Позвольте представиться: я управляющий поместьем Багшот-парк. Не дворецкий, не камердинер — управляющий. Это значит, что я отвечаю за всё, что происходит между парадной лестницей и задней калиткой. За садовников, за конюхов, за то, чтобы в бальном зале не дуло, а в подвале не сырело. И за то, чтобы его высочество не заметил, что мы только вчера починили ступеньку, которую он изволил сломать на прошлой неделе.

Когда я поступил на службу, дом был ещё деревянным. 1609 год, если вам интересно. Принц Генрих, сын Якова I, заехал сюда поохотиться и заплатил музыкантам фунт стерлингов — я сам вносил это в расходную книгу. Огромные деньги! Такой фунт я платил за год работы простых слуг, врач получал примерно 70. Но его высочеству было угодно проявить щедрость!

Тогда это был всего лишь охотничий домик. Один этаж, несколько комнат, кухня с открытым очагом. Я знал каждый гвоздь, потому что гвоздей было немного. Потом появились шесть малых лож, спроектированных Иниго Джонсом для Карла I — уже к 1633 году. Мне пришлось учиться вести дела с архитекторами. Оказалось, это сложнее, чем с егерями.

Первые перестройки, или Как меня отучали удивляться

В 1766 году Джеймс Пейн взялся переделать дом для графа Элбемарла.

Я тогда впервые столкнулся с тем, что теперь называют «дизайн-проектом». Мистер Пейн присылал чертежи, я их хранил в отдельной папке. Потом пришёл сэр Джон Соун — это уже 1798 год, для герцога Кларенса, будущего короля Вильгельма IV. Он прожил здесь до 1816-го. Я к тому времени уже привык: новый хозяин — новая перестройка. Иногда я думал: может, они нарочно меняются, чтоб мне не скучно было?

При герцоге Глостерском и его супруге, принцессе Марии, дом расширили по плану Джона Нэша. Герцогиня обожала садоводство — её мать, королева Шарлотта, разбила сады в Фрогморе, и дочь пошла в неё. Она создала восьмиакровый цветник к северу от дома.

Ей помогал шотландский главный садовник Эндрю Тауард. Я с ним часто спорил: он хотел редкие деревья, я — чтобы дорожки не зарастали. Потом он уехал в Осборн-Хаус к королеве Виктории, и я остался один. Садовники приходят и уходят, а управляющий всегда на посту.

Красный кирпич и сто двадцать комнат

В 1877 году старое здание снесли. Я стоял и смотрел, как рушатся стены, которые помнил ещё деревянными. Герцог Коннаутский, сын королевы Виктории, заказал новый дом Бенджамину Феррею. Тюдор-готика, яркий красный кирпич, каменные детали, сланцевая крыша, центральная башня. Сто двадцать комнат.

По переписи 1881 года в главном доме жили конюший и двадцать шесть слуг: младший дворецкий, экономка, четыре камердинера, две камер-фрейлины, повар, три кухонные служанки, три горничные, три лакея, паж, швейцар, судомойка и ещё несколько младших. Плюс конюх и семь грумов в конюшнях, двое слуг в одном домике, трое сельскохозяйственных рабочих в другом и один садовник на территории. Я тогда вёл книгу, где записывал, кто когда дежурит. Постоянная текучка: горничная выходит замуж, лакей уходит в армию, повар ссорится с экономкой. Я знал всех по именам, и, честно скажу, иногда это было единственное, что помогало не сойти с ума.

Сад, который рос быстрее дома

Террасы к югу от дома устроили в семидесятых, когда строили новое здание. Глицинии, которые вьются по краснокирпичной подпорной стене, привезли из Японии герцог и герцогиня и посадили здесь в 1888 году. Я получил их в апреле, и садовник — тогда у нас был только один — сказал, что они не приживутся. Прижились. Вьются до сих пор.

Потом появился Итальянский сад с длинным прудом для лилий — это уже 1912 год.

Теннисный газон в тисовой изгороди разбили в 1909-м, когда приезжали кронпринц и кронпринцесса Швеции. Я тогда распорядился выровнять землю и посеять траву так, чтобы мяч не укатывался в кусты. Получилось не сразу.

