Когда в октябре 1917 года большевики взяли власть в Петрограде, это событие раскололо международное социалистическое движение не на два, а сразу на несколько лагерей, и спор между ними продолжался все последующие годы, во многом определив облик левой политики двадцатого века. Этот спор был не просто тактическим разногласием о том, стоило ли брать власть в данный момент, - он затрагивал самые основания марксистской теории: вопрос о стадиях исторического развития, о соотношении демократии и диктатуры, о роли партии и стихийной активности масс, о судьбе мировой революции. Участниками этой полемики были и старейшие теоретики ортодоксального марксизма, и революционеры, искренне сочувствовавшие русской революции, но тревожившиеся за её судьбу, и собственные соратники большевиков внутри партии, недовольные тем курсом, который принимало строительство нового государства.

Первым и самым резким критиком оказался Карл Каутский, многолетний теоретик германской социал-демократии и один из главных хранителей ортодоксии Второго Интернационала. Ещё до революции, в полемике с Лениным начала века, Каутский придерживался представления о том, что социалистическая революция возможна лишь как результат созревания капиталистических производительных сил и появления многочисленного, организованного и культурно зрелого пролетариата. Россия, оставаясь по преимуществу аграрной страной с огромным крестьянским большинством и слабо развитой промышленностью, в этой логике просто не созрела для социализма: переход к нему силами одной партии означал не движение вперёд по стадиям истории, а попытку перескочить их волевым усилием. В своей брошюре «Диктатура пролетариата» Каутский разворачивал и второй, не менее важный аргумент: само понятие «диктатуры пролетариата», на его взгляд, должно означать не форму правления, а классовое содержание власти, достигнутое через демократическое большинство - через всеобщие выборы, парламент, свободу печати и многопартийность. Превращение же диктатуры класса в диктатуру одной партии и её вооружённого аппарата, разгон Учредительного собрания в январе 1918 года, подавление оппозиционных партий и независимой прессы он воспринимал как измену самим демократическим основам социализма, ради которых, как он считал, и затевалась вся борьба.

Ленин ответил на это в работе «Пролетарская революция и ренегат Каутский», где обвинил бывшего учителя в окончательном переходе на позиции буржуазного либерализма, спрятанного за марксистской фразеологией. С точки зрения Ленина, формальная парламентская демократия в условиях капитализма неизбежно остаётся демократией для имущих классов, тогда как советская власть, основанная на представительстве через производственные коллективы и вооружённый рабочий класс, представляет собой более высокую, содержательно более демократическую форму - демократию для трудящегося большинства, достигнутую через подавление эксплуататорского меньшинства. Этот спор о природе демократии - формальной и содержательной, парламентской и советской - стал, по сути, главной разделительной линией всей последующей дискуссии и в разных вариантах воспроизводился в спорах с другими критиками.

Особое и более сложное место в этой полемике занимала Роза Люксембург. В отличие от Каутского, она была убеждённой революционеркой, давним оппонентом каутскианского центризма и решительной противницей реформизма, а сама дискуссия с Лениным у неё имела куда более давнюю историю: ещё в 1904 году, разбирая ленинскую концепцию централизованной, дисциплинированной партии профессиональных революционеров, она предупреждала об опасности подмены живой самодеятельности масс бюрократическим контролем партийного аппарата, отстаивая взгляд на стихийность рабочего движения и массовую стачку как на главный двигатель революции. Когда грянула Октябрьская революция, Люксембург, находясь в немецкой тюрьме, написала текст, известный как «Русская революция», в котором приветствовала смелость большевиков, взявших на себя историческую ответственность, и резко отделяла себя от каутскианской критики «несвоевременности» переворота. Вместе с тем она выражала глубокую тревогу за конкретные политические решения новой власти: разгон Учредительного собрания она считала тактической ошибкой, лозунг права наций на самоопределение - в её представлении уступкой буржуазному национализму, способной развязать центробежные процессы по окраинам бывшей империи, а земельную политику, передавшую землю в индивидуальное пользование крестьянам, - отступлением от социалистического принципа в пользу мелкособственнической стихии. Но главным её предостережением оставалось другое: подавление свободы печати, упразднение свободных выборов и постепенное стягивание всей власти к узкому кругу партийного руководства она расценивала как путь к перерождению революции, при котором живая инициатива рабочего класса заменяется бюрократическим аппаратом, действующим от имени класса, но фактически независимым от него. Принципиальная разница с Каутским заключалась в том, что Люксембург не отрицала самого права и необходимости революционной диктатуры - она требовала, чтобы эта диктатура оставалась диктатурой класса, осуществляемой через широчайшую демократию внутри самого класса, а не диктатурой партийной верхушки.

