему огорчению, что дядя официально удочерил ее и переписывает завещание в ее пользу.
Время, однако, примирило меня с мыслью, что меня лишило наследства существо, которое в перерывах между приемами пищи едва ли можно было назвать разумным. Я продолжал наносить ежегодные визиты во Флир и скакать вместе с дядей за его крупными уэльскими гончими по унылым темно-серым холмам, в которых — поскольку право владения ими больше не было гарантировано мне — я начал подмечать суровую, пускай и неуловимую красоту.
Я приехал сюда три дня назад, намереваясь пробыть неделю. Я застал дядю — высокого, видного мужчину с бородой — в его обычном отменном здравии. Бельгийка, как всегда, производила впечатление существа, неуязвимого для болезней, эмоций или вообще чего бы то ни было, кроме божьего гнева. Она заметно прибавила в весе с тех пор, как поселилась у дяди, и теперь представляла собой весьма внушительную женскую фигуру, хотя пока еще не стала совсем уж неповоротливой.
Именно за ужином, в вечер моего приезда, я впервые заметил некоторую тревогу за резкими, лаконичными манерами дяди. Было очевидно, что его что-то гнетет. После ужина он попросил меня пройти в его кабинет. В том, как он озвучил это приглашение, я уловил первые признаки смущения, которое он когда-либо себе позволял.
Стены кабинета были увешаны картами и лисьими хвостами. Комната была завалена счетами, каталогами, старыми перчатками, окаменелостями, крысоловками, патронами и перьями, которые использовались для чистки его трубки — затхлое разнообразие хлама, которое каким-то образом ухитрялось создавать впечатление обжитости и преемственности, наподобие остатков добычи в логове зверя. Я никогда раньше не бывал в этом кабинете.
— Пол, — сказал дядя, как только я закрыл дверь, — я очень встревожен.
Я принял вид сочувствующего слушателя.
— Вчера, — продолжил дядя, — ко мне приходил один из моих арендаторов. Порядочный человек, он арендует участок земли за стеной парка, к северу от поместья. Он рассказал, что потерял двух овец при обстоятельствах, которые совершенно не может объяснить. По его мнению, их задрал какой-то дикий зверь.
Дядя замолчал. Серьезность его тона действительно пугала.
— Собаки? — предположил я с легким оттенком покровительственного сомнения, свойственного человеку, на чьей стороне статистика.
Дядя рассудительно покачал головой. — Этот человек часто видел овец, задранных собаками. Он говорит, что они всегда сильно пожеваны — искусаны за ноги, загнаны в угол, замучены до смерти; это никогда не бывает чистой работой. Те две овцы были убиты совсем иначе. Я ходил посмотреть на них сам. Горло у них было разорвано. Никаких укусов или следов трепания. Обе умерли на открытом месте, не в углу. Кто бы это ни сделал, это было животное более сильное и хитрое, чем собака.
— Наверное, кто-то сбежал из бродячего зверинца? — предположил я.
— В эти края они не заходят, — ответил дядя. — Здесь нет ярмарок.
Мы оба на мгновение замолчали. Было трудно выказать больше любопытства, чем сочувствия, пока я ждал дальнейших откровений, чтобы подкрепить претензии дяди на последнее чувство. Я не мог найти объяснения гибели этих двух овец, которое было бы достаточно диким, чтобы оправдать его явное потрясение.
Он заговорил снова, но с явной неохотой.
— Сегодня рано утром на ферме при поместье убили еще одну, — произнес он вполголоса. — Точно так же.
За неимением лучшего комментария я предложил прочесать близлежащие заросли. Там мог притаиться...
— Мы прочесали леса, — резко оборвал меня дядя.
— И ничего не нашли?
— Ничего... Кроме каких-то следов.
— Каких следов?
Дядя вдруг отвел взгляд.
— Это были человеческие следы, — медленно произнес он.
Снова воцарилось молчание. Казалось, этот разговор доставляет ему скорее боль, чем облегчение. Я решил, что ситуация только выиграет от откровенного выражения моего любопытства. Набравшись смелости, я прямо спросил его, какая причина заставляет его так расстраиваться? Три овцы, собственность его арендаторов, погибли необычной смертью, которая, хотя и была странной, вряд ли долго останется загадкой. Их истребитель, кем бы он ни был, неизбежно будет пойман, убит или прогнан в течение ближайших нескольких дней. Потеря еще одной-двух овец — вот и все, чего стоило опасаться в худшем случае.
Когда я закончил, дядя бросил на меня тревожный, почти виноватый взгляд. Я вдруг понял, что ему нужно сделать признание.
— Садись, — сказал он. — Я хочу кое-что тебе рассказать.
Вот что он мне поведал:
Четверть века назад моему дяде довелось нанимать новую экономку. Со смесью фатализма и лени, составляющей основу отношения холостяка к проблеме прислуги, он взял первую же соискательницу. Это была высокая, черноволосая, раскосая женщина с валлийской границы, лет тридцати. Дядя ничего не сказал о ее характере, но описал ее как обладающую «силой». Через несколько месяцев жизни во Флире дядя начал обращать на нее внимание, вместо того чтобы просто не замечать. А она, похоже, была совсем не против его внимания.
Однажды она пришла и сказала моему дяде, что беременна от него. Он воспринял это достаточно спокойно, пока не обнаружил, что она рассчитывает на брак или делает вид, что рассчитывает. Тогда он пришел в ярость, назвал ее шлюхой и велел убираться из дома, как только родится ребенок. Вместо того чтобы закатить истерику или продолжить сцену, она начала напевать себе под нос по-валлийски, косясь на него с определенным весельем. Это напугало его. Он запретил ей приближаться к нему, велел перенести ее вещи в неиспользуемое крыло замка и нанял другую экономку.
Родился ребенок, и к дяде пришли сказать, что женщина умирает; она постоянно звала его, говорили они. Столько же напуганный, сколько и огорченный, он пошел по длинным, незнакомым коридорам в ее комнату. Когда женщина увидела его, она заговорила скороговоркой, не сводя с него глаз, словно повторяла заученный урок. Затем она остановилась и попросила показать ей ребенка.
Это был мальчик. Акушерка, как заметил мой дядя, брала его с неохотой, граничащей с отвращением.
— Вот твой наследник, — произнесла умирающая резким, прерывающимся голосом. — Я сказала ему, что делать. Он будет мне хорошим сыном и ревностно отнесется к своему первородству.
И она пустилась, по словам дяди, в дикую, но убедительную галиматью о проклятии, воплощенном в ребенке, которое падет на любого, кто сделает своим наследником кого-либо, кроме этого бастарда. Под конец ее голос затих, и она откинулась навзничь уставившись в потолок.
Когда дядя повернулся, чтобы уйти, акушерка шепотом попросила его взглянуть на руки ребенка. Она осторожно разжала его пухлые сжатые кулачки и показала дяде: на каждой руке третий палец был длиннее второго...