Бильярдная, бессонница моя

А теперь про мою головную боль — бильярдную. Её отделали резными панелями из сандалового дерева, которые привезли из Лахора. Дизайн готовил мистер Локвуд Киплинг — отец того самого писателя, знаете, «Книга джунглей».

Я тогда принял ящики в порту и следил, чтобы их не повредили при разгрузке. Каждую панель, каждую деталь — всё нужно было пересчитать, сверить с описью, разместить в сухом месте. А потом приехали мастера и начали монтировать. Я не спал год.

Но результат того стоил: бильярдная в Багшоте считалась одной из лучших в Европе, если не считать той, что построил германский император в Потсдаме. И там был кий из чёрной слоновой кости с ручкой в фут длиной из двадцатичетырёхкаратного золота. Подарок индийских принцев. Герцог им не играл — только показывал гостям.

Война, капелланы и табличка у пруда

Герцог умер в 1942 году, и дом реквизировали под нужды армии. Сначала здесь был штаб-колледж Женского вспомогательного территориального корпуса. В нём служила младшим офицером будущая королева Елизавета — тогда ещё принцесса.

Потом, в 1946-м, король Георг VI передал дом Королевскому армейскому капелланскому департаменту. Капелланы жили здесь до 1996 года.

Именно они оставили у пруда табличку: «Пожалуйста, не ходите по воде». Я сначала не понял — думал, это инструкция для садовников, чтобы не чистили пруд раньше времени. Оказалось, шутка. Оригинал исчез, когда капелланы уезжали, но копию позже изготовили и подарили принцу Эдварду. Она там до сих пор.

Что осталось

Сегодня Багшот-парк — частная резиденция. Здесь живут принц Эдвард и Софи, герцог и герцогиня Эдинбургские, с 1999 года. Для публики дом закрыт, фотографий интерьеров мало.

Я понимаю почему: частная жизнь есть частная жизнь. Но иногда, проходя по террасе мимо глициний, которые я помню ещё ящиками, я думаю: этот дом пережил стольких хозяев, столько перестроек, столько слуг и капелланов — и всё ещё стоит. Красный кирпич, сланцевая крыша, сто двадцать комнат.

А я всё ещё здесь. Управляющий. Вечный. Если вам интересно, как выглядит бильярдная изнутри, — не спрашивайте. Я не скажу. Профессиональная тайна. Но могу намекнуть: сандаловое дерево пахнет до сих пор.

Викторианская Англия, 1883 год. Туман стелился по земле, словно сам воздух был соткан из чужой печали, и сквозь него едва проступали очертания поместья Корво — мрачного, угловатого, будто нарочно построенного так, чтобы отбрасывать слишком длинные тени. Именно сюда в поисках работы пришёл Томас Харт, молодой садовник с мозолистыми руками и глазами, ещё не успевшими привыкнуть к темноте.

Он был беден, измучен дорогами и холодом, и когда экономка мадам Корво предложила ему место, Томас не стал задавать лишних вопросов. Его задача была проста: ухаживать за розами, которые славились на всю округу. Говорили, что их аромат способен заставить человека забыть собственные грехи, а цвет лепестков — повторять оттенки закатов, которых никто никогда не видел.

В первый же день Томас понял: сад мадам Корво был не просто садом. Это был храм, возведённый во имя красоты, и красота эта казалась почти нечеловеческой. Розы были повсюду: вдоль аллей, у фонтанов, на террасах. Но самые роскошные бутоны росли там, куда почти не доходил дневной свет, — на старом закрытом кладбище в глубине поместья.

Старое кладбище в глубине поместья Корво охранялось тяжёлыми коваными воротами, которые давно обросли цепким ядовитым плющом. Здесь, среди покосившихся известняковых надгробий и безымянных склепов, туман казался особенно густым — он лениво перекатывался между могилами, пахнущий сырой землей и чем-то неуловимо сладким, приторным, от чего у Томаса с непривычки начинала подступать тошнота к горлу.