Внутри самой большевистской партии аналогичные тревоги в эти же месяцы выражала группа «левых коммунистов» во главе с Николаем Бухариным, к которой примыкали Карл Радек, Валериан Осинский, Александра Коллонтай и ряд других видных деятелей. Поводом для их выступления стал прежде всего вопрос о Брестском мире: левые коммунисты считали подписание сепаратного мира с Германией в марте 1918 года предательством принципа мировой революции и капитуляцией перед империализмом, настаивая на ведении революционной войны даже без регулярной армии, в опоре на партизанскую тактику и массовый революционный энтузиазм. Когда мир был всё же подписан, фокус их критики переместился на внутреннюю экономическую политику: они выступали против привлечения «буржуазных специалистов» на руководящие посты в промышленности, против единоначалия на производстве, против восстановления элементов трудовой дисциплины и сдельной оплаты труда, видя в этих мерах возрождение капиталистических отношений под советской вывеской и постепенное огосударствление, оттеснявшее рабочий класс от реального контроля над производством в пользу растущей хозяйственной и партийной бюрократии. Их позиция была, таким образом, по-своему симметрична позиции Люксембург: и те и другие опасались бюрократического перерождения революции, хотя левые коммунисты делали упор скорее на экономическом, а Люксембург - на политико-демократическом аспекте этой опасности.

Сходные, но более радикальные по форме настроения возникли и за пределами России, прежде всего в Германии и Голландии, где сложилось течение, получившее впоследствии название левого, или советского, коммунизма - его наиболее известными представителями были Герман Гортер и Антон Паннекук. Эти теоретики разделяли восторг перед самим фактом пролетарской революции в России, но из опыта собственных, неудавшихся революционных выступлений в Западной Европе выводили принципиально иную тактическую программу: они отвергали участие в парламентских выборах как форму легитимации буржуазного государства, отказывались от работы в традиционных, реформистских профсоюзах, считая их безнадёжно срощенными с капиталистическим порядком, и противопоставляли партийной форме организации систему фабричных и рабочих советов как подлинно пролетарской формы самоорганизации, не подверженной бюрократизации. Когда эти настроения начали проникать в молодой Коммунистический Интернационал, Ленин ответил на них в 1920 году специальной работой «Детская болезнь левизны в коммунизме», где доказывал необходимость использовать любые легальные возможности - парламентскую трибуну, профсоюзы, временные компромиссы - для расширения влияния на массы, обвиняя левых коммунистов в революционном нетерпении и сектантском отрыве от реальных рабочих организаций.

Особое место в этом созвездии критических голосов принадлежало Георгию Плеханову, основателю русского марксизма и учителю целого поколения российских социал-демократов, включая самого Ленина. Плеханов с самого начала отнёсся к Октябрьскому перевороту с глубоким скепсисом именно в духе ортодоксального исторического материализма: он полагал, что русский пролетариат составляет слишком незначительное по численности меньшинство населения в стране, где подавляющее большинство - крестьянство, и что попытка установить социализм при таких условиях обречена либо на быстрое поражение, либо на превращение в деспотическую диктатуру, лишённую подлинно классовой базы. К числу скептиков примыкали и меньшевики-интернационалисты во главе с Юлием Мартовым, которые, оставаясь марксистами и в целом не желая союза с открытой контрреволюцией, тем не менее настойчиво критиковали красный террор, упразднение независимых судов, разгон оппозиционной печати и фактическую ликвидацию многопартийной советской системы, доказывая, что подлинная власть советов невозможна без свободы для всех социалистических партий, представленных в этих советах.

За всем многообразием конкретных поводов для разногласий - Брестский мир, Учредительное собрание, продовольственная диктатура, использование специалистов, тактика в профсоюзах - стояли несколько по-настоящему фундаментальных теоретических вопросов, к которым раз за разом возвращались все участники этой дискуссии. Один из них касался самой логики исторического процесса: можно ли осуществить социалистическую революцию в стране, не прошедшей полного цикла капиталистического развития, или такая попытка неизбежно обречена либо вырождаться в государственный капитализм под красным флагом, либо держаться исключительно на насилии меньшинства над большинством. Второй вопрос касался природы демократии в переходный период: достаточно ли советской формы представительства и революционного насилия против буржуазии, чтобы говорить о демократии трудящихся, или подлинная пролетарская власть требует сохранения политических свобод, многопартийности и свободных выборов даже внутри революционного лагеря. Третий вопрос - о соотношении партии и класса: должна ли революционная партия выступать дисциплинированным авангардом, ведущим за собой не вполне сознательные массы, или, напротив, главным субъектом революции остаётся самодеятельность самого рабочего класса, а любая форма партийной опеки рискует подменить эту самодеятельность аппаратным контролем. Наконец, четвёртый вопрос касался самой судьбы мировой революции: возможно ли удержать социалистические завоевания в одной, к тому же отсталой стране в условиях капиталистического окружения, или единственной гарантией остаётся скорое распространение революции на промышленно развитые страны Запада, в первую очередь на Германию.