Здесь я прервал рассказ. История обладала какой-то странной силой, возможно, из-за очевидного воздействия на рассказчика. Мой дядя боялся и ненавидел то, о чем говорил.
— Что это значило? — спросил я. — Третий палец длиннее второго?
— Мне потребовалось много времени, чтобы выяснить это, — ответил мой дядя. — Мои слуги, когда поняли, что я не знаю, не хотели мне говорить. Но в конце концов я узнал от доктора, который услышал это от старухи в деревне. Люди, родившиеся с третьим пальцем длиннее второго, становятся оборотнями. По крайней мере, — он предпринял поверхностную попытку изобразить веселое снисхождение, — так думает простой народ.
— И что это — что это должно значить? — я тоже поймал себя на том, что поспешно отбрасываю скептицизм. Мне становилось жутко верить во все это.
— Оборотень, — сказал мой дядя, балансируя на грани невероятного без всякого стеснения, — это человек, который временами, по всем намерениям и целям, становится волком. Трансформация — или предполагаемая трансформация — происходит ночью. Оборотень убивает людей и животных и, как предполагается, пьет их кровь. Его предпочтение отдается людям. На протяжении всего Средневековья, вплоть до семнадцатого века, происходили бесчисленные случаи (особенно во Франции), когда мужчин и женщин судили по закону за преступления, совершенные ими в обличье животных. В отличие от ведьм, их редко оправдывали, но, в отличие от ведьм, их, похоже, редко осуждали несправедливо. Я читал старые книги, — объяснил он. — Я написал человеку в Лондон, который интересуется подобными вещами, когда услышал, во что верят касательно этого ребенка.
— Что стало с ребенком? — спросил я.
— Жена одного из моих егерей взяла его к себе, — сказал дядя. — Она была практичной женщиной с Севера, которая, я думаю, мало считалась с местными суевериями. Мальчик жил с ними, пока ему не исполнилось десять лет. Потом он убежал. С тех пор я ничего о нем не слышал, — дядя посмотрел на меня почти виновато, — до вчерашнего дня.
Мы с минуту сидели в тишине, глядя на огонь. Мое воображение предало разум, полностью сдавшись этой истории. Во мне не нашлось сил, чтобы рассеять его страхи напускным здравомыслием. Мне самому стало немного страшно.
— Ты думаешь, это твой сын, оборотень, убивает овец? — спросил я наконец.
— Да. Ради бахвальства, или ради предупреждения, или, возможно, из злости за впустую потраченную ночь охоты.
— Впустую?
Дядя посмотрел на меня встревоженными глазами. — Овцы тут ни при чем, — тихо произнес он.
Впервые я осознал последствия проклятия валлийки. Охота началась. Добычей был наследник Флира. Я был рад, что меня лишили наследства.
— Я велел Жермене не выходить на улицу после наступления темноты, — сказал дядя, попав точно в струю моих мыслей.
Признаюсь, я провел не самую спокойную ночь. Рассказ дяди не вызвал во мне того отказа от недоверия, который считают необходимым условием хорошей драмы. Но у меня богатое воображение. Ни усталость, ни здравый смысл не могли окончательно изгнать из моего воображения образ этого чудовища, крадущегося в черной и серебристой тишине за моим окном. Я поймал себя на том, что прислушиваюсь, не послышатся ли мягкие шаги по покрытым инеем буковым листьям...
Было ли то во сне, что я услышал однажды звук воя, я не знаю. Но на следующее утро, одеваясь, я увидел человека, быстро идущего по аллее. Он выглядел как пастух. У его ног, заметно робея, трусила собака. За завтраком дядя рассказал мне, что была убита еще одна овца, прямо под носом у сторожей. Его голос слегка дрожал. На его лице странно читалась забота, когда он смотрел на Жермену. Она ела овсянку так, будто соревновалась с кем-то.
После завтрака мы решили разработать план. Не стану утомлять вас подробностями его начала и провала. Весь день мы прочесывали леса силами тридцати человек, верхом и пешком. Около места убийства собаки взяли след и прошли по нему более двух миль, но у железной дороги потеряли его. Земля там была слишком твердой, чтобы на ней сохранились следы, и люди решили, что за этим запахом могла идти разве что лиса или хорек — настолько уверенно собаки держали след.
Физические нагрузки и занятость пошли на пользу нашим нервам. Но к концу дня дядя занервничал; сумерки быстро сгущались под тяжелым от туч небом, а мы находились на некотором расстоянии от Флира. Он отдал последние распоряжения загнать овец на ночь в загоны, и мы повернули коней к дому.
Мы приближались к замку по редко используемой задней аллее — сырому, мрачному проезду, окруженному елями и лавровыми кустами. Под копытами наших коней глухо похрустывали камни, скрытые под толстым слоем мха. Каждое облачко пара, вырывавшееся из их ноздрей, неподвижно повисало в воздухе, словно застывая вместе со всем окружающим пространством.
Мы находились, пожалуй, ярдах в трехстах от высоких ворот, ведущих к конюшням, когда обе лошади остановились как вкопанные, одновременно. Их головы были повернуты к деревьям справа от нас, за которыми, как я знал, главная аллея сходилась с нашей.
Мой дядя издал короткий, нечленораздельный крик, в котором сквозило оцепенение предчувствия перед увиденным. В тот же миг по другую сторону деревьев что-то завыло. В этом жутком звуке слышалось наслаждение и своего рода смех. Он то нарастал, то спадал, наполняя ночь утробным наслаждением. Затем вой перешел в хриплое, почти заискивающее поскуливание.
Вой оборвался, и тишина обрушилась на нас; его грязное эхо все еще отдавалось в наших головах. Затем по заледеневшей аллее легко пробежали чьи-то ноги… две ноги.
Мой дядя соскочил с лошади и бросился сквозь деревья. Я последовал за ним. Мы спустились по склону и выбежали на открытое пространство. Единственная фигура в поле зрения была неподвижна.
Жермена лежала, согнувшись пополам, на аллее — сплошное черное пятно на фоне меняющихся красок сумерек. Мы побежали вперед...
Для меня она всегда была скорее загадкой, чем живым человеком. Я не мог не подумать о том, что она умерла так же, как и жила, в традициях домашнего скота. Горло у нее было разорвано.
***
Молодой человек откинулся на спинку стула, испытывая легкое головокружение от собственного рассказа и жара печи. Неудобная реальность зала ожидания, забытая на время повествования, снова сомкнулась вокруг него. Он вздохнул и слегка виновато улыбнулся незнакомцу.
— Это дикая и невероятная история, — сказал он. — Я не жду, что вы поверите в нее целиком. Для меня, пожалуй, реальность ее последствий затмила почти нелепое отсутствие правдоподобия. Видите ли, со смертью бельгийки я стал наследником Флира.
Незнакомец улыбнулся: медленной, но уже не отрешенной улыбкой. Его медовые глаза ярко блестели. Под длинным черным пальто его тело, казалось, потянулось в чувственном предвкушении. Он бесшумно поднялся на ноги.