Но именно здесь, в вечном полумраке под сенью старых плакучих ив, розы мадам Корво цвели с какой-то яростной, болезненной силой. Их бутоны были огромными, размером с кулак взрослого мужчины, а лепестки имели глубокий, почти чёрный, багровый оттенок — цвет свернувшейся крови.

В первый же вечер, когда сумерки окончательно поглотили поместье, Томас взял садовые ножницы и отправился срезать увядшие листья. Работая среди могил, он обратил внимание на странную деталь: земля на кладбище не была сухой или песчаной. Напротив, она казалась жирной, рыхлой и маслянистой, будто ее непрерывно поливали каким-то раствором. Стоило Томасу вогнать лопату в один из холмиков, как из-под дёрна послышалось влажное чавканье.

А ночью Томас проснулся от странного звука.

Из окна его маленькой каморки над флигелем открывался вид на старый погост. Накинув пальто, молодой садовник прильнул к стеклу. Сквозь молочную пелену густого тумана по главной аллее кладбища двигался силуэт. Это была сама мадам Корво. На ней было тяжёлое чёрное платье, а лицо скрывала густая кружевная вуаль. В руках вдова несла серебряное ведро.

Томас затаил дыхание. На его глазах хозяйка поместья остановилась у самой роскошной, высокой розовой лозы, оплетавшей старинный склеп. Она не срезала цветы. Медленно, с каким-то благоговейным трепетом, мадам Корво наклонила ведро.

Сквозь ночную тишину Томас отчетливо услышал, как на землю с густым, липким шлепком полилась тёмная жидкость. По комнате садовника, несмотря на закрытые рамы, мгновенно пополз тяжёлый, удушливый, тошнотворно-сладкий запах. Это не был аромат роз. Это был запах сырого мяса и застоявшейся крови. Мадам Корво поливала свой цветник тем, что ещё недавно было живым.

Вдруг хозяйка замерла. Словно почувствовав на себе чужой взгляд, она медленно повернула голову в сторону флигеля. Томас в ужасе отшатнулся от окна, упав спиной на жёсткий матрас. Сердце колотилось в самые ребра, а в темноте каморки ему казалось, что аромат багровых роз Корво начинает проступать прямо сквозь щели в потолке, заполняя его лёгкие липким, удушающим страхом.

Кладбище было обнесено высокой кованой оградой, а ворота запирались на тяжёлый замок. Томас быстро заметил, что экономка мадам Корво носит ржавый ключ от него на толстой цепочке у своего пояса, никогда не оставляя без присмотра. Погост оставался запретной зоной для любого живого существа, едва солнце опускалось за горизонт. Но удушливый, приторно-сладкий шлейф, тянувшийся от закрытых надгробий, словно невидимыми нитями манил молодого садовника, не давая ему спать.

Однажды ночью, когда луна висела над мрачным парком как холодное, слепое око, Томас проснулся в своей каморке. В тишине поместья он услышал странный звук. Это был не плач птицы и не завывание ночного ветра. Это было ритмичное, мерное падение тяжёлых капель. Звук шёл из-за глухой кладбищенской ограды.

Превозмогая липкий страх, Томас накинул пальто и выскочил на улицу. Двигаясь вдоль чугунных прутьев, он понял, что ворота заперты. Не раздумывая, он ухватился за холодный металл, перелез через высокую ограду и бесшумно спрыгнул на жирную, влажную землю.

Томас осторожно пробрался между покосившимися надгробиями, прячась в густых тенях плакучих ив. И там, среди старых, заросших мхом могил, он увидел мадам Корво.

Хозяйка поместья стояла над одной из самых старых насыпей в длинном чёрном платье. Её обычно аккуратно собранные седые волосы теперь были распущены и жуткими волнами падали на плечи. В руках вдова держала массивный серебряный сосуд, покрытый старинной чеканкой.

И она не поливала цветы водой.

Из серебряного горлышка на тёмную землю плотной, вязкой струёй лилась густая алая жидкость. Кровь. В лунном свете она казалась абсолютно чёрной. Мадам Корво при этом не выглядела безумной или испуганной. Напротив, её бледное лицо было спокойным, почти благоговейным, словно она совершала священный, давно привычный обряд.