К началу 1920-х годов институциональным итогом этого спора стало окончательное организационное разделение мирового социалистического движения: основанный в 1919 году Коммунистический Интернационал прямо заявлял о разрыве как с реформистским крылом бывшего Второго Интернационала, которое отождествлялось с фигурой Каутского, так и - после полемики 1920 года - с ультралевым сектантством голландско-немецкого образца. Сама же Роза Люксембург, убитая в январе 1919 года во время подавления берлинского восстания, не успела увидеть, как разворачивались дальнейшие события в Советской России, и её осторожная, сочувственная, но тревожная критика осталась во многом пророческой для последующих споров о судьбе революции - недаром её брошюра десятилетиями переиздавалась как левыми критиками сталинизма, так и сторонниками демократического социализма, видевшими в ней первое развёрнутое предупреждение о цене, которую может потребовать революция, лишённая внутренней демократии.

"Сегодня очередную блистательную победу одержал на судебном заседании известный адвокат Владимир Ульянов. Как и всегда, со своим неподражаемым сарказмом, он сумел доказать невиновность ложно обвиняемого в терроризме честного рабочего Петрова Ивана Сидоровича"...

"Планируется визит митрополита Иоанна (в миру Иосифа Джугашвили) в Ватикан. По неподтверждённым данным, митрополит, известный своим неподражаемым чувством юмора, также планирует посетить Венецию и Неаполь"...

"На границе с Румынией в очередной раз пойман известный контрабандист Енох Иегуда, также известный в криминальных кругах, как Генрих Ягода. При обыске обнаружены уже не в первый раз распространяемые им запрещённые в России порнографические материалы"...

"В Петербургском университете состоялась дискуссия между профессором Кропоткиным и профессором Плехановым по поводу теоретических вопросов экономики"..

"В Варшаве состоялась давно уже ожидаемая религиозная дискуссия между кардиналом Бенедиктом (в миру Феликсом Дзержинским) и Джузеппе Джованни Пачелли, в ходе которой Пачелли в очередной раз был уличён в педофилии и своей несостоятельности, как претендента на папский престол".....

"В Москве, известный ранее, как ветеран Великой войны, Ежов Николай Иванович, неожиданно для всех организовал так называемое "Общество по защите сексуальных меньшинств". Ранее господин Ежов неоднократно привлекался по обвинению в сексуальных домогательствах"...

"Господин Луначарский А. В. защитил очередную докторскую диссертацию по богословию. Никоим образом не умаляя заслуг нашего уважаемого Нобелевского лауреата, редакция газеты вопрошает - Анатолий Васильевич, а не пора ли и другим дать дорогу?"......

"Наш корреспондент из Мюнхенской губернии сообщает, что здесь прошла выставка популярного иллюстратора художественной литературы Адольфа Алоизиевича Хитлерова. Восторженные поклонники из относительно недавно вошедшей в состав Империи территории приветствовали любимого художника традиционным баварским приветствием "Хайль"... Клакёры тщетно пытались перебить приветствие жиденьким свистом и вялыми выкриками: "халява" и "халтура", но городовой Мюллеров оперативно препровождал таковых из залы, делая отеческое внушение "селедкою" плашмя".

23 мая!
День свободного соперничества!)

Сегодня проявятся и люди и события, с которыми мы не согласны, но которые вызывают уважение!

Однажды Ленин назвал в разговоре Плеханова  «редиской» -
«Красный снаружи и белый внутри». Здесь намек на меньшевиков, которых в итоге поддерживал Плеханов.
Эту фразу о редиске Виктория Токарева  вставила в сценарий фильма «Джентельмены удачи».

А Сталин сказал о Плеханове, как о «выпавшем из тележки».
Но, составляя свою личную библиотеку, поставил работы Плеханова на пятое место после трудов К. Маркса, Ф. Энгельса, В. Ленина и К. Каутского.

Луна  в Раке!
Человеку не дано знать всё, человек не знает в точности даже своего происхождения...

Счастливое число  - 44
Парадный цвет  - красно-белый
Волшебное слово - редиска
Счастливый символ - ○

Этикетка дня:
Свободное соперничество ведет  к отрицанию соперничества?)