Молодой человек почувствовал, как острый, холодный страх вонзился в его внутренности. За этими сияющими глазами таилось нечто, угрожавшее ему с пугающей близости, словно клинок у самого сердца. Он вспотел. Он не смел пошевелиться.
Улыбка незнакомца превратилась в хищный оскал. Его глаза пылали жестким и целенаправленным восторгом. Из уголка рта свисала нить слюны.
Очень медленно он поднял руку, обхватил пальцами поля котелка и снял его. Молодой человек увидел: третий палец был длиннее второго.
Показать полностью
1
Глава 8. Мертвое пламя
Пламя продолжало охватывать дом, который погибшая семья делила с двумя ёкаями¹. Периодически были слышны звуки падающих балок и лопающихся стекол. Рин молча сидела рядом. Когда послышались приближающиеся сирены, а в сторону горящего дома начали стягиваться люди, она встала, схватила рукав моей рубашки и потянула за собой. Когда мы отошли достаточно далеко, я спросил:
– Следишь за мной?
– Отчасти. Увидела тебя на фестивале, хотела поздороваться. Ты как раз разговаривал с куском мусора, а потом достал его оттуда и потащил куда-то. Когда я поняла, что это тётин-обакэ², мне стало интересно, что будет дальше, – пожала плечами Рин.
– И как, понравилось? – раздраженно спросил я.
– Не знаю, что там внутри, – кивнула она на горящий дом, – но, судя по всему, там не было ничего хорошего.
Я промолчал. В тишине мы дошли до оживленной части города, где еще ходил общественный транспорт и, несмотря на поздний час, были люди.
– Проводить тебя? – спросила Рин.
– Не надо. А тебя? – спросил я ее.
– Не надо, – она отрицательно помотала головой. – Где мне тебя найти? – делая шаг в сторону, спросила она.
– Книжный у парка Боккэто³, – ответил я, и мы разошлись в разные стороны.
Рабочий день сегодня на редкость насыщенный. С самого утра приходила подруга Химари. Та, которая не умеет признавать ошибки, но может напасть с палкой на нэкомата⁴.
– Ты вообще нормальный? Это вообще-то гостинг⁵! – кричала она размахивая руками. – Что такого должно было произойти, что ты, такой… никакой, бросил Химари, такую идеальную, одну в парке ночью?! А?
– По пути за лимонадом я встретил ёкая, который хотел спасти важную для него семью от важного для него ёкая. Получилось не очень, но он пытался. Я помогал. Получилось не очень, но я пытался. – сказал я.
– Ты точно ненормальный! Без тебя ей будет лучше. И ты ее недостоин. Бедная Химари, постоянно ведется на симпатичных парней с грустными глазами.
– Слушай, я виноват и хочу изв…
– Ни за что не позволю тебе ее снова увидеть! – прервала меня девушка, уже поворачиваясь в сторону выхода.
– Передай Химари, что мне очень жаль. Пожалуйста! – крикнул я ей вслед, на что та лишь громко фыркнула и хлопнула дверью.
Сегодня снова заходили охотники на демонов. Начинающие. Настолько начинающие, что еще учатся в средней школе. Обычно их трое: один в очках и с любопытным взглядом, у второго горят глаза при упоминании ёкаев, а на рюкзаке болтаются две игрушечные катаны, а третья – девочка, которая, как мне кажется, тоже без проблем с палкой на нэкомата пойдет. Сегодня парня с катанами не было. “Болеет”, – грустно поведал мне очкастый друг.
Угадаете, какую книгу малолетние охотники ищут и ждут уже не один месяц? Правильно, бестиарий Ториямы Сэкиена⁶. “Врага надо знать в лицо!” – как-то сказал тот, что с катанами. Где-то я это уже слышал. Тем не менее, последний экземпляр книги забрал студент. Но школьники не унывают, заходят и спрашивают эту книгу так часто, что я мог бы ее уже написать по памяти. И дополнить своим опытом. Только сначала придется научиться рисовать. А это лень.
Было людно:
– А вы прочитали все книги в этом магазине? Тогда как же вы тут работаете, если нет? – расспрашивала девочка лет 6.
– А есть точно такая же книга, но с зеленой обложкой? – уточняла ее мама.
– А можно напечатать эту же книгу другим шрифтом? – интересовался парень с надписью “Wanna play with fonts?”⁷ на футболке.
– А что мне сделать, чтобы написать книгу? – интересовалась женщина с бумажным пакетом из ближайшей пекарни.
Запах выпечки напомнил о том, что я не обедал. А рабочий день уже почти закончился. От этого я был еще более раздражен.
Прямо перед закрытием в магазин влетела Рин.
– Дело есть, срочное. Пошли, – потянула она меня за руку.
– Не смешно. – недовольно ответил я, скинув ее руку.
– А если я скажу, что ты мне нравишься? – посмотрела на меня вопросительно Рин.
– Я не поверю.
– Ладно, я пыталась, – сказала она, грубо схватила меня за плечо и потащила в сторону выхода.
Я сопротивлялся и, кажется, еще чуть-чуть и мы бы подрались, но тут входная дверь открылась и послышался голос:
– Тэцу Катанамичи, я разве так тебя воспитывал? А ну иди и помоги девушке! – с возмущением в голосе сказал дед. – Я в гости, соскучился. – уже мягче продолжил дед в ответ на мой удивленный взгляд. – Но это потом, бегите уже.
Рин не стала ждать, пока я осознаю происходящее, и утянула меня за собой, кивнув деду в качестве «спасибо» на выходе.
Мы сели в машину, и начался мастер-класс по небезопасному вождению с нарушением всех правил дорожного движения. Мы ехали в сторону южной окраины города, в нескольких километрах от которой располагаются сельскохозяйственные предприятия. Рин достала телефон и набрала кому-то. ”Где ты” и “скоро будем” – вот и весь разговор. Не успев положить трубку, она резко повернула налево, на что вслед нам протяжно просигналили чуть ли не все машины вокруг.
– Может, расскажешь, что происходит? – не выдержал и спросил я.
– Покойники стали возвращаться домой и нападать на родственников.
Ну конечно. Я отчаянно вздохнул, но не нашел, что на это ответить.
Девушка затормозила на улице, через дорогу от которой была приличная лесополоса, а за ней начинались фермерские поля. Она достала катану и танто⁸ с заднего сиденья и закрепила на поясе. Неожиданно, но ладно. В кустах, что перед основным массивом деревьев, что-то происходило. Разглядеть было сложно, Рин снова схватила меня за руку. Да сколько можно-то! Неприлично трогать людей без их на то разрешения. Мы довольно быстро добрались до места, где человек в монашеской одежде посохом бо⁹ сражался с двумя… зомби? Монах ловко уложил обоих противников и вогнал им посох с металлическим наконечником одному в лоб, второму в глаз. Заметив нас, он повернулся и начал говорить:
– Ты почти вовремя. Ближе этих к городу никто не подошел, но в лесу, – указал он вглубь деревьев, откуда доносились шорохи, – их достаточно. Сейчас еще не слишком темно, нельзя выпускать их оттуда.