Она медленно наклонилась, аккуратно провела тонкими пальцами по нежным лепесткам самой крупной, налитой багрянцем розы. И бутон, к ужасу Томаса, заметно вздрогнул от этого прикосновения. Цветок начал медленно раскрываться гораздо шире, будто жадно впитывал тепло её рук. Лепестки имели глубокий, почти черный оттенок, но в самом центре раскрывшегося цветка мерцал странный, неестественный свет. Словно внутри бутона пряталась капля живого огня.

Томас замер за каменным крестом, боясь сделать даже самый короткий вдох. Сердце бешено колотилось в груди, отдаваясь стуком в висках.

В этот самый момент мадам Корво внезапно подняла голову. Её холодный взгляд медленно скользнул по туманному кладбищу, и на мгновение Томасу показалось, что она смотрит прямо на него. Но вдова лишь повернулась обратно к пульсирующим бутонам и просто тихо произнесла в пустоту ночи:

— Они должны цвести. Иначе дом падёт.

А потом она развернулась и бесшумно ушла в сторону особняка, оставив после себя только резкий, бьющий в нос запах железа и удушливо-сладкий аромат багровых роз.

На следующее утро экономка, миссис Гроуз, встретила Томаса на кухне флигеля. Её ледяной, немигающий взгляд, казалось, прошивал молодого садовника насквозь. Она стояла неподвижно, сложив руки на поясе, прямо поверх тяжёлой связки ключей.

— Вы были ночью на кладбище, — сказала она. Ее голос был сухим и монотонным, как стук маятника старинных часов.

Томас хотел солгать, но липкий, холодный страх мгновенно перехватил дыхание, и слова просто застряли в горле. С трудом сглотнув, он выдавил:

— Я… я слышал странный звук. Подумал что это грабители...

Экономка медленно покачала головой, и в тусклых глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на жалость. Она сделала шаг ближе, и Томас почувствовал, как от её старого чёрного платья пахнуло могильной сыростью.

— На этом кладбище никто не бывает, Харт, — тихо, почти шёпотом произнесла она. — Никто, кроме мадам. И тех, кто перестает быть полезным.

Она резко развернулась и ушла, оставив Томаса стоять посреди пустой кухни. Только в эту секунду страшное, леденящее осознание наконец поразило его ум. Пазл, который он не решался сложить с самого первого дня прибытия в поместье наконец собрался воедино.

Он вспомнил рассказы местных жителей в трактире. Слуги в этом проклятом особняке исчезали. Повар, который внезапно начал жаловаться, что у всей еды в доме появился странный привкус железа. Юная горничная, которая слишком много совала свой нос куда не следует и расспрашивала других слуг о закрытом погосте. Молодой конюх, который однажды сдуру прямо в лицо мадам Корво ляпнул, что её великолепные розы пахнут смертью. Все они пропали без вести. Их вещи оставались в комнатах, и никто в поместье больше никогда не задавал о них вопросов.

Томас почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Земля на кладбище… Кровь в серебряном сосуде, которой мадам поливала свои цветы, не принадлежала животным. Розы Корво питались кровью тех, кто посмел узнать их тайну. И она не собиралась останавливаться.

Вечером того же дня, едва добравшись до своей каморки после изнурительной работы, Томас замер у порога. На его покосившемся деревянном столе лежал прямоугольный желтоватый конверт.

Дрожащими пальцами парень надорвал плотную бумагу, насквозь пропитавшуюся ароматом тех самых роз — приторным, липким, сладким до тошноты. Запах въедался в кожу пальцев, заполнял комнату и, казалось, парализовывал волю. Внутри лежал листок бумаги. На нём была выведена всего одна короткая фраза:

«Не ищи ответов там, где растут цветы».

Подписи не было. Но он и так знал, кто был автором этого послания. Томас бросил взгляд на окно. Наступала глухая ночь. Туман снаружи стал настолько плотным, что полностью скрыл землю, и из серой пелены торчали лишь верхушки надгробий старого кладбища.

Из темноты за закрытым окном, со стороны погоста, донёсся едва различимый звук. Словно десятки огромных бутонов одновременно начали с тихим треском раскрывать свои лепестки, требуя новой порции крови. Замок на воротах больше не казался защитой. Пришло осознание - ограда была построена для того, чтобы никто из находящихся внутри поместья не смог сбежать наружу. Томас похолодел.

Нужно было бежать. Найти способ выбраться из поместья. Томас уже понял, что свежая порция земли на закрытом погосте готовится именно для него, и эта мысль выгнала остатки сна из его головы. Но первобытный страх требовал ответов. Перед тем, как навсегда покинуть это проклятое место, он должен был узнать, с каким именно кошмаром столкнулся.

Втайне от миссис Гроуз он разыскал старого дворецкого, мистера Брума, который доживал свои дни в заброшенном крыле особняка, куда давно не заглядывали слуги. Дворецкий был тяжело болен, истощен и почти слеп. Когда Томас коснулся его плеча, старик вздрогнул и из его иссохшего рта вырывался свистящий хрип. Он говорил так, будто стены имели уши. Его голос был еле слышным, испуганным шёпотом. Старик то и дело судорожно оглядывался, поглядывая на тени, пляшущие по углам комнаты.

— Это проклятие, парень, — прохрипел старик, вцепившись костлявыми пальцами в руку Томаса. — Древнее, тёмное колдовство. Много лет назад покойный муж мадам Корво заключил страшную сделку. Он до безумия, до исступления хотел сохранить ускользающую красоту своей жены. И ради этого он призвал в наш мир первобытную силу, которая питается человеческой кровью.

Дворецкий зашелся в сухом, удушливом кашле, но не отпустил руку садовника.

— Теперь каждая багровая роза в этом саду — это чья-то душа. Украденная и запертая в бутонах. Самые роскошные, самые крупные цветут именно там, на старых могилах, где проливается кровь её жертв. А мадам… не верь своим глазам, парень. Она вовсе не хозяйка этого дома, а его вечный пленник. Все эти годы она поддерживала сделку и поила землю на погосте человеческой кровью. Потому что если проклятые розы увянут, весь этот дом поглотит то, что живёт прямо под ним.

— И что же там живёт? — спросил Томас, чувствуя, как по спине пробежал ледяной пот, а в носу снова застоялся приторный аромат роз. — Что находится под землёй?

Дворецкий лишь медленно покачал головой, и его слепые глаза расширились от запредельного ужаса.

— То, что не имеет человеческого имени, — прошептал он, и его голос сорвался на хрип. — То, что любит гробовую тишину и тёплую кровь.

Томас резко отшатнулся, и в его голове наконец выстроилась финальная жуткая картина. Он — следующий в очереди. Садовник был молод, полон сил, и его горячая, чистая кровь могла дать ненасытным розам новый, яркий всплеск нечеловеческой красоты. Бежать нужно было прямо сейчас, пока ночной туман окончательно не отрезал дорогу к спасению.

В ту же ночь Томас услышал, как розы поют. Это был глухой, утробный шёпот, проникающий глубоко в кости, парализующий волю и заставляющий сердце биться в такт с чем-то невероятно древним, чуждым и холодным. Звук рождался не в воздухе — он вибрировал в самом черепе, поднимаясь сквозь подошвы его ботинок. Песнь звала его, лишая способности мыслить рационально.

Словно в глубоком трансе, Томас вышел в сад. Сквозь туман, стоящий плотной белой стеной, пробивалось жуткое фосфоресцирующее сияние. Добравшись до кованой ограды погоста, садовник замер, объятый первобытным страхом.

Все розы на закрытом кладбище раскрылись одновременно. Вопреки любым законам природы, сотни огромных багровых бутонов распахнули свои лепестки навстречу бледной луне. Их края мелко дрожали в такт подземному шёпоту, а воздух вокруг стал настолько густым и липким от запаха разложения, что каждый вдох давался Томасу с болью.

И тогда из тумана между надгробиями появилась мадам Корво.