Тут монах перевел взгляд на меня, стоящего позади Рин, и его глаза округлились от удивления.
– Цутому? – недоверчиво спросил я.
– Тэцу? – подозрительно спросил он.
– О, вы знакомы, круто. А теперь давайте займемся делом. – сказала Рин и снова грубо схватила меня за руку и потащила за собой. – Наша задача – не давать зомби выйти из леса и валить зомби. Напомню, чтобы убить, надо повредить мозг. Погнали! – крикнула она и побежала вперед.
Я принял облик оборотня. Вот оно, чувство свободы. И рванул в лес. Было весело. Догнать зомби легко, они медленные. Разорвать зомби легко, они разлагающиеся. Пробить череп чуть сложнее, но у меня же когти и, на крайний случай, челюсть. Кстати, они невкусные. От слова совсем. Я до сих пор с теплом в желудке вспоминаю угря-икути¹⁰. В одном месте мне попалась стайка нежити. Неудобно, что если сильно отбросить зомби в дерево, он разваливается и стекает с него частями. Ищи потом в этой каше голову с мозгом. С криком “Паркур!” я прыгнул, оттолкнулся от дерева и залетел прямо в центр зомби-тусовки. Изобразил что-то типа вертушки (а я прям полный круг выдаю) и начал бойню с тех, кто не упал от моего удара. Может, мне тоже катану надо? А что, чуть более дальний бой, чем в рукопашку. Интересно, это удобно? Дальше в ход пошли те, кто успел подняться. Было не очень удобно драться, стоя в месиве из трупов и частей тел, но я молодец, я справился.
А лесок-то не такой уж и маленький. Не один час мы его обходили вдоль и поперек. Пару раз я пересекался с Рин. Красиво она, вот это вот всякое, с катаной. Я так засмотрелся, что не заметил, как за меня зомби схватился. “Талант, помноженный на практику, это большой талант” – говорил дед. Это точно про Рин.
Мы заметили, что зомби приходят со стороны фермерских построек, которые находятся через большое поле от нас. Они до сих пор по одиночке в разброску шли в нашу сторону. Мы пошли навстречу, по пути избавляясь от них. На территории мы не нашли никого, кроме пары застрявших в заборе зомби, от которых тоже избавились. Было решено разделиться. Я проходил мимо ряда каких-то сараев, когда из одного из них послышался шум. Ручка не поддавалась, и я, приложив силу, практически вырвал дверь. Угадайте, кого я там увидел? Подсказка: кто шарит в некромантии? Это был тот самый нэкомата, который хотел сожрать Химари и ее подругу. Или же убить и воскресить?
Я схватил его за холку и потащил к ребятам. Оказалось, что нэкомата-то у нас фермер. Коровы у него, молоко, мясо. Свое, натуральное, говорил он, спрос есть.
– Что здесь происходит? – спросил Цутому.
– Как что? Фермерское хозяйство, не видишь что ли? – возмущался нэкомата, которому за такой ответ прилетело посохом.
– Причем здесь армия нежити?
– Ты видел, какую зарплату сейчас просят рабочие? Это ж разориться можно! А налоги? А эти бесплатные, управлять ими легко. – говорил нэкомата, не чувствуя своей вины в происходящем.
– У нас трупы кремируют. Где ты их взял? – продолжал расспрос монах.
Нэкомата замолчал и опустил взгляд, на что получил очередной удар посохом.
– Ладно, ладно! У меня знакомый в крематории есть. По пеплу-то родственника не опознаешь. Бартер у нас. Я ему мясо, он мне мертвое мясо. – хихикал он.
Еще один удар посохом от Цутому.
– Что пошло не так сегодня? – спросил он.
– Не заметил, как зомбей стало слишком много, поздно понял, подчистить ряды не успел, а ресурс для манипуляции нежитью у меня ограниченный, оказывается.
– Бестолочь, – выдохнул монах.
– Что делать будем? – спросила Рин.
– Могу сожрать, – с показным безразличием, но тайной надеждой вмешался я.
– Федералам сдадим. – твердо сказал Цутому.
А я вообще-то голодный. Виновника торжества скрутили и монах потащил его обратно к лесу. Напоследок он сказал:
– Трупы собрать и сжечь.
И снова мы с Рин сидим перед “костром”. Скорее грустно, чем душевно, но тем не менее. Можно это назвать романтическим опытом? Перед этим мы три часа собирали трупы и стаскивали их на середину поля. Бензин нашелся у горе-фермера. Костер получился внушительный. С треском, искрами, вонью и копотью. В каком-то смысле теперь жизнь этих людей закончилась как положено, в огне. Насколько мне известно, на душу, предстающую перед судом Эммы, это не влияет, но монахи говорят, что от тела умершего надо избавиться как можно скорее, чтобы душа могла сразу переродиться. Поэтому обращать людей в зомби как-то негуманно.
– Откуда ты знаешь Цутому? – отвлекла меня от мыслей Рин.
– Работали вместе. У тории¹¹, которая была барьером между человеческим и подземным мирами. Через которую ты прошла. – ответил я.
– Прости за тот случай.
– Сам виноват.
– Прости.
– Прощаю.
– Красиво горят, – тихо сказала Рин через некоторое время.
– Очень, – согласился я.
¹ Ёкай – сверхъестественные существа в японской мифологии.
² Тётин-обакэ – оживший бумажный фонарь (цукумогами). Когда старый фонарик трескается и рвется вдоль деревянного каркаса, он обретает форму раскрытого рта.
³ Бо́ккэто – японский термин, описывающий состояние, когда бессмысленно и расслабленно смотришь вдаль, ни о чём не думая.
⁴ Нэкомата – самый опасный тип бакэнэко, и физически они отличаются тем, что у них два хвоста. Это бакэнэко, которые прожили дольше всех, обладают наибольшей мудростью, силой, а также являются самыми злобными. Они устраивают большие пожары, чтобы уничтожить города и поселки, убивая множество людей, а потом контролируют трупы, порабощая их.
⁵ Гостинг (от англ. ghosting; ghost – «призрак») – резкое прекращение отношений без предупреждения и объяснения.
⁶ Торияма Сэкиен – японский художник, основной темой в творчестве которого выступал японский фольклор.
⁷ Wanna play with fonts? англ. Хочешь поиграть шрифтами?
⁸ Танто – кинжал самурая . Похож на маленькую катану.
⁹ Бо – длинный посох из дерева или бамбука, иногда из металла либо обшитый металлом. Используется в боевых искусствах в качестве оружия.
¹⁰ Икути – морское чудовище из японского фольклора.
¹¹ Тории – это традиционные японские П-образные ворота без створок. Обозначают границу между обычным земным миром и священным, сакральным пространством.