На этот раз в ней не осталось прежнего ледяного аристократического спокойствия. Её распущенные седые волосы стояли дыбом, а в глубоких глазницах горел странный, холодный огонь. Когда она заговорила, голос её прозвучал как многоголосое, рокочущее эхо чего-то гораздо более древнего. Это был голос силы, обитающей в глубине не знающего света подвала под фундаментом старого особняка.

— Ты знаешь, Харт, — произнесло существо в чёрном платье. — Ты разворошил гниль этого дома. И теперь ты должен стать частью его вечной красоты.

Она медленно двинулась к Томасу, не касаясь ногами земли, и протянула массивный серебряный сосуд. Он был наполнен густой человеческой кровью. На её поверхности отражался мертвенный пульсирующий свет дьявольских роз.

— Накорми их, садовник, — пророкотало эхо. — И ты будешь жить здесь вечно. Твои руки будут ухаживать за этим садом, а твоя собственная кровь будет питать эти чудесные цветы день за днём, пока ты сам не иссохнешь и не станешь одним из них. Дом требует новую душу.

Томас в ужасе отшатнулся, спиной ударившись о холодный чугунный прут ограды.

— Нет! — закричал он, сжимая кулаки. — Я не стану! Я не буду проливать кровь ради чудовища!

Мадам Корво уродливо, неестественно широко улыбнулась, обнажив бледные дёсны. Но в этой улыбке не было ни капли человеческого тепла — лишь торжество голодного хищника.

— Томас, — прошептали в унисон сотни раскрывшихся бутонов. — Ты пришёл в этот дом. Ты срезал увядшие листья и утаптывал землю над их телами. Ты помогал расти. Ты уже стал частью этого сада. Просто не хочешь признать этого.

В этот самый момент из глубоких, непроглядных теней между могилами начали появляться фигуры. Это были не бесплотные призраки и не живые люди. Из земли поднималось нечто, сотканное из тумана, тишины и могильной гнили. Их очертания уродливо расплывались и менялись как отражение в грязной воде. Томас с замиранием сердца узнал в них пропавших слуг. Фигура старого повара, тонкий силуэт горничной... На их лицах не было глаз, вместо них зияла пустота, из которой росли молодые стебли.

Безмолвные мертвецы двинулись прямо к Томасу, вытягивая костлявые, покрытые шипами руки.

Ужас окончательно отрезвил его разум. Парень развернулся и бросился бежать. Он мчался напролом через проклятый сад, продираясь сквозь цепкие, хлещущие по лицу кусты, сбивая тяжёлые багровые лепестки, которые падали на землю вокруг его сапог точь-в-точь как капли густой крови. Казалось, весь сад ожил: лозы стремительно извивались, пытаясь ухватить его за щиколотки и утащить вниз, туда, где просыпалось нечто.

Томас добрался до главных ворот. Он изрезал ладони в кровь, хватаясь за острые пики и перемахнул через высокую кованую ограду, с размаху рухнув на жёсткую, каменистую дорогу за пределами поместья, вскочил и побежал прочь, не оглядываясь.

Он бежал сквозь туман, пока лёгкие не начало разрывать от нехватки воздуха, а ноги окончательно не отказались служить. Томас упал прямо на грязную ночную дорогу, далеко за чертой проклятых земель Корво. Он лежал в грязи, задыхаясь, дрожа всем телом и судорожно сжимая свои израненные, пахнущие сладким ароматом роз ладони. Он спасся. Но глубоко внутри он знал: запах железа и этот приторный аромат багровых бутонов теперь останутся с ним до самого конца его дней.

Томас добрался до ближайшего промышленного городка, затерявшегося в дыму и копоти фабричных труб. Ему казалось, что грохот ткацких станков, запах угля и вечная городская суета смогут заглушить воспоминания о поместье. Но он чувствовал: это не конец. Розы мадам Корво никогда не отпускали тех, кто соприкоснулся с их тайной.

Каждую ночь, едва его голова касалась жёсткой подушки в дешёвой съёмной комнате, ему снились одни и те же цветы. Багровые бутоны колыхались в тумане, они шептали его имя сотнями голосов и настойчиво звали его вернуться назад.

Пробуждение не приносило облегчения. Однажды утром, распахнув глаза от собственного крика, Томас подошел к окну и замер от ужаса. На сером пыльном подоконнике его каморки, куда никогда не заглядывало солнце, лежал одинокий, идеально свежий багровый лепесток. Но самое страшное ждало его, когда Томас посмотрел в треснувшее зеркало, висящее в прихожей. Из глубины, прямо сквозь его собственные зрачки, смотрели чужие, остекленевшие глаза пропавшего конюха, в которых застыл немой, предсмертный крик.

Отчаявшись Томас бежал к местному констеблю, пытался говорить с газетчиками, шептал правду священнику в полутёмной церкви. Но люди лишь крутили пальцами у виска и качали головами. Для всего округа мадам Корво была святой женщиной и великой благодетельницей. Набожный лавочник с пеной у рта доказывал Томасу, что именно целебный аромат её роз прошлым летом спас от неминуемой смерти чахоточного ребенка. Никто в этом сером мире не хотел слышать о пролитой крови, сделках с безымянными силами и живых тенях. Кошмар Томаса оставался только его кошмаром.

Кольцо безумия сжималось всё плотнее. Однажды утром парень проснулся от того, что его каморка была буквально наполнена знакомым ароматом. Его собственные руки… мозолистые, огрубевшие руки садовника насквозь пахли розами. Этот запах въелся под ногти, пропитал саму кожу. Томас в ужасе поднес дрожащую ладонь к лицу и сделал вдох.

В ту же секунду реальность фабричного городка треснула и осыпалась. На долю секунды ему показалось, что он снова стоит в самом сердце заброшенного погоста, среди шевелящихся багровых кустов. Прямо над его ухом, удушливо и ласково, рокочущее эхо мадам Корво прошептало:

— Ты всё равно вернешься, Томас. Красота требует жертв. Рано или поздно земля заберет своё.

Садовник с силой зажмурился, до боли сжал кулаки, ломая ногти о собственные ладони, и сквозь слёзы прошептал в пустую комнату:

— Никогда. Слышишь? Никогда!

Но проклятый сад мадам Корво уже пророс глубоко в его подсознание, пустив свои невидимые корни в его мысли и сны. И теперь каждый раз, когда Томас закрывал глаза, он с нарастающим безумием видел, как огромные багровые розы медленно раскрываются в темноте, словно голодные рты, готовые поглотить его целиком.

Томас написал письмо. Он потратил на это всю ночь, сжигая последний огарок свечи в своей душной каморке. Его пальцы сводило судорогой, но он упрямо выводил на бумаге слово за словом, выплёскивая весь ужас, что сжигал его изнутри. Он описал всё: скрытое за чугунной оградой кладбище, серебряный сосуд с кровью, безликие фигуры из тумана и страшные слова старого дворецкого. Томас запечатал конверт, но не стал ставить подпись — его имя больше не имело значения. Ранним утром, пока город ещё спал, он оставил это послание у порога местной церкви. Он сделал это без особой надежды, но с тайной молитвой о том, что когда-нибудь его найдет человек с чистым сердцем, прочитает и поверит. Человек, который не побоится заглянуть за красивый фасад поместья.

А сам Томас ушел на север. Он бежал в суровые, бесплодные земли, где каменистая почва была покрыта лишь бледным лишайником и колючим серым мхом. Туда, где не было садов. Он бежал от цветов и от удушливого приторного запаха, который неотступно преследовал его по пятам словно проклятая тень. На севере, среди ледяных ветров и голых скал, его измученный разум наконец обрел покой.

Но покой этот был хрупок. Иной раз, в тихие предзакатные вечера, когда ветер внезапно менял направление и приносил откуда-то из далёких южных земель едва уловимый знакомый аромат, Томас замирал. Он бросал работу, выпрямлялся и подолгу прислушивался к движению воздуха, бледнея на глазах.

В такие мгновения ему казалось, что там, за сотни миль отсюда, в туманной глубине старого поместья, багровые розы всё ещё поют свою леденящую кровь песню и ждут его возвращения.

Шепчут его имя...