Показать полностью
1
Глава 7. Красивая женщина боится огня
Я выставлял книги на стеллаж, успешно игнорируя как саму пыль, лежащую тут отчетливо видимым слоем, так и мысли о необходимости от нее избавиться. Услышав, что открылась дверь, я вышел в зал. Даже ничего не разгромил по пути, что редкость, учитывая, сколько тут пирамид и других шедевров архитектуры из беспорядочно сложенных друг на друга книг.
– Привет! – раздалось мне навстречу.
Передо мной стояла и улыбалась одна из девушек, чуть не ставших жертвами нэкомата¹⁰. На этот раз она была в повседневной одежде, с распущенными волосами вместо пучка и логотипом Bring Me the Horizon¹ на чехле телефона.
– Я этой дорогой с работы возвращаюсь, – продолжила она, – видела пару раз, как ты магазин закрывал. Это же в тебя мы тогда с подругой чуть не врезались, да?
– Твоя подруга считает, что это я в вас чуть не врезался, – усмехнувшись, ответил я.
– Не принимай на свой счет, она готова даже подраться, лишь бы не признавать себя виноватой, – рассмеялась девушка.
– Ищешь книгу?
– Точно! То есть нет, не книгу. Пойдешь со мной на фестиваль? Он пару часов назад начался, тут недалеко. Рабочий день почти закончился, а там фейерверки обещают. Что скажешь?
Фестиваль был в парке неподалеку. Много людей, много шума, много еды и много развлечений. Над аллеями, заполненными прилавками с едой, растягивались гирлянды из цветных флажков и лампочек. Вперемешку с современными декорациями, встречались расписанные фусума² и разных форм норэн³, и, конечно же, куда без традиционных бумажных фонарей.
Обойдя практически весь парк, мы с Химари, так звали мою новую знакомую, решили взять еще еды и съесть ее уже в менее людном месте. Свободная скамейка нашлась в конце главной аллеи. Мы болтали, смеялись, ели. Я узнал, что Химари работает помощником у секретаря директора небольшой строительной компании.
– Я тебе точно говорю, – эмоционально рассказывала она о своем начальстве, – он только прикидывается человеком, а сам – демон! Видимо, посланный меня мучить за то, что я в садике дралась. Или за украденную в магазине шоколадку. Или за то, что родителям врала. И сейчас вру. Да ты хоть знаешь, сколько я гадостей о себе вспомнила, чтобы заставить себя терпеть его хотя бы под предлогом кары небесной? – наигранно нахмурилась она.
– Хладнокровный, помешанный на контроле и, все равно, всегда недовольный? – с улыбкой спросил я, на что она начала активно кивать, – его случайно не Ходзуки зовут?
– Нееееееет, – тянула она.
– А ты представь, что он действительно демон. И стал таким после того, как его принесли в жертву жители его же родной деревни.
– А знаешь, это многое бы объяснило, – рассмеялась она.
Время шло незаметно. Когда стемнело, и 500 мл колы, 300 мл айс-кофе и 400 мл бабл-ти закончились, мы решили, что пришло время лимонада из юдзу⁴. Я подходил к палатке с напитками, когда увидел, что на одном из традиционных бумажных фонарей, висящих над прилавком с якисобой⁵, появился глаз. Мне показалось? Он нарисованный? Мои сомнения развеялись, когда зрачок начал хаотично двигаться в разные стороны, пока не остановился на мне. Через несколько секунд он проморгался, а бумага под ним стала расходиться в форме рта. Значит, все-таки, тётин-обакэ⁶.
Цукумогами⁷ безобидные, подумал я, как вдруг из фонаря, прямо в сотейник с соусом, посыпались искры, а женщина, которая готовила, начала громко ругаться. Она пыталась ухватиться за фонарь, но тот как будто специально раскачивался из стороны в сторону, лишая ее такой возможности. В какой-то момент он сорвался с крючка и почти приземлился в кастрюлю с лапшой, когда я успел его поймать. Я протянул его хозяйке, на что она выставила перед собой ладони и сказала:
– Нет! Весь вечер искрит, все нервы вымотал! Итак ведь почти не светит! Старый бестолковый фонарь! Внучка где-то нашла, принесла и повесила. А как ребенку отказать? Теперь он еще и с дыркой. Зачем он мне? Отнеси в мусорку, помоги уставшей женщине, поможешь ведь? Это вот там, за углом, – она кивком показала направление. – Спасибо-спасибо! – услышал я вслед.
Мусорный контейнер оказался практически полным, поэтому фонарь из него наполовину выглядывал. Надеюсь, не сдует. Я развернулся и пошел обратно, погрузившись в мысли о том, что может взять тайяки¹¹ с шоколадной начинкой к лимонаду? Или к тайяки лучше кофе? Может, все взять? Рук должно хватить…
– Сожгу здесь все! Пожар устрою! – услышал я хриплый голос сзади, когда почти скрылся за поворотом.
Я обернулся на голос и увидел, как тётин-обакэ с прищуренным глазом и кривой ухмылкой стал рассыпать искры. У меня не было никакого желания лишний раз пересекаться с ёкаями⁸, особенно сегодня. Почему нельзя тактично помолчать по пути до мусорки и разойтись? Он же ёкай, дальше сам справится. Но нет, надо угрожать.
– Я знаю, ты меня видишь. Тогда ты смотрел мне прямо в глаз, ты видел! Поможешь мне?
Второй раз за вечер о помощи просят. Я сегодня популярен.
– Мне некогда, – раздраженно ответил я.
В этот момент зажглась какая-то коробка рядом с фонарем. А он сидит и не двигается. Состоит из бумаги и бамбука, а сжечь себя не боится? Глуповат, получается. И откуда они такие берутся?
Я вытащил ёкая и потушил коробку. Тётин-обакэ выглядел довольным. Как кот, которому наконец-то перепало со стола. Только желтый, одноглазый и с рваным ртом, из которого периодически вываливается длинный язык.
– Отнеси меня домой, – прохрипел фонарь.
– Ты забыл, что умеешь летать?
– Еле плетусь нынче, слишком стар стал. Я до утра добираться буду, а так не пойдет, могут люди пострадать, монстр там страшный.
И снова здравствуйте. Сколько ёкаев на квадратный километр в этом городе? Интересно, больше, чем палаток с лимонадом?
– Она же переживать будет, понимаешь? – не унимался он. – А люди они хорошие, честные, считай родные мне.
Ага. А я вот не настолько хороший человек, чтобы срываться по первому зову ёкая, которого вижу впервые. Тем более меня ждут.
– Они же умрут! – тихо сказал он. В его тихом, ставшим как будто еще более хриплым, голосе чувствовались печаль и… страх?
***
Дом, к которому мы пришли, выглядел внушительно. В свете луны и уличных фонарей было видно, что это большое двухэтажное здание в традиционном стиле с изогнутой черепичной крышей, широким выступом над террасой на первом этаже и навесом над балконом на втором. Окна первого этажа были высотой в пол. На втором этаже – два стандартных окна по разные стороны балкона. На боковую сторону дома падала тень большого дерева. У дальнего края террасы просматривались приличного размера кусты.
Но самым впечатляющим было то, что дом был почти полностью опутан паутиной. Она хаотично, как косо намотанный бинт, обвивалась вокруг здания, собиралась в плотные слои на крыше и под балконом, частично закрывая и его, и одно из окон. Выбитая створка другого окна второго этажа болталась на оборванной паутине и покачивалась на ветру. Паутина клочьями свисала с перил балкона, спускалась вниз по стене на крышу террасы и рваными кусками уходила вглубь. Окна первого этажа были разбиты, а на осколках, торчащих из рамы, конечно же, развевались на ветру лоскуты паутины. Входная дверь была наглухо закрыта паутиной. Атмосферно же?
– Заходим? – спросил я.
Тётин-обакэ явно нервничал. Даже огонь внутри него стал беспорядочно колыхаться, иногда почти потухая.
– Только не убивай ее. Пожалуйста…
Мы вошли через разбитые окна на первом этаже. В доме было темно, но я же с фонарем все-таки. Светил он тускло, но лучше чем никак. Вокруг было много паутины, оплетающей предметы интерьера или свисающей сверху. Когда мы зашли в гостиную, на лестнице со второго этажа показалась женщина в традиционном кимоно. Очень красивая. Только вот ее тело в районе пояса переходило в паучье брюшко, а вместо ног у нее было 8 паучьих лап. Тоже по-своему красиво. Дзёрогумо⁹.
Быстро перебирая конечностями, она рванула в нашу сторону. Как она так ловко управляется с таким количеством ног? Кажется, я ей не понравился. Иначе как объяснить, что когда она с рыком бросилась в мою сторону, ее челюсти трансформировались в довольно-таки жуткие хелицеры?
Тётин-обакэ, закрывая меня от демона, вмиг оказался между мной и дзёрогумо. А говорил, что уже не летает. Она застыла перед ним, опустила взгляд и виновато протянула руки, но тут же одернула, почувствовав от фонаря тепло.
Ее лицо снова стало человеческим. Фонарь-ёкай вдруг засветился ярче, тускло, но все же освещая комнату. Я огляделся. Над разбитым стеклянным журнальным столиком, с потолка, вниз головой свисало мужское тело, полностью скрытое плотным коконом из паутины. Из нескольких прорех в его оболочке на осколки стекла падали темные капли, уже образовавшие лужу. В паре метров от книжного шкафа лежала женщина с глубокими, смертельными ранами на груди. Чуть дальше, на полу у шкафа, находилась девочка лет семи. По ее неестественной, сломанной позе становилось ясно, что спастись не удалось никому.
Из глаза тётин-обакэ текли слезы. Я судорожно пытался понять, что чувствую. В реальность меня вернул тихий голос:
– Не надо.
Оказывается, я неосознанно начал превращаться.
– Я все сделаю. Иди. – тихо сказал фонарь.
Я обернулся на выходе, когда заметил, что фонарь погас. В свете луны, проникающей внутрь из не полностью покрытых паутиной окон, я увидел, как дзёрогумо аккуратно прижимала его к себе.
Сидя на тротуаре противоположной стороны улицы, я наблюдал, как отблеск света фонаря-ёкая в окнах темного дома рывками становится все ярче и ярче. Пока не превращается в настоящее пламя. Раздался пронзительный вопль умирающего ёкая. А огонь тем временем распространялся все дальше, постепенно охватывая весь дом.
***
Пока мы добирались, фонарь рассказывал:
– Я служил этой семье много лет. – начал тётин-обакэ. – Когда они въехали в этот дом, меня убрали в кладовку, где под потолком уже жила старая паучиха. Однажды ее чуть не смели вместе с паутиной, но я позволил ей спрятаться в своем бумажном теле. А потом там и остаться. Шли десятилетия, слои пыли продолжали накладываться друг на друга, а мы все это время были рядом. В один из дней моя паучиха обратилась ёкаем. Ты же знаешь, что дзёрогумо становится паук, проживший 400 лет? – вопросительно посмотрел он на меня. – С того дня я ни разу не зажигался.
– Потому что дзёрогумо смертельно боится огня, – сказал я.
– Да, – ответил дух-фонарь.
– Я знал, что она может делать страшные вещи, но она обещала, что не тронет семью. Так мы и жили на чердаке. С тех пор сменились 2 поколения, пока любопытная девочка не нашла меня. – закончил он уже когда мы приблизились к дому.
– И что же сейчас?
– Ей вряд ли понравилось то, что меня у нее забрали.
***
Что это было? Злые и бессовестные ёкаи, ведомые своими эгоистичными желаниями, могут вот так? Как это называется?
А перед Химари-то как стыдно.
Я держал в руке и смотрел на свой амулет. Осталось подождать лет 80, чтобы узнать станет он цукумогами или нет. Я был бы не против.
– А мог бы на фейерверки смотреть. – я повернул голову на звук. – Привет, барсук, – села рядом Рин.
¹ Bring Me the Horizon – это популярная британская рок-группа из Шеффилда, основанная в 2004 году. Коллектив прошел творческий путь от тяжелого металкора до стадионного альтернативного рока, электронного рока и поп-метала.
² Фусума – раздвижные перегородки и двери, которые благодаря деревянной обрешетке и бумаге васи сами по себе являются традиционным декором.
³ Норэн – тканевые занавесы с разрезом, часто украшенные иероглифами или орнаментами, которые вешают в дверных проемах.
⁴ Юдзу – это экзотический цитрусовый фрукт родом из Китая, являющийся гибридом мандарина и ичангской папеды. Плоды имеют бугристую кожицу, по вкусу напоминая смесь грейпфрута, лимона и мандарина.
⁵ Якисоба – жареная пшеничная лапша с овощами и мясом, часто приправленная густым сладковато-соленым соусом.
⁶ Тётин-обакэ – оживший бумажный фонарь (цукумогами). Когда старый фонарик трескается и рвется вдоль деревянного каркаса, он обретает форму раскрытого рта.
⁷ Цукумогами – это класс духов или ёкаев в японской мифологии, которые рождаются из предметов домашнего обихода, инструментов и прочих вещей, если они существуют достаточно долго (обычно 100 лет) и обретают собственную душу или разум.
⁸ Ёкай – сверхъестественные существа в японской мифологии.
⁹ Дзёрогумо – это опасный ёкай-оборотень из японского фольклора, представляющий собой огромного паука, который способен превращаться в прекрасную обольстительную женщину. Обычный паук-кругопряд превращается в ёкая, когда достигает возраста 400 лет.
¹⁰ Нэкомата – самый опасный тип бакэнэко, и физически они отличаются тем, что у них два хвоста. Это бакэнэко, которые прожили дольше всех, обладают наибольшей мудростью, силой, а также являются самыми злобными. Они устраивают большие пожары, чтобы уничтожить города и поселки, убивая множество людей, а потом контролируют трупы, порабощая их.
¹¹ Тайяки – это знаменитые японские вафли или бисквиты в форме рыбки (морского леща) с различными начинками. Тесто выпекается в специальной двусторонней форме до золотистой корочки.
Показать полностью
1
Рефлексия на луну
Никогда бы не подумал, что буду рад видеть рисовые поля. Пусть и ненастоящие. Рис, рис и еще раз рис. За 6 лет ничего не изменилось, будто время здесь так и не сдвинулось с места.
Дед минуту смотрел на меня, а потом заговорил:
– Чего не предупредил? Я бы красную рыбу купил¹. А вдруг бы я уехал куда? Староста вот звонил, хочет в го² отыграться. Представляешь, совсем играть не умеет, я ему даже поддаюсь иногда. – вытирая рукавом влажные от слез глаза, договорил он.
Дед был рад. Я был рад. Кажется, я несколько дней только и делал, что неотрывно смотрел, как он занимается своими делами. Оказывается, я скучал сильнее, чем думал.
Я навестил Ватанабэ сенсея. Он удивительно спокойно отреагировал на мое появление.
– Тэцу Катанамичи! А ты подрос! Зачем пожаловал?
– Извиниться.
Учитель окинул меня оценивающим взглядом и заговорил:
– Прощаю. Но я извиняться не буду, ты сам виноват. Что дальше делать будешь? Слушай, у меня в городе друг есть, – продолжил Ватанабэ сенсей, – у него ресторан свой, там всегда нужны рабочие руки. Возьми вот, – дал он мне визитку, – он хороший парень, из наших. Тоже тут раньше жил, но не выдержал, надоело, говорит, рис да рис вокруг, ничего кроме риса. Есть у вас что-то общее.
Прозвенел звонок. Учитель схватил бумаги со стола и поспешил в сторону классов.
– Удачи, оборотень-барсук. Я в тебя верю! Ну, я побежал, урок начался. И не ешь всех подряд! – услышал я отдаляющийся голос Ватанабэ сенсея из коридора.
– Постараюсь. – ухмыльнувшись, кинул я ему вслед.
Я передал деду привет от, теперь подземного, монаха.
– Это который с амулетом помог? – ткнул он пальцем в сторону кулона. – Ушел он все-таки к своим духам, получается?
– Ага. Чему очень рад. – ответил я.
– А кулон…
– Уже не нужен. – не дал я ему договорить. – Но он мне нравится. Всю жизнь дрался за него, помнишь же.
Пейзаж через дорогу от нашего дома снова выглядит идеальным. Молодые побеги риса в затопленном поле и полная луна в небе. Я стоял и смотрел на свою тень, падающую на воду и сливающуюся с отражением луны. Возможно, я хотел почувствовать что-то сентиментальное, ведь здесь все началось, но, не успел я потеряться в своих мыслях, как лягушка, громко свалившись в воду где-то в тростнике, испортила драматичность момента.
Дед какое-то время ходил, смотрел на меня и вздыхал, а потом не выдержал:
– Ты уедешь, да?
Похоже он понял, что я все не решался начать этот разговор первым.
– Сам говорил, на одном месте даже страдать скучно, – пожал я плечами, отводя взгляд.
– С тобой поеду, – решительно сказал дед.
– Нет, – приглушенным голосом ответил я.
Уходить в подземный мир было проще. Тогда у меня не было возможности попрощаться. А прощаться, как оказалось, тяжело.
***
Как часто вы ходите в книжные магазины? Раз в несколько месяцев? Раз в год? Не переживайте, вы не одни такие, поэтому большую часть моего рабочего дня занимает чтение. Ну и бред эти ваши “Сумерки”.
Вообще-то, у меня, помимо визитки с номером владельца ресторана от сенсея, была бумажка от моего личного мучителя, демона о́ни³. Столько времени вместе провели, как тут было не подружиться. Там был адрес охранного предприятия, где оборотням, по его словам, всегда рады. Ёкаи-то⁴ получается мастера маскировки. Как удобно иметь возможность принимать человеческий облик. Вот у угря-икути⁵ не получилось бы слиться с внешним миром. Разве что прикинуться анакондой в Амазонке.
Еще у меня была наводка от 326-летнего кицунэ⁶:
– В гуманитарном университете есть кафедра философии и культурологии. Там лучшие умы страны собрались. – хвастался он. – Ты думаешь, почему они лучшие? Потому что им сотни лет. За это время все 800 страниц «Критики чистого разума»⁷ можно наизусть выучить. Кант-то, кстати, тэнгу⁸ был. – добавил он. – Скажи им, что ты от кицунэ, который Пауло Коэльо не любит. Соображаешь ты хорошо, как минимум в архиве точно пригодишься.
Но, вот он я, в книжном магазине с огромным количеством книг разной степени древности и огромным количеством пыли. Собеседование я прошел без проблем, спасибо библиотеке ада и, конечно, кицунэ философу. Мои размышления о ваби-саби⁹ в контексте кайдзена¹⁰ оценили по достоинству.
Тут довольно скучно. Из интересного был один студент, писал диплом по японскому фольклору, часто приходил поискать старые книги по теме. Он был в диком восторге, когда нашел второе, дополненное, издание бестиария Ториямы Сэкиена¹¹. Я не стал говорить, что его сборник нечисти довольно скуден, а иллюстрации не всегда правдивые. Вряд ли студенту представится случай разочароваться, поэтому пусть радуется. А еще я ему пару раз подсказал всякого, дак он принес мне свои черновики на проверку. Я б за такое диплом не дал.
Как-то раз, потерявшийся в своих мыслях, я выходил из магазина и практически врезался в двух девушек, которые, судя по офисной одежде и состоянию, праздновали окончание рабочей недели.
– Эй, смотри, куда идешь! – закричала на меня одна из них.
– Да тише ты, – успокаивала ее вторая. – Простите, нам тоже стоило смотреть по сторонам, – она улыбалась, не отводя взгляд, пока подруга не утянула ее за собой.
Что-то обсуждая и громко смеясь, они пошли дальше. А у меня, между прочим, яйца в пакете. Повезло, что не разбил.
Только девушки скрылись за поворотом, как меня чуть не сшиб мужик, который, похоже, очень торопился. Да так торопился, что, выходя из дома, не глядя схватил и надел первое, что было на вешалке. Пальто в +20, серьезно? Вдруг он споткнулся, и из-под пальто вывалился кошачий хвост. А через пару шагов еще один кошачий хвост.
Неужели нэкомата¹²? По идее, это бакэнэко¹³ в максимальной комплектации с бонусом в виде некромантии. Коты-оборотни обычно довольно умные, чтобы охотиться вот так, в открытую. Тем более, за такую самодеятельность в дзигоку ссылают. Я пытался понять, показалось мне или нет, когда услышал крик. А потом к нему присоединился второй. А потом третий. Зачем демон орет на своих жертв в ответ?
Ого, да это же классический злачный переулок! В это время нэкомата одну девушку душил хвостами, а вторую пытался удержать когтями. Желтые глаза бегали от одной жертвы к другой, сам он выглядел нервным то ли от предвкушения, то ли от страха быть пойманным. Неужели настолько голодный?
Я, уже в форме оборотня, схватил и потянул его за хвост. Тот размотался с шеи девушки, уже лежащей без сознания. Ёкай от неожиданности отпустил вторую жертву, и та, оценив глазами происходящее, в ужасе убежала. Растерявшись, злобный кот обернул хвостом мою руку. Длины аж на два оборота хватило. Он добавил второй хвост, когда понял, что одним меня удержать не может. Выяснилось, что и двумя не может. Он потянулся к пожарной лестнице, когда я дернул его за хвосты и отбросил назад. Приземлился он почти на лапы, почти как положено коту.
– Это нейтральная территория. Не мешай! – прошипел он. – Делиться не буду, из-за тебя половина ужина уже пропала, – недовольно фыркнул нэкомата и побежал, как я думал, в мою сторону, но в последний момент он свернул и все же запрыгнул на пожарную лестницу, шустро карабкаясь выше. Я сделал несколько шагов назад, разбежался, оттолкнулся от земли и в два прыжка нагнал его на лестнице. Поймав теперь за холку, я отбросил ёкая в сторону мусорного бака. Видимо, с высоты полет был неприятным, поэтому, нехило ударившись о мусорный бак, он упал на четвереньки и закашлялся. Надеюсь, он сейчас не сдохнет, я обратно вниз не хочу. Демон все не мог перестать кашлять, как… фу… его вырвало комком шерсти. Да ладно? Похоже, кот он и в форме нэкомата кот.
И тут сбежавшая девушка вернулась с палкой наперевес и с криком «А ну иди сюда, скотина!» побежала на нэкомата.
– Сейчас я тебе покажу! – раздался глухой звук удара. – Вот, получай! – еще несколько ударов. – Щас так отделаю тебя, будешь знать, как портить девушкам вечер пятницы!
Звуки ударов и голоса чередовались со страдальческими стонами и повизгиваниями демона. А вы говорите ёкаи жестокие.
– Хватит, сейчас полиция приедет, – послышался голос второй девушки, пытавшейся угомонить подругу. Очнулась, значит.
Ну, сожрать этого нэкомата мне нельзя, а значит, дальше пусть сами разбираются. Удачно сложилось, что жертвы навеселе. Завтра их мысли будут заняты только тем, насколько коррелирует количество выпитого этим вечером с качеством памяти.
Яйца не смогли пережить такой поворот событий, а магазин уже закрылся. Настроение испортилось. Не сердце нэкомата, так хоть омлет бы был. Но нет, два раза за час поесть обломали.
Домой идти не хотелось, поэтому я двинулся в сторону набережной. Река без свечей ощущается непривычно. Неуютно. Как будто никто ни о ком не думает. Хотя, городу это подходит.
Я снова смотрел, как моя тень на воде сливается с отражением луны. Один китайский поэт в своих стихах от одиночества пригласил к себе за стол луну, после чего его собственная тень присоединилась к застолью¹⁴. Мне подходит.
¹ День совершеннолетия – 20-летние молодые люди отмечают праздник, поедая крабовые блюда и красную рыбу, так как красный цвет в Японии – это цвет праздника и удачи.
² Го – древняя стратегическая игра, цель которой – захватить большую часть доски, окружая камнями фигуры соперника.
³ О́ни – большие злобные клыкастые и рогатые человекоподобные ёкаи с красной, голубой или чёрной кожей, живущие в дзигоку, японском аналоге ада.
⁴ Ёкай – сверхъестественные существа в японской мифологии.
⁵ Икути – морское чудовище из японского фольклора.
⁶ Кицунэ – японское мифическое существо, лисица, обладающая сверхъестественными способностями. Может принимать облик людей.
⁷ «Критика чистого разума» – это фундаментальный философский труд Иммануила Канта, опубликованный в 1781 году. В нем мыслитель исследует познавательные способности человека, определяет границы того, что мы можем знать, и отделяет разум от опыта.
⁸ Тэнгу – существа с птичьими чертами лица или длинными носами, властвующие над ветром.
⁹ Ваби-саби – это японская эстетика, основанная на принятии естественной неповторимости вещей, уважении к их старению и стремлении к простоте.
¹⁰ Кайдзен – японская философия или практика, которая фокусируется на непрерывном совершенствовании процессов производства, разработки, вспомогательных бизнес-процессов и управления, а также всех аспектов жизни.
¹¹ Торияма Сэкиен – японский художник, основной темой в творчестве которого выступал японский фольклор.
¹² Нэкомата – самый опасный тип бакэнэко, и физически они отличаются тем, что у них два хвоста. Это бакэнэко, которые прожили дольше всех, обладают наибольшей мудростью, силой, а также являются самыми злобными. Они устраивают большие пожары, чтобы уничтожить города и поселки, убивая множество людей, а потом контролируют трупы, порабощая их.
¹³ Бакэнэко – японская кошка-оборотень, способная обретать человеческий облик и владеть магией.
¹⁴ «В одиночестве пью под луной» – стихотворение поэта Ли Бо эпохи Тан. В нем лирический герой, чувствуя себя оторванным от людей, обращается к луне и собственной тени.
Показать полностью
1
Книгообзор №19
Ночной дозор - Сергей Васильевич Лукьяненко
Со времен Станислава Лема это был самый сложный процесс поиска на просторах этих ваших Интернетов нужной мне обложки. Обычно я, все-таки, стараюсь с отзывами оставлять фото обложки, которая есть у меня. В этот раз пришлось чуть-чуть помучиться
Итак, сюжет повествует нам о борьбе Светлых и Темных. Добра и Зла. Ночного Дозора и Дневного. Сначала даже кажется, что это очередная глупая и наивная история про Черное и Белое, но чем глубже вы погружаетесь в сюжет, тем больше и больше Сергей Васильевич дает понять, что все не так просто, как подается молодым и неопытным Иным. Иные же - это люди с магическим потенциалом, которых вербует одна из сторон, дабы пополнить свои ряды
Сама книга состоит из трех историй, которые составляют цельный сюжет, разве что с разницей во времени от пары недель до нескольким месяцев. Единственное, до чего лично я могу докопаться - так это то, что каждая история является хитрым планом начальника Ночного дозора Москвы. Антон (главный герой), конечно, всегда догадывался в чем соль каждой ситуации, вот только нам об этом рассказывали в последний момент. Особенно в третьей истории. Там я вообще не понял смысла многоходовки и почему все закончилось именно так. Я то думал у нас будет история Энакина Скайуокера
Книга читается легко, слог простой и понятный (хотя, концовки кажутся запутанными слегонца). Я получал от процесса удовольствие и не замечал, как пролетали целые главы, состоящие из нескольких десятков страниц. В общем, минусов минимально, особенно сюжетно (к чему я в последнее время я очень внимателен). Рекомендую ознакомиться с материалом!
7 кастрюль со свиной кровью из 10👻👹🧛🧙
Показать полностью
1